Chapter Text
Эту встречу с Бардом вполне можно было назвать очередной и даже запланированной — Тесей знал, что на летней сцене парка снова будет выступление, и осознанно решил, что именно туда они с детьми и направятся в выходные.
К ближайшим от площади воротам парка подъезжали автобусы, из них выходили местные музыканты и танцоры. Тесею показалось, что он увидел в толпе долговязую фигуру Барда, но тот быстро скрылся. Площадь медленно наполнялась людьми. Молодёжи среди них было немного: похоже, все заинтересованные были уже на сцене, — в основном скамейки занимали семьи с детьми и пенсионеры.
— Бродяга работает, — сказал Икар, безошибочно обнаружив среди техников суетившегося на подхвате Персея.
— А что ему ещё делать, жрать-то… — Брут виновато покосился на Тесея, — кушать надо.
— Он помогает дяде Барду, — как будто возразил Икар. Брут только раздражённо дернул плечами.
На этот раз они решили посмотреть всё выступление. Тесей уже нисколько не удивился, когда на свободное место рядом с ними устроилась Муза.
— Папа будет в конце, как всегда, — пояснила она. — А первыми школьники; я, когда вырасту, тоже с ними буду.
Икара неожиданно увлекло представление, особенно спортивные танцы.
— Тоже так хочу, — протянул он.
Программа удачно чередовала более энергичные и более плавные номера, так что к выходу Барда, который явно не собирался прыгать по сцене, публика была достаточно вымотана, чтобы внимать.
Муза помахала отцу. Бард посмотрел на неё, потом на Тесея — и принялся за дело.
Тесей слушал, на этот раз стараясь не впадать в лишнюю рефлексию, но вместе с толпой растворяясь то в радости, то в светлой грусти. Сегодня Бард не исполнял тревожных песен о несправедливости и боли, о героях, которые сгорали ради мира, и можно было просто расслабиться и вспоминать, как молодой Бард пел на их студвёснах, у их костров, на всех площадях столицы. Был он таким же, как сейчас, растрёпанным и нелепым, но и тогда собирал толпы людей, которые замирали, которые слушали его и которые впоследствии пошли за ним…
А вот об этом лучше было не думать, и Тесей старательно вспоминал другое — как Бард пел для него одного, потому что по своим непонятным причинам выбрал тогда именно его. Тесей считал, что это он выбрал Барда — переступив через воспитание и предрассудки своей семьи, через внутреннее, въевшееся под кожу неприятие самого себя и своих склонностей. То, что на самом деле всё было иначе, Тесей понял, когда Бард ушёл, обвинив его во всех грехах, хуже того — сказав, что всегда, с самого начала знал, что он за человек, и сам не понимает, зачем провёл эти десять лет с «грёбаным фашистом с промытыми мозгами, который мать родную властям сдаст».
Возможно, эти слова бы не прозвучали, если бы Тесей сам так не взбеленился. Действительно, ладно Бард, но на него-то что нашло? Как будто для него самого это было так уж важно! Он-то все эти десять лет полагал, что несогласие по большинству политических вопросов ничуть не мешает их отношениям… Да пусть бы Бард, в конце концов, и считал, как считает, Тесею-то что за дело, он-то зачем так взбеленился? Ну сходил бы Бард на пару пикетов, отморозил бы там свой длинный нос, которым лезет в дела, в которых ни черта не смыслит — так Тесей бы разве возражал? То есть, возражал бы, конечно, но когда Барда его возражения останавливали? Но теперь сказанного не воротишь.
Тесей не раз потом вспоминал Барда, когда его самого вскользь — только вскользь — коснулись дела оппозиционеров и журналистов, и он изо всех сил пытался найти следы иностранного влияния, признаки того, что это всё чужие, засланные люди, или хотя бы что где-то и за перепуганными студентами, и за вполне состоявшимися отцами семейств, за отчаянными девушками и мрачно настроенными женщинами, даже за стариками — стоит тот самый коварный, сбивший их с пути враг. Враг не находился. На Тесея с неприязнью косились его же соратники, не понимавшие, для чего ему это.
Переезд на север, пусть и насильственный, был своего рода избавлением. Там, по крайней мере, можно было заниматься простыми и понятными преступниками, реальную виновность которых не приходилось доказывать, в первую очередь, своей совести.
Когда переворот, наконец, произошёл, Тесей снова вспомнил Барда, горько спросив у молчащего мира, почему сбылось самое страшное для него, Тесея, пророчество из тех, что назвал в запале ссоры этот несчастный хиппи.
…Положительно, что ни думай под песни Барда, ничем хорошим это не окончится.
— А этой песни нет в сегодняшней программе, дамы и господа, но, я надеюсь, вы уделите мне ещё несколько минут своего внимания.
Толпа одобрительно загалдела.
— Я посвящаю её своему другу, — коротко сказал Бард, очень быстро нашёл Тесея в толпе и тут же снова уставился поверх голов или даже в пустоту. «В прошлое», — догадался Тесей, когда с губ Барда сорвались первые слова песни.
Обидеть легко.
Простить очень сложно,
И кое-когда, и кое-кого
Почти невозможно.
Сердце колотилось в неприятном, неровном ритме. «И кого он имеет ввиду? Кто ещё кого…»
— Ты для меня ничего не значишь!
— Но почему тогда ты плачешь? Почему тогда ты плачешь?
— Я для тебя ничего не значу!
— Но почему тогда я плачу? Почему тогда я плачу?
Бард не плакал — он, на памяти Тесея, вообще особо не лил слёзы, хотя казалось бы, с его-то чувствительностью… Тесей, слава богу, тоже пока не собирался. Песня, похоже, предназначалась для исполнения вдвоём — Бард менял интонации, словно создавая диалог.
Расстаться легко.
Забыть очень сложно,
И кое-когда, и кое-кого
Почти невозможно.
«Невозможно. Конечно, невозможно, украл десяток моих лет — самых счастливых, беззаботных! — наполнил их собой — как такое забудешь? А потом ушёл и унёс с собой всё! Двадцать лет прошло, мир другой, страна другая, я видел такое, что тебе и в страшном сне не приснится, а я всё помню твои глупости!..»
И впору решить
Своей жизнью жить,
И больше не думать,
Тесей приглядывался к Барду. Именно это они оба и делали, как могли — и не то чтобы Бард, при всей его неприспособленности к жизни, был в этом хуже Тесея. И, выходит, ему тоже это важно? До сих пор важно?
И впору простить.
И впору простить…
И впору простить?
Бард начал уверенно — но затем интонации стали вопросительными, последнее предложение он обратил прямо к Тесею — глядя на него в упор ясными, почти светящимися глазами, с этим мучительным выражением на лице. Возможно, у Тесея сейчас было такое же лицо, хорошо хоть, не на него смотрит вся это толпа, прикованная магией Барда к сцене. Сердце гулко и болезненно колотилось в висках. «Вот, значит, как…» Конечно, Бард никогда не скажет такого, как нормальный человек. «— Ты скучал? — Я тоже. Ты рад мне? — Я тоже. Ты помнишь? — Я тоже». Нет, Бард будет морозиться, отводить глаза, гордо вскидывать подбородок — а потом вывернется наизнанку, не щадя ни его, ни самого себя.
— Ты для меня…
— Я для тебя…
*
— Я для тебя, ты для меня, — одними губами повторил Тесей. Ощущения были странными: лёгкость и слабость мешались друг с другом, он боялся, что если перевесит что-то одно, он либо провалится под землю, либо исчезнет в воздухе.
Бард закончил под аплодисменты, поклонился и спешно ретировался со сцены. Тесей, несколько отмерев, с тревогой посмотрел на детей — кажется, с ними всё было в порядке.
— Это дядя Бард ведь для тебя спел, да? — спросил Икар. Брут привычно шикнул на него, Муза загадочно улыбалась и щурилась — в точности как Бард. Наверное, Тесей кивнул — как говорить об этом, да ещё и с детьми, он не представлял.
— Нам нужно к нему, — сказал Икар очень серьёзно. — Муза, ты отведёшь?
— Конечно, — тут же сказала Муза.
Брут хмурился, теребил шорты и выглядел встревоженным.
— Пойдемте, пойдёмте скорее! — Муза схватила за руку Икара, Икар — Тесея, Тесей — Брута, и вся процессия, толкаясь в толпе, двинулась к автобусам.
— Бродяга, где папа? — сходу спросила Муза, поймав мрачного и задумчивого брата.
— К автобусу пошёл… Тебе чего? Он расстроился, ты иди лучше поиграй… А эти здесь зачем?
— Надо, Бродяга, как ты не понимаешь! — нетерпеливо крикнула Муза. — И не расстроился он, а наоборот!
— Да куда вы?.. А, ладно, чёрт…
Бард, действительно несколько эмоционально выжатый, стоял, прислонившись спиной к пыльному и наверняка горячему боку автобуса, и бессмысленно смотрел в небо. При их появлении он встрепенулся, выпрямился, окинул взглядом взбудораженных детей и остановился на Тесее.
Тесей тоже остановился. Нужные слова не шли, да и Барду, как будто, изменило его хвалёное красноречие.
— Я ничего такого не имел в виду, — сказал он, и у Тесея всё оборвалось внутри. Видимо, это отразилось на его лице, поэтому Бард очень быстро продолжил:
— То есть, если не хочешь — я тебя пойму, и вообще это было излишне публично с моей стороны, наверное, стоило иначе…
Тесей, помянув всех святых и грешников, сделал несколько шагов вперёд — очень тяжёлых шагов — и сгрёб Барда в охапку. Либо он сейчас его оттолкнёт и конец всем этим нелепым метаниям, либо… Бард сомкнул руки у него на спине.
— Ты по-нормальному сказать не мог, чучело? — с искренним негодованием спросил Тесей.
— Сам-то, — не остался в долгу Бард.
— И то верно. Оба, в общем, хороши…
Брут выразительно кашлянул, и Тесей, с неохотой разомкнув объятия, обернулся к детям. Муза гордо смотрела на брата — мол, что я говорила? Бродяга был явно и откровенно не рад, как и Брут, замкнувшийся где-то в глубине, сверкая оттуда настороженными, не по возрасту холодными глазами. Зато Икар сиял ярче, чем заходящее уже солнце.
— Я знал, что вы помиритесь! — радостно заявил он.
— Бард, слушай, это твоё дело, конечно… Мне мелкую домой отвезти?
— Я не хочу домой!
— Тесей, что всё-таки…
— Тесей, мне ведь надо с остальными ехать. Оборудование и прочее…
Тесей выдохнул. Похоже, водопад он всё-таки прошёл, а остальное… Остальное наладится.
— Давайте поедим мороженое, — сказал он наконец. — Сегодня жарко, это будет даже полезно.
Муза рассмеялась, Икар неуверенно хихикнул, хмыкнул встревоженный, беспокойный Брут, и презрительно скривил губы Бродяга. Бард тоже рассмеялся — так, как смеялся двадцать лет назад.
— Всё тот же Тесей, — пробормотал он, утирая слёзы. — Совсем не изменился…
