Work Text:
Мир припал на брюхо, как волк в кустах,
Мир почувствовал то, что я знаю с весны –
Что приблизилось время Огня в Небесах,
Что приблизился час восхождения чёрной Луны.
Итачи вели по коридору мимо бумажных сёдзи, за которыми угадывались чёрные силуэты людей, обрисованные светом ночников.
Он топал вслед за отцом, одетый в праздничное кимоно. Оно было хоть и неудобное и непривычное, но намного приятнее на ощупь, чем повседневная одежда. Красивое и яркое, расшитое цветами и ветвями яблони на фоне тёмно-синего шёлка.
Мимо по обе стороны тянулись белые стены, расчерченные на квадраты бамбуковыми перекладинами. Отец казался молчаливее обычного и ощущался беспричинно «неуютным». Итачи запрокинул голову: отец и так был очень высоким, а сейчас выглядел огромным, словно великан из сказки… Итачи споткнулся, едва не выскользнув из своих гэта, но неожиданно ощутил поддержку отца, сжавшего его ладонь.
Остановившись у очередных сёдзи, тот выпустил руку сына; они оба разулись и вошли в пустое помещение. В центре его на высоком шесте в плошке с ароматным маслом горел огонь, на полу лежали три красные, словно спёкшаяся кровь, подушки. По боковым стенам висели моны Учиха – веером для раздувания огня.
Присев на одну из подушек, Фугаку замер, подавая пример. Итачи повторил его движения, готовый к длительному сидению на коленях и стараясь лишний раз не вертеть головой. Это у него уже вполне хорошо получалось – быть спокойным, внимательно-аккуратным и послушным.
Когда его взгляд упал на третью подушку, сёдзи напротив них отодвинулись, и внутрь вошла женщина.
Глаза Итачи распахнулись, он даже приоткрыл рот от удивления.
За все свои три с половиной годика, уже заполненных изучением техник и кланового этикета, он ни разу не видел настолько красивой женщины. Он вообще видел их крайне мало, и в основном все они были стары, некрасивы и очень суровы.
Сев на третью подушку, предварительно расправив низ кимоно и подтолкнув его под колени, незнакомка поклонилась Фугаку: глубоко, но без какого либо самоуничижения, и тепло улыбнулась Итачи, что повергло его в изумление. Ему никогда не улыбались. Никогда не улыбалась женщина, столь красивая женщина. Никогда – так тепло.
– Здравствуй, Итачи-кун.
– Здравствуйте, – не по-детски серьёзно произнёс Итачи, хотя сердце его ухнуло в пятки, и голос едва не задрожал.
– Итачи, – важно произнёс Фугаку, – это Микото. Твоя мать.
Итачи замер. Мать? Что такое мать?
– У тебя достаточно хорошие успехи, поэтому я решил позволить вам видеться. Надеюсь, ты не размякнешь и оправдаешь мои надежды. Надежды своего клана.
Итачи в тот вечер показалось, что в черноте комнаты, где была заперта его душа, взошла луна. Она не просто освещала его, но и разговаривала с ним – с ним, а не с кем-нибудь ещё! И во все последующие дни Итачи мог трогать эту луну в отражении лужи, когда падал, или воды, когда сбегал к речке, представляя себе, какая она на ощупь на самом деле…
Я когда-то был молод - так же, как ты.
Я ходил Путем Солнца – так же, как ты.
Я был Светом и Сутью – так же, как ты.
И был Частью Потока – так же, как ты!
Но с тех пор, как Она подарила мне взор
Леденящие вихри вошли в мои сны
И все чаще мне снились обрыв и костер
И мой танец в сиянии чёрной Луны
Я готов был собакой стеречь ее кров
Ради счастья застыть под хозяйской рукой
Ради права коснуться губами следов
Мне оставленных узкою, легкой стопой.
Когда Итачи исполнилось семнадцать, у него погиб очередной напарник. Какие бы профессионалы не работали на Акацки, случалось всякое…
Через неделю после того, как Итачи остался один, его вызвал к себе Лидер. Учиха шёл заученной дорогой, знакомыми скучными коридорами, проходя мимо десятка дверей. В воздухе слышалось потрескивание горящего масла в лампах и шелест плаща, по стенам, словно в испуге, дрожали тени.
При ходьбе широкие и длинные рукава плаща покачивались, и прохладная шёлковая подкладка, словно кошка языком, касалась кожи запястий, ладоней, пальцев. В таких рукавах было хорошо прятать руки, складывая печати, чтобы противник не мог предугадать следующее дзюцу. Удобно прыгать, так как ноги не стесняло ничего: плащ был широкий и застегивался лишь до талии. Майка и штаны из тонкой шерсти спасали от холода и жары. А алые с белой окантовкой облака на чёрном фоне напоминали ему о мире Цукиёми. Практичность, удобство и своеобразная эстетика униформы его вполне устраивала.
Остановившись у нужной двери, он выдержал паузу и постучал. Вошёл, спокойный и безучастный, как луна на небе – по-другому здесь ему было не выжить, – поклонился. И замер. Не оглядываясь по сторонам, но уже бессознательно «считав» расположение предметов обстановки – «ничего не изменилось» – и наличие кого-либо ещё, помимо главы Акацки. В полукруглом зале стояли лишь три кресла, белых и жёстких, словно высеченных из слоновой кости, в одном из которых сидел Пэйн и читал свиток. Остальные кресла пустовали…
Пэйн, напоминающий мраморное изваяние на троне, бросил на Итачи холодный и неживой взгляд, махнул рукой. В свете одинокого ночника на большом пальце его руки блеснул перстень с иероглифом «ноль».
– Войди.
Дверь в стене за его спиной отворилась, и в комнату ступила женщина. Поклонилась – глубоко, но без какого либо самоуничижения, и тепло улыбнулась Итачи.
Практически все члены Акацки умели улыбаться: безумно, насмешливо, едва заметно и иронично, злобно или издевательски – не важно, но умели. Кроме Итачи и, может быть, Пэйна (но рядовые члены организации считали, что у Лидера просто до сих пор не было повода). Поэтому никогда не улыбающийся Учиха отталкивал и держал в напряжении больше, чем его шаринган. А для самого Итачи улыбочки нукенинов были отвратительной грязью и подделкой. Единственную настоящую улыбку – улыбку матери – и свою он потерял, когда ушёл из Конохи.
Сердце Итачи неловко ударилось о рёбра.
– Мама?
– Нет. Твоя будущая напарница, Итачи. Здесь, в Акацки, родственные связи значения не играют. Главное – наша цель. Для тебя она теперь просто – Микото.
– Микото…-сан.
– Здравствуй, Итачи-кун.
Итачи знал, что у луны есть оборотная сторона, которая никогда не отражается в глади воды.
Но в тот день луна не просто взошла на небе и позволила прикоснуться к себе.
Она наконец показала своё второе лицо.
Ведь в этом мире мне нечего больше терять
Кроме мертвого чувства предельной вины
Мне осталось одно - это петь и плясать
В затопившем Вселенную пламени чёрной Луны