Work Text:
Она не чувствует рук.
Сегодня самый важный день в ее жизни, а она не чувствует рук.
Это все из-за мантии, конечно; слишком туго обтягивает плечи. Она поняла это, впервые надев свое одеяние. Нежное и шелковистое, как серебряная пряжа, и болезненно стягивающее плечи и грудь. Слишком знакомое ощущение.
(Она совсем еще девочка, может быть, лет двенадцати. Чопорно сидит на мягком, обитом дорогой изумрудной тканью кресле. Она проводит рукой по яркой ткани, ощущая богатство, исходящее от каждого волокна. Ее собственная грубая, тошнотворно-розовая одежда, кажется, сама шарахается от такой роскоши.
Каждый шов напряжен настолько, что, кажется, сейчас лопнет. Она очень злилась на маму, впервые втиснувшись в мантию и рассматривала себя в зеркале, которое коротко присвистнуло. Мама великолепно знает, какой размер она носит, тогда как же она могла поступить настолько неразумно перед такой жизненно важной встречей.
Мама насмешливо кривит губы. Ты, должно быть, ошибаешься, дорогая. Это нужный размер. Может, будь ты стройнее, мантия тебе бы и подошла. В конце концов, мужчин не привлекают женщины такого размера.)
Но она нашла себе мужчину из такой элиты, которую мама не могла представить даже в самых смелых мечтах. Богатый и красивый, уважаемый и вселяющий страх. Остался еще один шаг, и еще один — и она будет принадлежать ему. И телом и душой.
Одна светлая кудрявая прядка выбивается из сложной прически и ложится поперек лба. Она шевелит онемевшими руками, одним пальцем за другим. Она не должна паниковать. Мама наблюдает за ней. Она должна высоко держать голову, смахнуть непослушную прядку с глаз. Она — женщина, небогатая и неуважаемая, но в достаточной мере женщина, чтобы стать собственностью мужчины.
Он по-прежнему выглядит как мальчишка. Все дело в светлых волосах — светлых, как у новорожденного ребенка. Обычно они темнеют с возрастом до какого-нибудь более правдоподобного оттенка.
Но он не правдоподобен с ног до головы. Такой угловатый, холодный и проницательный. Он пронзит ее сердце и заморозит кровь в жилах.
(Она стоит у двери и дрожит от резкого ветра. Появляется домовой эльф и проводит ее в огромную гостиную, где ждет ее он, холодный, далекий и безупречно официальный. Он почти незаметно кривит губы.
Она опускает дрожащие руки по бокам, мучительно понимая, как мантия собралась на бедрах. Она не будет отдергивать ее. Не здесь.
Встает его отец и берет ее за потную ладонь, провожая до кресла, напротив которого сидят его жена и сын. Она с благодарностью склоняется над подносом с деликатесами, принесенным еще одним домовым эльфом — только поменьше. Что ж, допрос того и гляди начнется.
Светловолосая женщина, сидящая между сыном и мужем, улыбается и говорит, что она выглядит очаровательно.)
Она останавливается, отчаянно стараясь не шататься на острых каблуках. Мама стоит с одной стороны — скривившись даже в такой важный день; с другой стороны — тонкий ледяной столб, синяя мантия колышется от небольшого ветерка, лицо отрешенное и бесстрастное. Она чувствует, что не может сдвинуться с места.
Он хватает ее руку, надевает на палец серебряное кольцо с голубым камнем. Первое ледяное прикосновение к ее светлой коже.
И наконец, улыбка. Мама довольна.
Она не чувствует кольца на пальце. Чертова мантия — она разорвет ее клочья, когда этот день закончится. Она мельком думает о девушках в белых платьях, изящных, как лебеди, о поднимаемой фате, нежных поцелуях, музыке и танцах. Он ударит ее, если узнает, о чем она думает. Магглам нельзя завидовать.
Ее свадьба будет чистой формальностью. Рукопожатия и кивки. Сделка.
(Теперь старше. Ей пятнадцать. Высокая, неуклюжая, немного голодная. Перед глазами пляшут звезды, когда она пытается сосредоточиться на мужчине и женщине, которые выходят из комнаты. Ее мать и его отец.
Его здесь нет. Ей даже не приходит в голову задуматься: а где он? Разумеется, у него есть дела поважнее. Но его мать сидит рядом с ней, предлагает чай и печенье. Ты так бледна, дорогая. С тобой все в порядке? Если ты нервничаешь, я тебя прекрасно понимаю.
Светловолосая женщина придвигается ближе. Два заговорщика, тщательно избегающие ушей, которые, несомненно, в любой момент могут вырасти на стенах. Я тоже не получила предложения. Все было решено заранее, когда я еще не знала об этом.
Она тревожно ерзает на стуле. Воздух становится тяжелее и гуще. Они не должны это обсуждать.
Кривая, но какая-то интимная улыбка. Может быть, нам стоит пройтись по магазинам за мантией. Уверена, мы найдем что-нибудь подходящее.
Гнев на маму бурлит внутри нее. Хочется кричать. Но она просто выдавливает улыбку в ответ.)
Мама не целует ее на прощание. Мама не сжимает ее руку и не обнимает. Когда они уходят, она машет ей рукой. Точнее, отмахивается.
«Может быть, — думает она, — я больше не увижу эту женщину».
Даже в Имении холодно. Без хозяина в нем тихо и пусто, в его же присутствии оно преображается. Но она странно спокойна — она ведь так привыкла к пустоте.
Его постель ледяная. Текучие шелковые простыни серебрятся так же, как ее свадебный наряд; бушующий океан пронзительной боли, будто ее разрывают напополам. Даже охваченный страстью, он холоден. Теперь она по праву принадлежит ему. Она теперь его.
А потом он засыпает. Жестокая ложь: во сне его лицо становится ангельским. Она соскальзывает с кровати и крадется на цыпочках по холодным темным коридорам. Двери сделаны из резного темного дерева, высокие и неприступные.
Светлые волосы, такие светлые, как у новорожденного ребенка, рассыпались по темной подушке. Странно, но руки хозяйки этого ледяного дворца обнимают ее очень тепло и нежно. Нежные губы целуют ее шею. Ее тело охватывает пламенем.
Мама получила то, что хотела. Она тоже.
Ей больше необязательно называть ту женщину мамой.
Конец