Work Text:
— Доброе утро, Гин-сан!
От Саччан едва уловимо пахло жасмином и жимолостью, а форменное сестринское платье высоко открывало ноги в паутинчато-легком нейлоне чулок цвета мокко.
— Твоя форма с каждым днем все короче, — заметил Гинтоки, влезая в рукава белого халата. — Вид, знаешь ли, уже не для больницы.
— Это комплимент? — Саччан бросила игривый взгляд из-под очков и, отвернувшись к зеркалу, принялась тщательно водить по губам кисточкой блеска.
Гинтоки хмыкнул, поправил галстук и закрепил на груди бейдж.
Ему шел тридцать второй год, и у него была трехкомнатная квартира (свежий ремонт и неплохой вид из окна) и леворульный «мерседес» (не очень практично, но считается престижным). Он не надевал одну и ту же рубашку два дня подряд, его костюмы всегда были идеально отглажены, галстуки прекрасно сочетались с пиджаками, а носки туфель от Prada матово мерцали на свету. Несмотря на молодость, он уже успел заработать репутацию великолепного врача, и его прочили в новые светила кардиохирургии.
Гинтоки любил свою работу и входил в число тех счастливчиков, которые не просыпались каждое утро рабочего дня с ощущением предстоящей каторги и проклятьями в адрес босса на устах. Он пересекал порог клиники не позже 7.30, а к восьми утра начинал обход палат, радуя пациентов свежим видом и доброжелательной улыбкой.
Сегодняшний день исключением не был. Гинтоки взглянул на часы. До восьми было еще пятнадцать минут.
— Ночью девочку привезли, — сказала Саччан, поправляя накрахмаленный чепчик. — Вип-палата. Принимал Хаттори, но, скорее всего, поручат тебе. Слышала, что она дочка китайского посла, но по-японски вроде говорит неплохо. Результаты предварительного осмотра на столе.
— Китайского посла, говоришь? Какая честь.
— Ты ведь у нас почти знаменитость, Гин-сан, — улыбнулась Саччан.
Гинтоки взял со стола тонкую папку-скоросшиватель, неторопливо пролистал.
— Кагура, значит.
— Меня зовут Саката, — представился Гинтоки, медленно и разборчиво произнося слова. — Приятно познакомиться. Я твой лечащий врач.
— Ага, — отозвалась пациентка, не отрывая глаз от огромного плазменного экрана на противоположной стене.
Милая девочка, подумал Гинтоки.
Нет, она действительно выглядела очень мило. Белокожая, с тонкими чертами лица и длинными ресницами, похожая на старинную коллекционную куклу китайского фарфора.
Но можно ведь на пару минут и оторваться от телевизора. Ох уж эти нынешние дети.
Гинтоки щелкнул авторучкой — он часто заполнял так паузы в разговоре.
— Тебе нужно будет сдать анализы и пройти некоторые процедуры, чтобы уточнить диагноз. Сарутоби-сан все тебе объяснит и во всем поможет.
— Можно просто Саччан, — прощебетала та, сияя профессиональным дружелюбием.
Кагура наконец отвернулась от экрана и, смерив Саччан взглядом с ног до головы, спросила:
— А у вас тут все медсестры одеваются как в порнофильмах?
Гинтоки моргнул. Надо отдать Саччан должное: на ее лице не дрогнул ни один мускул. Впрочем, железные нервы — необходимое требование к любому работнику медицинской сферы, так что Гинтоки тоже решил не обращать на это внимания и продолжил:
— Вижу, ты неплохо себя чувствуешь, но если вдруг ощутишь недомогание, сразу же сообщи об этом. Пока оставляю тебя на попечение Саччан, а мне нужно будет связаться с твоими родителями и…
— С папой, — сказала Кагура, снова отворачиваясь к телевизору.
— Что? — переспросил Гинтоки.
— У меня только папа, — пояснила она. — Хотя все равно разговаривать надо не с ним, а с секретарем. Мой папа очень занятой человек.
— Вот как.
Гинтоки внимательно посмотрел на девочку, полулежавшую на широкой кровати среди снежно-белых подушек. Кагура и так была невысокая и худенькая, как многие дети с пороками сердца, а на фоне этой кровати казалась еще меньше. Рядом на тумбочке лежали небрежно брошенные наушники, айпад, брендовое розовое портмоне и дорогой смартфон с кучей разномастных подвесок.
По телевизору шел какой-то концерт.
— Тебе нравится слушать энка? — с любопытством спросил Гинтоки.
Кагура повернула голову, и он в первый раз посмотрел ей в глаза.
— Да, я люблю энка, — ответила она, и в ее голосе, кажется, появилось какое-то воодушевление. — Когда люди поют энка, они поют своей душой. Я и в караоке всегда только энка пою.
— Интересно. Подросткам обычно нравится более… современная музыка.
— Это все стереотипы, — Кагура махнула рукой и, потянувшись за пультом, увеличила громкость. — Это повтор вчерашнего гала-концерта. Меня забрали в больницу, и я его пропустила.
Мужчина лет сорока, одетый в вычурное кимоно, пел с экрана об опадающих лепестках роз, просил иногда писать ему письма, обещал, что никогда не забудет, и простирал свободную от микрофона руку куда-то вперед; со стороны зала слышались аплодисменты и — когда певец делал особенно печальное лицо и протягивал руку еще более выразительно — всплески ликующего крика.
Гинтоки слушал только радио в машине и поэтому не мог оценить, душой поются энка или нет, но все равно улыбнулся.
— Хорошо, не буду тебя отвлекать.
Кагура не соизволила оторваться от экрана.
— Вот так дочка дипломата, — заметила Саччан, выйдя за Гинтоки в коридор. — Стерва малолетняя. Медсестра из порнофильма? У меня просто красивые ноги.
— Не кипятись, — усмехнулся Гинтоки. — Правда глаза колет.
Саччан чувствительно ткнула его локтем в бок.
— Нигде не сказано, какой длины должна быть юбка.
— Ну-ну, — Гинтоки потер ушибленное место и преувеличенно поморщился. — Не обращай внимания. Переходный возраст и все такое.
Саччан вздохнула.
— Да уж… Ладно, и не таких видали. Куда ее вести?
— Как обычно. ЭКГ, рентген, ультразвук, а там посмотрим.
Саччан шутливо приставила правую ладонь ко лбу.
— Будет сделано, сэр.
Гинтоки включил телевизор и закурил.
— Хочешь пива? — крикнула Саччан с кухни.
Гинтоки прикинул и решил, что одну бутылку можно.
С Саччан они вместе работали уже четыре года, последние полтора из которых состояли в отношениях. Серьезных или нет? Ну как сказать… Иногда Гинтоки задумывался о том, что, если они начнут жить вместе, им придется постоянно видеть друг друга и дома, и на работе, и по дороге на работу, а еще ходить за покупками вдвоем и, может, даже носить одинаковые футболки. Саччан же никогда не заговаривала на тему «что с нами будет дальше», но теперь у нее по всему дому стояли пепельницы, хотя она не курила.
— Держи.
Она протянула ему запотевшую бутылку «Асахи» и присела рядом, поджав одна ногу под себя.
— Кажется, ты не в настроении.
Гинтоки удивленно скосил на нее глаза.
— Почему ты так решила?
— Просто так.
Он отпил глоток и переключил канал.
— Да нет… Секретарь этот. «Господин посол в ближайшее время никак не сможет приехать», «саммит в Киото»… Раздражает.
— Странно. Обычно ты не говоришь дома о работе.
Шел вечерний выпуск новостей, и ведущий начал разговор о том самом саммите в Киото. Гинтоки снова надавил на кнопку пульта и наткнулся на мыльную оперу из разряда тех, что рьяно обсуждают пенсионерки. В кардиологическом отделении пенсионерок было много, и они каждый день собирались в одной палате смотреть и комментировать этапы развития сложных отношений между очередными Ромео и Джульеттой в исполнении симпатичных мальчиков и девочек из рекламных роликов косметических фирм. Галдеж, который при этом поднимался, не уступал уровню шума в среднестатистическом спорт-баре во время трансляции финального матча чемпионата мира по футболу, а с недавних пор армия любителей телевизионного мыла пополнилась на одну маленькую, но, как оказалось, очень голосистую китаянку.
— Я вам точно говорю, они окажутся братом и сестрой! — со знающим видом говорила Кагура.
Гинтоки глядел на нее и думал, что первое впечатление бывает обманчивым.
— Вот только не говорите мне, что у нее нашли рак и ей осталось жить полгода, — Кагура презрительно качала головой, и среди пенсионерок поднимался одобрительный гул.
Вначале Кагура показалась Гинтоки замкнутой и даже нелюдимой. Как он понял позже, дело было в том, что он прервал ее во время просмотра телевизора. Кагура очень быстро стала любимицей всего отделения, даже Саччан уже не обижалась на шутки в свой адрес — кажется, они ее даже умиляли.
Когда Гинтоки сказал Кагуре, что ей предстоит операция, у нее не расширились испуганно глаза, не побледнело лицо, не задрожал голос — она просто кивнула и сказала:
— Понятно.
— Такие операции проводятся довольно часто…
— Знаю, — перебила она. — Я уже в интернете посмотрела.
К ее некоторой беспардонности Гинтоки уже привык, поэтому улыбнулся и развел руками.
— Ну, раз знаешь, то мне добавить нечего. Рад, что у тебя такой позитивный настрой.
— Оперировать ведь будешь ты?
— Да.
— Значит, все нормально. Про тебя я тоже в интернете прочитала.
Она вставила в уши блестящие пуговки наушников и, расположившись поудобнее, уставилась в экранчик своего айпада.
А после этой фразы — «значит, все будет нормально» — Гинтоки вдруг осознал, что хочет сделать для нее что-нибудь. Что-нибудь такое, чтобы она радостно захлопала в ладоши, рассмеялась, прижала руки к груди в приятном удивлении.
Но секретарь каждый раз сообщал в телефонную трубку идеально построенными фразами и хорошо поставленным голосом, что «господин посол никак не сможет приехать». Даже разрешение на операцию он забрал и привез обратно уже подписанным, так что с отцом Кагуры Гинтоки не то что не увиделся — он ни разу даже по телефону с ним не поговорил.
Гинтоки злился и не мог выкинуть это из головы. И как-то так получилось, что Кагура стала занимать в его мыслях больше места, чем остальные пациенты, хотя ему как врачу было неловко это признавать.
Кагура была немного странной. Интересной. Например, она обращалась к нему на «ты» и совершенно не употребляла в разговоре с ним никаких уважительных форм. Можно было подумать, что она не настолько хорошо владеет языком, но с пенсионерками из соседних палат она общалась гораздо вежливее. Кстати, о языке. Кагура говорила по-японски с легким акцентом, и ее речь почему-то навевала Гинтоки мысли о героинях мультфильмов. Еще он постоянно видел ее со суконбу во рту. Он никогда не думал, что кто-то может есть столько суконбу.
— …О чем задумался?
Саччан изящным движением перетекла ближе к нему, и ее бедро коснулось его ноги.
Пока Гинтоки погружался в свои мысли, пиво стало слишком теплым, чтобы его допивать. Он поставил бутылку на низкий стеклянный столик.
Дома Саччан любила носить просторные футболки. Ворот у таких футболок часто сползает в сторону, открывая нежную кожу плеча или очертания ключиц, и это выглядит чертовски сексуально.
Саччан потянулась за пультом и выключила телевизор.
— Вы с Саччан встречаетесь?
Кагура была чуть более тактичной, чем упавший на чью-то голову кирпич.
Гинтоки кашлянул.
— Почему ты так решила?
— У нее запоминающиеся духи. От тебя иногда тоже ими пахнет.
Гинтоки несколько смутился, будто его в чем-то уличили. Раз даже четырнадцатилетняя девочка пришла к такому выводу, страшно представить, какие слухи ходят среди взрослых пациентов. Особенно тех, что женского пола.
Но Кагура сама вывела его из столь щекотливого положения.
— В меня сегодня засовывали эту штуку… каре…
— Катетер, — подсказал Гинтоки.
— Да. Катетер. Но было совсем не больно. Правда, теперь придется целый день лежать в постели.
Кагура закинула руки за голову, помолчала, обдумывая что-то, и спросила тихо и как будто неуверенно:
— Значит, мне будут резать грудь, да?
— Нет. В твоем случае можно обойтись без этого… Это будет похоже на катетер, как сегодня.
Гинтоки улыбнулся и, слегка наклонившись, потрепал ее по голове.
— Не переживай. Все будет хорошо.
— Эй, что ты делаешь?
Кагура оттолкнула его руку и села.
— Я же не ребенок! И вообще, кто сказал, что я переживаю?
— Ладно, прости, — Гинтоки виновато приподнял руки. — Конечно, ты не переживаешь. И как я, дурак, умудрился такое ляпнуть.
— Ну, может, и переживаю… самую малость, — насупилась Кагура. — Совсем чуть-чуть. Кто угодно бы переживал… О! Начинается!
Из динамиков телевизора полилась вступительная мелодия очередной мелодрамы.
— Ну, я пойду, — сказал Гинтоки.
— Заходи еще, как освободишься. А то мне скучно целый день торчать в палате.
Кагура на секунду оторвала взгляд от экрана и помахала ему рукой.
После работы Саччан предложила поужинать в каком-нибудь ресторане. Видимо, потому что сегодня она надела новое платье — как всегда, очень короткое и очень облегающее. В больнице она носила туфли без каблука, а по окончании рабочего дня неизменно вставала на головокружительно высокие тоненькие гвоздики, которые называла «шпильками», и становилась почти одного роста с Гинтоки. Когда они шли куда-то вместе, ее ладонь обычно лежала на сгибе его локтя, и на них оглядывались прохожие: наверное, они хорошо смотрелись вместе.
Вечерний Шинджуку сверкал ярким неоном реклам и подсветкой зданий. Когда Гинтоки помогал Саччан выйти из машины, на него пахнуло нежным ароматом ее духов. Оказывается, он настолько привык к этому запаху, что практически не обращал на него внимания. За те годы, что они знакомы, Саччан ни разу не поменяла свои духи, и прозрачная, едва заметная дымка цветочного парфюма стала уже ее частью — такой же, как длинные волосы, родинка под глазом и изящные щиколотки.
Они хорошо вписывались в антураж иллюминационных созвездий Токио, пульсировавшего, как огромное сердце. Они были словно маленькие частицы перекачиваемой им крови: молодые, со вкусом одетые, приехавшие ужинать в дорогой ресторан на шикарной машине с эксклюзивными дисками, сверкающими хромом.
Гинтоки вдруг захотел оказаться дома, поесть лапшу быстрого приготовления и лечь спать.
— Знаешь, от меня пахнет твоими духами, — сказал он, пододвигая для Саччан стул.
Она вопросительно приподняла брови.
— Кагура так сказала, — пояснил он. — Спросила, не встречаемся ли мы.
Саччан, наклонив голову, загадочно улыбнулась.
— Ревнует, значит… Ну, тут нет ничего удивительного. Девочки-подростки часто влюбляются во взрослых мужчин. Например, в своих учителей. В ее же случае это оказался привлекательный врач.
Гинтоки фыркнул.
— Что за ерунда. Ей всего четырнадцать лет.
— В четырнадцать лет все девочки считают себя женщинами. Разве ты не знал? И к тому же формально она уже достигла возраста согласия.
Гинтоки чуть не поперхнулся. Тут вопрос не в том, знал он или не знал. Скорее, он никогда об этом не задумывался. Молодые, успешные, популярные среди противоположного пола и психически здоровые мужчины не интересуются такими вещами.
Саччан посмотрела на него и, не выдержав, рассмеялась.
— Гин-сан, видел бы ты себя со стороны! Не надо так нервничать. Ты уже решил, что будешь заказывать?
Гинтоки вздохнул с облегчением. Кагура была слишком сложной темой для разговора.
Ночью он долго не мог заснуть. Ворочался туда-сюда, скидывал подушку на пол и подбирал ее снова, комкал в ногах одеяло, а сон все не приходил. Наверное, все из-за слишком острой китайской еды. Промучившись почти час, Гинтоки решил, что дальше лежать и смотреть в потолок смысла нет — только голова заболит.
Саччан, наверное, обиделась. Он пробормотал, что устал, довез ее до дома и поехал к себе. Она ничего не сказала, но догадаться было нетрудно, учитывая, как резко чеканили шаг ее каблучки по лестничной площадке.
Он чувствовал себя виноватым, но ему правда хотелось побыть одному, покурить, подумать, выспаться, наконец. А раз заснуть теперь не получалось, оставалось только курить.
Город за окном жил своей жизнью.
Вид ночного мегаполиса был для Гинтоки своеобразным «очистителем мозгов» и действовал на него примерно так же, как созерцание чистого горного ручья на ушедшего от мирской суеты монаха. Сверкающий подсветкой город словно висел в черной пустоте, наполненный движением и кажущийся при этом абсолютно статичным, и это противоречие рождало в груди Гинтоки какое-то странное чувство, почти дзэн. И мысли текли, не ограниченные рабочими проблемами и построением планов на выходные, и всплывали в голове образами — то смутными, словно сквозь целлофановый пакет, а иногда яркими и четкими, как в объективе профессионального фотоаппарата.
Гинтоки знал этот город как свои пять пальцев: он провел здесь всю свою жизнь, и было время, когда он мог бродить по лабиринту улиц сквозь хмель дешевого алкоголя до самого утра. Тогда, лет двенадцать назад, он носил потертые кожаные куртки и истрепанные в бахрому джинсы, много дрался и влюблялся — каждый раз навсегда. А потом повзрослел, взялся за ум, переоделся в костюм, начал зарабатывать деньги, как миллионы других людей до него, обзавелся различным движимым и недвижимым имуществом — атрибутами человека, добившегося успеха в жизни. Годам к тридцати пяти он, возможно, женится, купит какой-нибудь минивэн, чтобы ездить на семейные пикники или в Диснейленд с детьми. А выйдя на пенсию, найдет себе хобби вроде вырезания трубок, сёги или сочинения хокку.
Это был хороший жизненный план.
Но иногда — в вот такие бессонные ночи — в голову приходили идеи, которые в него не вписывались. Например, записаться в Красный Крест или организацию «Врачи без границ» и уехать на Африканский рог.
Или влюбиться так, чтобы без памяти.
Видимо, это кризис среднего возраста.
Гинтоки тихо рассмеялся и аккуратно затушил сигарету.
После операции лежать в большой палате в полном одиночестве, наверное, не очень весело.
Поэтому Гинтоки сидел рядом с Кагурой, несмотря на то что формально рабочий день закончился почти два часа назад.
— Сегодня мне снилось, что я летала с феями, — произнесла Кагура. — У меня были прозрачные крылья, и я летала и смеялась. И вокруг кружилась золотая пыль. Как в мультфильме про Питера Пэна.
Она взглянула на Гинтоки и улыбнулась.
— Я хочу тебе кое-что сказать. Только шепотом. Наклонись ко мне.
Гинтоки наклонился.
— Ближе, — сказала она.
Он послушно наклонил голову еще ниже, почти чувствуя тепло ее дыхания на своей коже.
Сухие губы мазнули поцелуем по щеке.
Гинтоки медленно выпрямился. Кагура смотрела ему в глаза — глубоким, серьезным взглядом.
— Ты не очень удивлен, — отметила она.
— Я ожидал чего-то… подобного, — с заминкой сказал Гинтоки.
— Вот как. Значит, ты знаешь.
Гинтоки попытался подобрать какие-нибудь слова, которые были бы сейчас к месту, но в голову ничего не приходило.
— Когда меня выпишут? — спросила Кагура, отворачиваясь.
— Возможно, уже через несколько дней. Соскучилась по дому? — отозвался он, чувствуя себя слегка неловко от осознания того, что испытал облегчение при переходе на другую тему.
Кагура потянулась за телефоном, нажала на кнопку, подсветив экран.
— Включи-ка телевизор.
Он поискал глазами пульт, который обычно лежал на тумбочке, а теперь почему-то оказался на низком стеклянном столике у окна. Пришлось встать и идти за ним.
— Седьмой канал, — подсказала сзади Кагура.
И через пару секунд, пока он нажимал кнопку включения и семерку, тихо добавила:
— Спасибо… за операцию. И за то, что посидел со мной. Я хочу побыть одна.
Конец фразы слился с бодрой рекламой куриных ножек, но Гинтоки все прекрасно расслышал. Он аккуратно положил пульт на кровать у руки Кагуры, попрощался и вышел.
И почему-то потяжелело в груди от ощущения неправильности всего происходящего.
По дороге домой он намотал лишних кругов, съездил зачем-то на автомойку, хотя был там вчера, а потом, заехав на свое место в паркинге, заглушил двигатель, уронил голову на руль и застыл.
Из этого положения его вывел телефонный звонок. Гинтоки вздрогнул от неожиданности и вытащил рассыпающийся трелями стандартной мелодии мобильник из кармана.
«Хиджиката», — высветилось на экране.
Он подумал и нажал кнопку ответа.
— Выпить хочешь? — Хиджиката, как обычно, обошелся без приветствий.
— Ты где? — отозвался Гинтоки.
— В забегаловке кварталом ниже твоего дома.
Забегаловка оказалась спорт-баром «Нью-Йорк», в котором крутили старые записи сумо. Хиджиката обнаружился за угловым столом.
— Пьем в будний день? — спросил Гинтоки, садясь напротив него, и зашарил по карманам. — Черт, сигареты в машине оставил.
Хиджиката бросил на стол нераспечатанную пачку.
— Что-то случилось? — поинтересовался Гинтоки, закуривая.
— Нет. Устал просто.
— Я тоже.
Гинтоки и Хиджиката были знакомы довольно давно: учились на одном потоке, когда-то вместе шатались по клубам, ходили на бейсбольные матчи и драться. Сейчас они виделись реже: стало не до клубов и не до бейсбола, но периодически выпивали в компании друг друга и иногда даже ездили на рыбалку. Кто-то даже считал их лучшими друзьями — правда, ни один из них никогда не называл второго другом.
— Что пить будем? — спросил Гинтоки.
— Мне все равно.
— Виски?
— Давай. Только пожрать чего-нибудь тоже закажи, я еще не ужинал.
— Зато уже выпил, — хмыкнул Гинтоки.
Хиджиката, откинувшийся на спинку дивана, вяло махнул рукой.
— Банка пива не в счет.
— Ладно. До такси, так и быть, дотащу.
— Посмотрим, кто кого потащит.
— Ну-ну. Давай поспорим. Кто проспорит, в следующий раз платит за двоих.
— Ловлю на слове.
Виски с суши шло неплохо. Правда, очень быстро било в голову. Гинтоки слушал про то, как Хиджиката сегодня несколько часов по кусочкам собирал чью-то ногу, но с трудом улавливал слова: мысли почему-то уносились в большую палату, где мерно бормотал телевизор, а худенькая девочка с алебастровой кожей не отводила взгляда от экрана.
— Слушай, — перебил он Хиджикату. — Хочу у тебя кое-что спросить.
Тот недовольно нахмурился, но замолчал и уставился в ожидании.
Гинтоки покрутил в руках зажигалку, собираясь с мыслями, которые, как назло, не желали оформляться в слова.
— Знаешь, в последнее время мне кажется, будто со мной что-то не так.
Хиджиката фыркнул.
— Ты только сейчас это заметил?
— Я серьезно, — для пущей убедительности Гинтоки покачал головой. — Такое чувство, что чего-то не хватает. Вот представь, что… ну, как будто бы ты ешь без соли.
— Понимаю, — кивнул Хиджиката. — Ты уже пьян.
Гинтоки вздохнул.
— Такие мысли часто приходят, когда тебе за тридцать, — попытался утешить его Хиджиката. — Это нормально.
Он разлил по стаканам очередную порцию виски и придвинул один к Гинтоки. Для Хиджикаты это был верх сострадания, и Гинтоки невольно улыбнулся.
— Один мой пациент однажды сказал, — задумчиво произнес Хиджиката, покачивая стакан в руке и разглядывая блики в светло-коричневой жидкости, — что своими руками я творю волшебство. Он несколько лет не мог ходить, но после операции встал на ноги. Я тогда был, кажется, еще счастливее, чем он. А еще я понял, что помогать людям — это самое важное в жизни. По крайней мере, для меня. Так что, Саката, грех тебе жаловаться на скуку и пресность. Ты прекрасный врач, ты спасаешь людей. Чего тебе еще надо?
Гинтоки удивленно приподнял бровь.
— Ты редко бываешь таким многословным, Хиджиката-кун.
— Просто я тоже пьян, — криво ухмыльнулся тот. — Бери уже стакан.
Как ни странно, после бара тащить никого не пришлось: оба достаточно хорошо держались на ногах.
— Ты на такси? — спросил Гинтоки, закуривая. — Может, у меня заночуешь?
— Не, — покачал головой Хиджиката. — Мицуба ждет.
— Точно. Все никак не привыкну, что ты уже женат. Повезло тебе с ней.
— Да… Только шурин — садист тот еще, но приходится с этим мириться.
Хиджиката улыбнулся, и Гинтоки вдруг увидел другого Хиджикату — лет на десять моложе, еще не утратившего подростковой угловатости и резкости движений и слишком серьезно относившегося к шуткам. В груди защемило чем-то забытым и неуловимо родным, и Гинтоки неожиданно даже для самого себя раскинул руки и шагнул вперед.
— Эй, ты чего? — прошипел Хиджиката, пытаясь отбиться от его объятий. — Перестань, люди не то подумают! И сигарету убери, сейчас мне волосы подпалишь!
— Хиджиката-кун, — проникновенно произнес Гинтоки. — Слушай внимательно, я скажу только один раз. Спасибо.
— Отвали, а, — вздохнул Хиджиката. — Вон, такси мое приехало уже.
Гинтоки разжал руки. Хиджиката сел на заднее сиденье, а потом вдруг, вспомнив что-то, высунулся в окно.
— Если нарвешься на драку, позвони. Я подъеду.
— Окей, — усмехнулся Гинтоки и помахал вслед тронувшейся машине.
Домой он шел не торопясь; ноги пружинили от земли, и по всему телу разлилась потрясающая легкость, будто он вот-вот оторвется от земли. Гинтоки знал, что все это — всего лишь алкогольное опьянение, но ощущение легкости от этого никуда не пропадало, и он просто позволил себе им наслаждаться.
Море в этот день было ослепительно красивого оттенка синевы, но Гинтоки не обращал на него внимания. Он шел вслед за Кагурой по кромке берега и почему-то старался ступать по следам, оставленным маленькими ногами, обутыми в нарядные туфли.
— Я еще ни разу не была на море, с тех пор как приехала в Токио, — сказала она, поворачиваясь через плечо.
На ней были ярко-красные пластиковые очки в форме сердечек, которые он купил ей в маленьком магазинчике на трассе. Очки были, по его мнению, абсолютно дурацкие, но она сказала, что это будет подарком в честь их первого свидания.
Он просто вынужден был их купить.
...Если бы месяц назад Гинтоки сказали, что он пригласит на свидание четырнадцатилетнюю девочку, он только покрутил бы пальцем у виска.
Три дня назад Гинтоки вошел в палату Кагуры с букетом цветов. Эти цветы он выбирал очень долго, и в то утро весь персонал был поражен тем, что Саката Гинтоки явился на работу на двадцать минут позже обычного. Кагура скользнула по нему взглядом и отвернулась было, но Гинтоки в несколько размашистых шагов преодолел расстояние от порога до кровати, протянул ей ромашки, обернутые в простую розовую бумагу, и сказал:
— Не хочешь сходить со мной куда-нибудь на этих выходных?
Кагура молчала, и Гинтоки почувствовал глупый страх, что его сейчас отвергнут.
— Давай поедем на море, — сказала она наконец, принимая букет.
Ты с ума сошел, думал в тот вечер Гинтоки, лежа на диване и разглядывая потолок своей квартиры. Собрался везти на море свою пациентку, которую еще даже не выписали из больницы.
Которая младше него на семнадцать лет.
Он не хотел думать о том, что будет после.
Он просто хотел поехать с ней к морю.
В воскресенье он тщательно побрился, надел новую рубашку и снова купил цветы. Кагура была уже готова, когда он приехал. Она сидела на кровати, и Гинтоки невольно удивился тому, насколько по-другому она выглядела в обычной одежде. Больничная пижама, в которой он привык ее видеть, скрадывала уже оформившиеся изгибы фигуры, отвлекала внимание от изящных запястий, тонких щиколоток и грациозного наклона головы.
Саччан была права: Кагура уже не ребенок. Оставь эти глупости, твердил где-то на фоне сознания голос здравого смысла, но Гинтоки подумал, что слушать его сейчас уже нет смысла.
— ...Смотри, чайки! — внезапно остановившись, воскликнула Кагура.
Ее распущенные волосы и подол сиреневого платья трепетали на ветру.
Гинтоки поравнялся с ней и встал рядом. Ее макушка была примерно на уровне его плеча.
— Ты не замерзла?
Она покачала головой и отозвалась:
— Сегодня самый прекрасный день в моей жизни.
Невпопад, но он, кажется, уже привык к этой ее черте — говорить то, что хочется.
— Я теперь решила, что у меня каждый день в жизни будет самым прекрасным, — пояснила она. — После того как мне стало плохо и меня увезли в больницу, я поняла, что нужно жить так, как будто нет завтра.
— Как мошки?
— Как бабочки.
Она рассмеялась и закружилась.
— Ну как? Я похожа на бабочку?
— Ты похожа на дурочку, — фыркнул он.
— Сам такой.
— Поехали обратно. Ты ведь хотела поесть чего-нибудь вкусного. Да и устала, наверное.
Кагура огляделась вокруг. По побережью в выходной день прогуливалось немало парочек. Она хихикнула.
— Наверное, со стороны мы кажемся братом и сестрой. Или дядей и племянницей.
— Не говори мне об этом, пожалуйста.
— А что, чувствуешь себя извращенцем? — хитро прищурилась она, подняв голову, чтобы взглянуть ему в глаза. — Я пробудила в тебе странные инстинкты?
Гинтоки вздохнул. Кагура улыбнулась и взяла его за руку.
— Ладно тебе, я пошутила. У любви ведь нет правил.
— Это фраза из очередного сериала?
— Нет. Это из песни. И раз ты так просишь, я разрешу тебе меня угостить.
В машине Кагураа уже привычным жестом пристегнула ремень безопасности. Гинтоки повернул было ключ зажигания, но она вдруг сказала:
— Подожди. Я кое-что забыла.
Аккуратно щелкнув кнопкой замка, Кагура отстегнула ремень, сняла очки, потянулась к Гинтоки и поцеловала его. Абсолютно невинно — просто на несколько секунд прижалась губами к его губам, но сердце почему-то заколотилось как бешеное.
Когда она отстранилась, на нежных щеках играл легкий румянец.
Гинтоки облизнул внезапно ставшие сухими губы и почувствовал вкус клубничного блеска во рту.
— Ты ведь уже видел меня голой, — тихо сказала она, не отводя взгляд. — А мы еще ни разу не целовались. И я решила это исправить.
— Я же хирург, — слегка севшим голосом отозвался он. — Это нормально, что я оперирую людей голыми.
— Жалкое оправдание. Как тебе вкус моего первого поцелуя?
— …Первого?
Кагура улыбнулась.
— Да. Я же чистая целомудренная девочка.
Гинтоки почувствовал, что у него горят уши. Кагура показала ему язык, надела очки и откинулась на спинку сиденья.
— Чего ты расселся? Заводи машину. У меня уже в животе урчит.
— Слушаюсь, госпожа, — пробормотал он.
— …Гин-чан.
Гин-чан?
Если подумать, до этого Кагура ни разу не назвала его по имени.
— Может, ты думаешь, что это просто детская влюбленность или что-то подобное, но я не из тех людей, которые говорят и делают не думая. Вчера я разговаривала с папой. В конце месяца мы уезжаем в Китай. Он хочет уйти на должность в министерстве, чтобы я жила в привычной обстановке и он мог бы проводить со мной больше времени. Я сказала, что не нужно этого делать, но там уже все решено.
Она замолчала, кусая губы, выдохнула прерывисто и продолжила:
— Я подумала и решила, что так будет даже лучше. Сейчас ты не воспринимаешь меня как полноценную женщину… Я имею в виду, что ты не смог бы заниматься со мной… любовью.
Гинтоки закашлялся и сосредоточился на дороге.
— Поэтому я уеду. Но потом вернусь к тебе. Ты, наверное, к тому времени забудешь обо мне, но меня это не волнует. Ты мой, так что я заставлю тебя вспомнить. Даже если ты женишься, я отобью тебя у твоей жены.
Она говорила абсолютно серьезно, и Гинтоки спрятал улыбку.
— Пожалуй, настолько далеко заходить не придется. Я тоже, знаешь ли, имею обыкновение отвечать за свои поступки.
Она повернулась к нему, но в этих очках выражение лица прочитать было невозможно.
— Хочешь показаться крутым, да? Все мужчины такие. Лишь бы произвести впечатление.
И добавила — едва слышно:
— Но я запомню эти слова… чтобы потом попрекать тебя пустословием, конечно.
Саччан поправила волосы, и кольцо на безымянном пальце засверкало в электрическом свете.
— Неделя была просто сумасшедшей, — вздохнула она.
Гинтоки, лениво растекшийся по своему рабочему креслу, тяжело вздохнул.
— И как ты остаешься такой бодрой? Еще и краситься силы есть. Я тебе завидую.
— Я сегодня ужинаю с его родителями. Если не подкраситься, разволнуюсь. С его мамой-то я уже знакома, а вот отец…
Саччан вытащила из сумочки флакон с духами, и по кабинету разлился слабый аромат ванили.
— Гин-сан, как я выгляжу?
— Не переживай ты так, — сквозь зевок отозвался он. — Ты прекрасно смотришься. И юбка до середины колена, все как полагается.
Она еще раз взглянула в зеркало, улыбнулась своему отражению.
— Ладно, Гин-сан, я побежала. До понедельника!
Гинтоки вяло помахал ей вслед.
— Веди машину осторожней! — напоследок предупредила Саччан, закрывая за собой дверь.
Гинтоки уронил голову на руки. Он так устал, что не хотелось шевелиться.
Внезапно зазвонил телефон.
Гинтоки не глядя нашарил на столе заливающийся звонкими трелями аппарат и поднес трубку к уху.
— Саката слушает.
— Я хочу записаться на обследование, — произнес с другого конца провода девичий голос с легким привкусом иностранного акцента.