Chapter Text
– Что же с тобой случилось? – пылко спрашивает То-но тюдзё, охваченный непривычным волнением. Принц сидит перед ним, побледневший, с неприбранными волосами и смятением на лице, что рождает в юноше и обжигающее любопытство, и леденящий страх. Еще никогда не видал он своего товарища в подобном состоянии, а ведь ближе и неразлучней, чем эти двое, и быть невозможно. – В час перед утренним Междусветом я повстречал свою матушку, – тихо отвечает ему Гэндзи, не поднимая глаз, и волосы почти скрывают его прекрасное лицо от взгляда. «Как же так?» – дивится обеспокоенный То-но тюдзё. Ведь он знает, что мать блистательного принца скончалась, когда тот был еще ребенком. Но добиться большего от товарища невозможно, слишком задумчив и удручен он произошедшим. Отчаявшись разговорить его, То-но тюдзё покинул покои, но пообещал вернуться позже. Гэдзи же едва заметил его уход. Тоска сдавливала чувствительное сердце, воспоминания о произошедшем совсем недавно мучительно ранили его. Выйдя из покоев в сад и глядя на холодно сияющую луну в небе, Гэндзи обливался слезами от жалости к покойной матери, незавидность судьбы которой он сумел осознать только в этот миг. Но даже сильней жалости его снедала тревога, названия которой он не мог дать. Сотни раз слыша от самых разных дам слова о собственной исключительности, принц легкомысленно относил их на счет своей удивительной красоты и определенной славы в придворных кругах. Теперь же это понятие предстало перед ним в совсем ином свете, вынуждая Гэндзи терзаться прежде неведомыми его сердцу муками выбора. – Милая матушка, – взмолился в конце концов он, обращаясь к одинокой луне, поскольку лишь она, словно ласковая мать, могла его сейчас выслушать, не осуждая. – Что же мне делать сейчас? Кем мне быть? Покинуть двор, постричься в монахи и посвятить всю свою жизнь служению Будде? Или пойти учеником к придворным мастерам Междусвета и стать защитником Императорской семьи? Но сумею ли я? Хватит ли во мне твердости и силы отказаться от прежней жизни, исполненной удовольствий? Способен ли я перестать быть обычным человеком?.. Ветви вишен затрепетали под порывом ветра, осыпая на водную гладь ароматные лепестки. «Мой ласковый мальчик, – долетел до него беззвучный отклик луны. – Не отказывайся от своей жизни, твоя судьба – быть счастливым и дарить счастье другим. Не стыдись любить, стыдись не защитить того, кого любишь!»
– Аччан… – позвал откуда-то издалека знакомый голос. – Аччан, ну что же ты…
Он открыл глаза и тут же попытался зажмуриться, потому что больно, наотмашь резануло светом. Но опустить веки не получалось, как и отвернуться, и вообще сделать хоть что-нибудь…
– Сейчас-сейчас, погоди, ты привыкнешь, – голос звучал так ласково, что паника так и не успела развернуться, тем более что свет постепенно пригас, и стало возможным различать вокруг смутные очертания предметов и фигур. Вернее, одной фигуры.
– Мама? – голоса тоже не было, но она – а это была точно она! Если голос он за эти годы почти забыл, то ее силуэт был отпечатан в памяти навечно! – кивнула и, кажется, улыбнулась.
– Малыш мой… хороший мой…
– Мама…
Он неожиданно расплакался от острой боли в груди, и тут же к щекам прижались прохладные ладони, мама склонилась над ним, ласково целуя в лоб.
– Тише, тише… Все хорошо. Все хорошо…
Ничего не было хорошо. Ничего! Он так долго ждал этого момента, а теперь даже обнять ее не может, разглядеть не может, говорить не получается, и вообще…
– Аччан, возьми себя в руки! – строго сказала мама, и он всхлипнул, затихая. – Ты хоть знаешь, что с тобой случилось?
Случилось… Что с ним вообще могло случиться? Он хотел к маме, вот и все…
– Аччан!
Мама взяла его за руку, крепко сжала ладонь пальцами, и он с удивлением понял, что может. Слабо, вяло, но может сжать ее ладонь в ответ.
– Вот так… хорошо. И дыши. Ты же помнишь, как дышать…
Он помнил. И вместе с этим воспоминанием к боли в груди прибавилась еще и огромная тяжесть, словно что-то давило на него сверху как гигантский гранитный столб, и потребовалось невероятное усилие, чтобы раздвинуть грудную клетку и впустить в легкие немного воздуха. Трахею тут же обожгло, легкие загорелись от недостатка кислорода, и пришлось повторить движение, и еще, и еще раз…
Постепенно становилось легче и сложней одновременно, потому что он вспоминал, как двигаться, и поначалу это были какие-то очень простые, базовые движения. Вот как дыхание. Потом у него получилось сглотнуть сухим горлом, а потом – наконец-то сфокусировать взгляд на мамином лице. И тут он едва не расплакался снова.
Мама совсем не изменилась.
Она была совершенно такой же, как пятнадцать лет назад. Такой родной, такой хорошей. И это значило, что…
– Нет, – она покачала головой, улыбаясь. – Ты не умер.
Тогда как я оказался тут? С тобой?
Мама тихо рассмеялась, поглаживая его по тыльной стороне ладони.
– Ну, ты ведь – дитя Междусвета. Ты можешь приходить сюда…
Но я не могу! У меня ни разу не получалось! Я… я же старался!
– Знаешь, малыш… Я бы предпочла, чтобы у тебя и сейчас не получилось. Заглянуть в мир мертвых – это и для дитя Междусвета неоправданно тяжело и требует слишком больших жертв.
– Каких? – спросил он шепотом, с трудом удержавшись от кашля.
– Ты почти погиб, – ответила мама, глядя на него с огромным состраданием. – Вернее, ты совсем погиб там, мой маленький Аччан. Но ты вернешься, – добавила она уверенно и строго. – Нет, не спорь. Ты вернешься и доделаешь работу, за которую взялся. А потом проживешь долгую, счастливую жизнь. Ты меня понял?
Он смотрел на нее, перед глазами плыло от набегающих слез.
– Я не хочу возвращаться… Я…
– Хочешь. Тебя ведь ждут. Подумай… Вспомни.
…ему совсем не хотелось вспоминать, если это означало, что придется уйти и снова остаться одному, но образы всплывали перед ним помимо воли. Маленькая девочка в смешной кофте цвета ноябрьских листьев гингко. Дрожащий под ногами асфальт. Клубящиеся над головой заклинания и шорох исполинских крыльев за спиной. И испуганное лицо, перечеркнутое шрамом. И черный смертельный зрачок, направленный прямо в грудь. И горячий удар прямо в сердце.
Лицо мамы таяло в снова разгорающемся сиянии, он попытался было потянуться к ней, удержать ее руку, но какая-то непреодолимая сила выдернула его из-под ласкового касания, потащила прочь, поволокла все дальше и быстрей сквозь оглушающий свет, пока наконец не выбросила в полутьму, неожиданно чувствительно приложив обо что-то твердое.
Астуши тут же приподнялся на руках, оглядываясь по сторонам, и невольно всхлипнул от разочарования – он находился на опушке леса. Под ладонями топорщилась слишком ровная, слишком зеленая трава. Даже в полумраке было видно, насколько она не похожа на траву в обычном мире. И лес, монотонно шумящий рядом – такое ощущение, словно он даже не состоял из отдельных деревьев, просто какая-то буро-зеленая масса, призванная изображать лес. И деревня, которая угадывалась вдалеке под горой, на которую его выбросило, – какие-то схематичные прямоугольники с яркими точками фонарей, с нависшим сверху темным рогатым облаком, спеленутым неподвижными грозовыми разрядами…
Все кругом было ненастоящим. Статичным, будто замерший кадр на кинопленке. Упрощенным, словно сцена, нарисованная не особо прилежным аниматором, который не слишком-то мотивирован работать над подробным фоном для героев.
Все, кроме неба.
Такого неба Атсуши не видел еще ни разу в жизни.
Оно было розовым и оранжевым с темно-синими силуэтами рваных облаков, нежно-бирюзовыми вкраплениями и фиолетовыми полосами. Пылающее алое солнце проваливалось за гору, сияя заревом над фальшивым лесом и деревьями, и ничто не сдерживало его закатную мощь. Это небо, в отличие от остального плоского и тусклого мира вокруг, было живым. Оно плыло и трепетало, разворачиваясь в огненную фантасмагорию перед его глазами, раздвигаясь в глубочайшую синь за его спиной.
Здесь нет Междусвета – неожиданно понял Атсуши. Здесь свет беспрепятственно течет во тьму, а тьма нежно обнимает свет, и они растворяются друг в друге, словно трепетные любовники, порождая невероятное чувство восторга пополам с ужасом в душе наблюдателя…
– Кто ты? – раздался женский голос позади. Атсуши обернулся, и ему стоило больших усилий не отшатнуться в ужасе.
Судя по одежде, это была молодая девушка – испачканная юбка выше колен, изорванные колготки лохмотьями на сине-бордовых от кровоподтеков ногах. Лицо разбито – заплывшие глаза и запекшийся кровавой коркой рот. Всклокоченные волосы, слипшиеся то ли от лака, то ли от… Атсуши поспешно сглотнул. Он уже видел некоторое количество призраков людей, умерших насильственной смертью, но каждый раз приходилось бороться с собой, чтобы не отвернуться, не показать инстинктивного отвращения, которое они вызывают. Ведь эти люди не виноваты, что с ними поступили так. Эта девушка… он помнил, что хозяйка гостевого дома говорила о какой-то пропавшей девушке…
– Ты – Кумико? – спросил Атсуши обреченно. Она медленно кивнула, подходя ближе. Кажется, одна нога у нее была сломана, но девушка словно не замечала этого, настойчиво ковыляя к нему навстречу. Как же все-таки хорошо, что уже вечер, и ему не приходится смотреть на нее под безжалостным светом дневного солнца. Как же хорошо, что он не видит всего.
– Кто ты? – повторила она настойчиво. Нет. Нет-нет. Если призраку сказать свое имя, он не отстанет, пока его не изгонишь. А здесь… Атсуши совсем не был уверен, что он способен на что-то в этом странном месте.
– Ты здесь одна?
Кумико покачала головой.
– Нас тут трое. Нас тут всегда трое.
– Всегда? Что это значит?..
– Что мы тут торчим, пока там не сгниет наше мясо, – ответил грубый голос из темноты. Сглотнув, Атсуши осторожно оглянулся, ожидая увидеть еще один изуродованный труп. Но в этот раз ему, можно сказать, повезло.
С другой стороны поляны стояли двое мужчин: один совсем старый, почти дряхлый, лет девяноста, в чистом строгом костюме и белоснежной рубашке. Выражение лица у него было отсутствующим, пусто смотрящие в пространство глаза ничего не выражали. Видимо, умер уже в том физическом состоянии, когда даже смерть не способна пробудить от самосозерцания.
А вот второй выглядел куда заинтересованней в происходящем – лет сорока, крепкий, кряжистый, небритый, в расстегнутой брезентовой куртке с капюшоном и мешковатых штанах. По когда-то белой майке на груди расплывалось ржавое пятно…
– Господин Ооита, – всплыло в памяти имя не вернувшегося из леса два месяца назад жителя деревни. Тот небрежно кивнул.
– А это – уважаемый Накадзима, – он похлопал старика по плечу. – Владелец нашей горы и вообще… всех этих мест по большей части.
– И мой прадедушка, – тихо добавила Кумико.
Атсуши зажмурился, прикусывая губу. Ну как же можно было быть таким слепым! Моринага ведь говорил, почти в открытую…
– Уважаемый Накадзима, я так полагаю, единственный из присутствующих, кто умер своей смертью, – пробормотал он мрачно. Ооита хмыкнул.
– Старик держался, сколько мог. Завещание, вон, на Кумико переписал, взял с нее слово, что как только он помрет, она уедет куда подальше, чтобы люди из концерна ее не нашли и не смогли получить земли нашей деревни легально. Родители-то ее уже давно… как и все в деревне… Все же понимают, что проще уехать, чем с концерном тягаться.
Ну да. Действительно. А Кумико, значит, единственная наследница, и если выбить из нее подпись…
– Я не подписала, – словно услышав его мысли, отозвалась девушка. – Еще и рожу этому козлу успела порезать, пока они меня не…
Атсуши замутило.
– А вы, господин Ооита? – спросил он поспешно, чтобы не выдать свое состояние. – Почему вы?
Тот невесело рассмеялся.
– Потому что им всегда нужно три относительно свежих трупа в окрестностях. Человечьих, причем. Один сгниет – другой положат… Вот, я – тот самый другой. Два месяца тут болтаюсь, отсюда же… все видно. Все понятно становится. Дожмут они нашу деревню так же, как и всех остальных.
Атсуши почему-то ничего про три трупа понятно не было, но Ооита охотно ему рассказал. И от этого рассказа все детали паззла наконец-то встали по своим местам.
Концерн «Атаран» вот уже семь лет скупал земли и в этой, и в соседних префектурах, уничтожая рисовые поля, разоряя фермеров, выращивающих традиционные для этой местности овощи и фрукты. Поначалу они действовали мирно, подкупая владельцев земель, но в какой-то момент, видимо, им стало жаль денег. Или по несколько веков живущие на этих землях потомки мелких аристократов начали понимать, к чему все идет, и перестали соглашаться на даже самые выгодные сделки. И концерн обратился к небольшому местному клану якудза – группировке с плохой репутацией, недавно отколовшейся от крупного клана и теперь нарабатывающей себе зону влияния. Те сделали процесс более быстрым, запугивая местное население, а временами не брезгуя поджогами и даже убийствами. И все бы им сошло с рук, потому что полиция везде была подкуплена и даже не пыталась реагировать на жалобы.
Но тут совершенно неожиданно на защиту своих земель встали боги.
То ли кто-то усердно молился и жертвовал храмам, то ли богам и самим не нравилось уничтожение рисовых полей по всей префектуре. Все-таки и богиня Инари покровительствует земледельцам, и один из самых скромных, но очень почитаемых богов здесь – это та-но ками, бог рисового поля.
Жители захватываемых деревень получали рекордные урожаи, находили клады, выигрывали в лотереи, в общем, выбирались из долгов, опутавших местное крестьянство, словно сеть – косяк сардин. А с приезжавшими на место представителями концерна и их бандитскими подручными вечно случались какие-то казусы. То в болоте кто потонет, то дерево на кого упадет. То машина застрянет в Междусвет на лесной дороге, а там уже достаточно одного камня, чтобы разбить не защищенное заклинанием стекло – и любой ёкай пролезет в салон, чтобы объяснить пришельцам, насколько им здесь не рады…
Но ни концерн, ни бандиты не сдались. А придумали способ не подпускать богов к своим землям – или тем, на которые имели виды. Вернее, способ-то был известен и раньше, еще со времен эпохи Хэйан, какой-то придворный мастер Междусвета тогда его выдумал. Только пользоваться им не спешили ни императоры, ни сёгуны, в общем, никто из тех, кто мог себе позволить убить трех человек, чтобы защититься от богов и духов. Все понимали, что с богами лучше дружить, да и вот закончится твоя защита внезапно, и боги с демонами все равно за тобой придут, только уже злые и оголодавшие.
Но эти… Этим было плевать.
Чтобы закрыть определенную местность коконом, сквозь который не просочатся никакие существа из соседних миров, нужно взять три свежих трупа и закопать в определенных местах. Там еще какие-то лучи и углы высчитывались, Ооита в это не вникал особо. В каждый труп нужно зашить особым образом изготовленный амулет с заклинанием. И вот пока эти амулеты будут окружены человеческой плотью, заклинание будет работать, а защитный барьер будет действовать. Стоит плоти истлеть окончательно, как защита тотчас нарушится.
– Поэтому у нас вечно кто-нибудь… уйдет в лес и не вернется, ага. – Ооита покачал головой. – Им проще держать оборону, чем выкупать земли, а потом еще с богами бодаться. Ну а без богов… Мы уже который год как сироты. И мор на рис постоянный, и оползни, и вообще...
– А они делают все, что хотят, – добавила Кумико. – В деревне даже полицейского участка нет. Раньше был, а сейчас упразднили. И пока из соседнего села доедут, тут уже… и следов не останется.
– Да купленная полиция у них вся, – отмахнулся Ооита. – Для проформы приезжают…
Он оглядел Атсуши, покачав головой и вздохнув.
– Теперь вот и за чужаков взялись. Ну да, какая разница, мясо у всех одинаковое, что у деревенских, что у городских… Ну, кому на замену-то?
– В каком смысле? – не понял Атсуши.
– Кто сгнил? – пояснил Ооита. – Кого отпустишь на покой?
Атсуши растерянно оглянулся на девушку, и та издала тихий отчаянный звук, села в фальшивую траву – такая невыносимо реальная на фоне нарисованного пейзажа.
– Он не на замену, – сказала она устало, утыкаясь лбом в разбитые колени. – Его случайно застрелили.
– Как… Да чтоб их! Совсем озверели… – Ооита порывисто развернулся было, чтобы уйти обратно в темноту, но остановил сам себя, оглянулся. – Погоди. Но почему ты тогда здесь? Если тебя ничто не держит… почему ты не в царстве мертвых?
– А вас держат амулеты? – догадался Атсуши. Ооита дернул подбородком, морщась и сжимая челюсти в бесплодной ярости.
– Они из нас силу сосут. Работают на наших душах, как на аккумуляторах. Ладно еще дед – он помер, совсем тела не чувствуя и себя не осознавая. Я – тоже… ну, ломит в груди, да черт с ним, словить пулю – не так уж и страшно. А девчонку… Кумико-то за что терзать? Третий месяц уже. Она же и так намучилась…
– Дядюшка, замолчи, – попросила Кумико. Ооита отмахнулся, стирая широкой ладонью злые слезы.
– Твари…
– Постойте, – попросил Атсуши, чувствуя, что у него голова идет кругом. – Позвольте, я попробую кое-что сделать? Я…
Да, он понятия не имел, сработают ли старые методы изгнания духов – здесь, в своеобразной буферной зоне между пространствами людей и богов, между миром живых и миром мертвых. Более того, он понятия не имел, как сам будет отсюда выбираться в ту или иную сторону. Но мама… мама была права: здесь его ждали, здесь в нем нуждались. Вот эти трое несчастных людей, им никто не поможет кроме Атсуши. А это значит, что он оказался тут не зря.
Как ни странно, но здесь заклинания работали гораздо легче и быстрей, чем в мире людей. Может быть, потому что здесь сам Атсуши был не стеснен земным телом, а, может, потому что отсюда было ближе до богов, у которых, согласно большинству теорий, и черпали свои силы дети Междусвета. И несчастная Кумико отправилась в мир мертвых буквально в течение нескольких секунд.
Атсуши и раньше замечал то, что он называл «преображением», – как облик призрака, зачастую ужасный из-за смертельных травм, в момент перехода очищается от ран и признаков разложения, и на какую-то долю секунды дух предстает в своем истинном виде. А теперь… Кумико была и правда красивой девушкой, совсем еще юной, и боль от несправедливости, гнев на тех, кто это сотворил, полоснули его так чувствительно, что слезы потекли по лицу, заложило нос, запершило в горле… Словно он сам был еще жив…
– Все хорошо, парень, – с сочувствием сказал Ооита, заметив его состояние. – Ты молодец. Хочешь, останусь тут с тобой? Что ты тут один будешь болтаться, так и с ума сойти недолго. Тут же все… фальшивое. Как на детском рисунке живешь… Вон, старика давай отправь куда положено, да и…
Атсуши помотал головой, сглатывая.
– Нет, вы же понимаете… Нужно, чтобы амулеты перестали работать. Если вы все трое уйдете с миром, паутину можно будет прорвать, и... Деревне помогут.
– А боги еще не забыли о нас? – спросил Ооита тоскливо. – Эти скоты, раз они уже в открытую людей убивают… Им же ничего не стоит еще трех человек положить.
Атсуши прислушался.
Там, у подножия горы – это была не туча, замершая в моменте грозового взрыва. Это не плети разрядов оплетали ее, а толстые канаты заклинания, не дающие пошевелиться. Но сейчас гигантская рогатая тень, нависшая над деревней, уже шумела, расправляя крылья. Один якорный канат был перерублен. Еще два, и тот, кого призывала Эма, сможет выйти в мир людей и разметать противников.
– Боги ничего и никого не забывают, – ответил он, отправляя уважаемого Накадзиму в мир мертвых.
Следовало торопиться. Закат догорал. Междусвету там, внизу, оставалось буквально несколько минут. А в их положении никаким преимуществом не стоило пренебрегать…
Ооита обнял его на прощание. Он так и не спросил, откуда у Атсуши такие умения, не поинтересовался, что он собирается делать дальше. Возможно, просто был счастлив наконец-то покинуть междумирье и освободить свою деревню. Возможно, уже видел и понимал, кто Атсуши такой – мертвые на удивление проницательны.
– Отомсти им за нас, – только попросил Ооита перед тем, как исчезнуть. – За малышку Кумико. Не дай этим тварям уйти после всего, что они сделали.
К деревне Атсуши спускался уже в почти полной темноте.
Луна сияла высоко, практически ничего не освещая в нарисованном междумирье. Но каким-то образом он видел, что темный смерч все еще бушует на улицах, выметая нечистоты, накопившиеся за долгие года блокады. Наверное, он не особо хотел знать, что сделали вырвавшиеся на свободу тени – боги? Демоны? Кем бы они ни были – с троицей бандитов. Только испытывал облегчение от того, что конкретно ему никому мстить не придется, все уже будет сделано за него до того, как он вернется…
Вот этот вопрос его сейчас беспокоил больше всего.
Если чего Атсуши и не хотел совершенно, так это застрять в нарисованном мире с невообразимыми закатами. Лучше уж в мир мертвых, там мама… Слезы потекли по щекам сами, и впервые за долгое время Атсуши не нужно было их сдерживать – на него никто не смотрел.
Мама сказала, что он должен вернуться. Ну… в целом любое приличное дитя Междусвета обязано уметь возвращаться после посещения мира мертвых. Но сейчас Атсуши откуда-то очень четко понимал, что общего рецепта возвращения нет. Что каждый должен найти свой путь как туда, так и обратно, к живым… Может быть, именно поэтому так мало детей Междусвета становятся известными? Кто-то слышит духов, кто-то, как Эма, умеет призывать богов и учить их детским стишкам. Кто-то, как Йошида, дружит с ёкаями. Но при этом в глазах остальных они – или просто одаренные, или откровенные фрики. Пока ты не попал в мир мертвых и не вернулся – никто не признает тебя ребенком Междусвета. А что… что если уйти-то рано или поздно получается у каждого, а вот вернуться обратно – уже нет?
«Не выдумывай», – произнес у него в голове мамин голос. – «Ты вернешься и будешь жить еще долго-долго. Прислушайся, Аччан».
Он остановился, покрутил головой по сторонам.
Здесь, на изнаночной стороне деревни, было пусто и тихо. Небрежно нарисованные дома, лучистые фонари на улицах. Некоторые окна тускло светились нутряным неподвижным светом.
Здесь все было неживым, замершим в каком-то бесконечном моменте, и сколько бы Атсуши ни прислушивался…
Звон.
Очень тихий, почти неуловимый звон, словно ветер колеблет колокольчики где-то в невообразимой вышине.
Атсуши поднял лицо, вглядываясь в ночное небо, и голова сразу же закружилась от его бесконечности и контрастирующего с окружающей неподвижностью вечного движения. Звезды стремительно плыли по небу, скручиваясь в галактический рукав, пульсировали туманности, дрожали различимые на грани видимости черные дыры.
Это звезды издавали звуки. Звенели, плакали, ныли – каждая на своей высоте и со своей периодичностью.
Звезды ткали гигантский ковер песни для него, словно птичья стая складывает своим многоголосым щебетом пестрое звуковое полотно, в своей очевидной хаотичности внезапно обретающее силу и стройность самого прекрасного заклинания на свете…
«Тебя зовут, Аччан. Иди на зов».
И Атсуши пошел.
Он совершенно неожиданно уже отчетливо понимал, как это сделать.
Когда он открыл глаза, последняя нота еще дрожала в воздухе, пронзительная до невыносимости.
– Да ты мертвого поднимешь, – через силу вытолкнул из себя Атсуши, губы не слушались, челюсти словно свело от многочасовой неподвижности.
– Аччан! – Юта бросился ему на грудь, заглядывая в лицо. – Ты жив? Ты вернулся?
Он утвердительно хмыкнул, на первую фразу, кажется, ушли все силы. Рядом стукнуло, а потом над ним склонился Имаи – ни кровинки в лице, только требовательный взгляд и жестко поджатые губы. Привычно полоснуло стыдом.
– Простите, – пробормотал Атсуши. – Нужно было решить кое-какие проблемы… там.
– Предупреждай в следующий раз, когда соберешься решать проблемы «там», – посоветовал Имаи тихо. – Я вот вообще не был уверен, что это сработает.
– А что ты делал?
Имаи посмотрел на него с недоумением.
– Играл, – сказал он таким тоном, будто играть на кото – единственное очевидное занятие, когда твоего товарища застрелили.
Атсуши длинно выдохнул, прикрывая глаза и невольно улыбаясь. Вот оно что. Вот что это было. Эта звездная песня неба…
– Спасибо, – сказал он с огромным облегчением. – Без тебя я бы не выбрался. Но как ты догадался?
– Это Эма, – ответил вместо Имаи Юта. Он все еще сжимал пальцы на кофте, отчего было ощущение, будто он держит Атсуши за грудки. – Она сказала, что вернуть тебя можно только заклинанием, но она таких заклинаний не знает, потому что еще маленькая.
– Ага, – хмыкнул Имаи, явно расслабляясь и усаживаясь рядом. – А я, типа, взрослый, поэтому должен знать. Ну и… я подумал – я же знаю.
– Откуда? – изумился Атсуши.
Имаи покачал головой.
– Да просто… в голову пришло. Так что, когда вся заварушка кончилась, и нам помогли донести тебя до гостевого дома, я стал играть. Ну и… получилось.
– Так было страшно, – пожаловался Юта, смаргивая слезы. – Он играл полчаса, не меньше. Я уже думал, всех ёкаев соберет…
Он рассмеялся захлебывающимся смехом, и Атсуши сжал его ладонь в своей, чтобы хоть немного успокоить.
– Тут же нет ёкаев…
– Не было, – поправил его Имаи. – Теперь есть. Теперь тут… все есть.
А… да. Да.
Рвущиеся канаты мощного заклинания, завязанного на трех трупах, рогатая туча, темный смерч, несущийся по деревенским улицам…
– Так что тут произошло, пока меня не было? – поинтересовался Атсуши. И Юта принялся торопливо и сбивчиво рассказывать, тиская его пальцы и время от времени всхлипывая. А Имаи просто сидел рядом и медленно, словно нехотя курил. И смотрел куда-то вбок, отрешенный и на первый взгляд совершенно не заинтересованный в происходящем. Но когда появилось достаточно сил, Атсуши протянул вторую руку и коснулся его ладони. Имаи крепко сжал его руку в ответ.
Снова проснувшись на самом краю рассвета от тихого бормотания над ухом, Атсуши даже не удивился. Этот стишок он тоже знал с детства: про мальчика, который ходил прощаться со всеми своими деревенскими друзьями, и с соседскими собаками, и с лесными птицами, и с каждым деревцем, и даже с облаком на небе. И всем рассказывал, что отправляется далеко-далеко и, может быть, уже никогда ни с кем здесь не свидится. Все расстраивались и желали ему счастливого пути, дарили подарки – даже собака принесла ему свою косточку, даже дерево подарило сочную хурму. Очень было трогательное стихотворение, только в результате выяснялось, что мальчик просто едет проведать родственников на несколько дней, и мать, увидев гору подарков, которую он притащил, говорит, что у него самые лучшие друзья в мире, и они должны им всем привезти из гостей ответные подарки. И в конце стиха мальчик точно так же ходит по всем своим друзьям и знакомым и раздает гостинцы из поездки. Очень поучительная история, правда, в детстве Атсуши больше всего переживал за собаку, у которой мальчик забрал вкусную косточку, а в ответ привез новый ошейник. Даже в пять лет он понимал, что подарки отнюдь не равноценны…
Атсуши лежал в постели, упрямо не открывая глаза, надеясь, что хоть сегодня ему дадут поспать. В конце концов, он же сделал все, что от него требовалось. Деревня свободна, злодеи, судя по тому, что ему рассказали Имаи и Юта, примерным образом наказаны… Сейчас-то чего?
Но голос не унимался. В нем, как в дурном сне, появлялись все новые и новые персонажи, с каждым из которых герой вел одинаковый пространный диалог… Честное слово, в детстве этот стих казался ему гораздо короче!
Отчаявшись заснуть снова, Атсуши поднялся, убрал футон и, поколебавшись, собрал все свои вещи в сумку. Вряд ли они задержатся здесь еще на одну ночь. Третье пробуждение подряд от голоса пугала он не выдержит.
Путь по пустынной деревне в преддверии Междусвета казался уже привычным, все здесь было таким же как вчера, даже каменная статуя Эхимэ Защитницы стояла на своем старом месте у бакалейной лавки, а на ее коленях между сложенных кольцом рук дремал серый кот. А ведь Атсуши помнил разлетевшиеся кругом осколки, и то, как Эма гладила вырезанную из камня кошку… Очень тянуло оглянуться – туда, где он вчера упал сам. Застреленный, расколотый насмерть. Но Атсуши был уверен, что после прошедшего по деревне урагана даже капли его крови на асфальте уже не найти. Все стерто.
Кстати, интересно было то, насколько по-разному его друзья воспринимали произошедшее. Юта рассказывал о каком-то невероятной красоты драконе, под лапами которого дрожал и трескался асфальт, Имаи видел только стаю гигантских птиц неизвестной породы, которая упала на деревню с неба и разметала бандитов на клочки. Сам же Атсуши помнил лишь скрытые в толще перепутавшихся реальностей тени, рогатую грозовую тучу, а потом – разумный смерч, бушующий где-то там, за тонкой гранью миров. Интуиция ему подсказывала, что если опросить жителей деревни, каждый расскажет о чем-то своем. Возможно, только он один видел то, что происходило на самом деле, но, скорей всего, и Атсуши было показано лишь то, что он способен увидеть. Все-таки он, несмотря ни на что, – обычный человек и не в состоянии понять или даже воспринять без искажений проявления мира божественного… Ведь правда?..
Атсуши изо всех сил гнал прочь мысли о маме, об их долгожданной встрече. О том, что он так и не смог ни поговорить с ней толком, ни даже обнять… Одно утешало: она помнила о своем Аччане, она ждала его, и это значит, что когда-нибудь они встретятся еще раз, и тогда…
Он понятия не имел, что будет тогда. Он понятия не имел, как те, «настоящие» дети Междусвета попадали в мир мертвых, но для него путь, по всей видимости, один – Атсуши нужно умереть самому. А потом как-то пытаться выбраться обратно. Сейчас ему просто повезло, что рядом был Имаи, который сообразил, что делать, как позвать его назад. Но застрянь Атсуши не в междумирье, а там, за световым туннелем, куда не прорвется даже самое искусное заклинание? Его бы не вытащил даже Имаи.
Страшно. Ему было ужасно страшно.
Но несмотря на этот страх и даже некоторое отчаянье, овладевавшее им при одной мысли о мире мертвых, Атсуши точно знал, что пойдет туда снова. Может быть не сразу, не сейчас, но когда возникнет такая необходимость или у него получится набраться решимости – он пойдет. Умрет, понадеявшись вернуться…
Стишок так и бубнил где-то на самом краю сознания, словно зовущий его бог рисового поля тактично решил не мешать Атсуши по дороге размышлять о своем, но не собирался оставлять его в покое и даже просто позволить о себе забыть. Что-то ему было нужно снова….
Рисовое поле на первый взгляд тоже почти не отличалась от себя вчерашнего – те же лужи между рядов, та же колкая и бесцветная щетинка соломы, да привольно разросшаяся с сентября зелень сорной травы.
Вот только пугал на поле было уже несколько. Или просто вчера Атсуши, ведомый пугающей считалкой, не заметил остальных?
Он из любопытства подошел к ближайшему, заглянул под козырек головного убора и едва не отшатнулся прочь: полотняное лицо пугала было перечеркнуто красной полосой. Точь-в-точь напоминавшей шрам, пересекавший лицо того бандита, что его застрелил…
Вот как.
Вот… как…
Сердце колотилось быстро и почти болезненно, Атсуши осторожно отступил, с трудом отвел взгляд от абсолютно мертвой, небрежно собранной из старой одежды куклы, которую неведомые силы распяли на шесте. Щегольская джинсовая куртка, американская бейсболка с вышивкой, фигурная эмалевая бляха на кожаном ремне… И ни единой искры жизни.
Что ж. Пожалуй, эта месть была поизощренней любых, что могли бы прийти Атсуши в голову. Вчерашний шторм уничтожил души этих троих. Они не попадут в царство мертвых, не встретят родных и любимых… И о них тоже больше никто никогда не услышит. Три человека оказались полностью уничтожены, стерты с лица земли за свои злодеяния…
Справедливо ли? Не ему решать. Но разглядывать остальных пугал желания больше не было.
«Не пугайся бед, не чурайся слов, – наставлял его тем временем бог рисового поля, – кличет Междусвет – отзовись на зов».
В струящихся лентах Междусвета пугало выглядело довольным и значительно более… здоровым? Так можно сказать о ветхом тряпье, набитом соломой?
– Это ты их тут развесил? – спросил Атсуши, любопытствуя. Учитывая, что бандиты были прямыми врагами рисовых полей, он бы не удивился. Но пугало неожиданно возразило:
«Я не судья и не палач, я не вершитель судеб. Мой жребий – вечно наблюдать за тем, как гибнут люди».
Атсуши передернуло, холод резко продрал по позвоночнику.
– Зачем ты меня позвал? – спросил он не слишком приветливо. – Я думал, все проблемы уже решены? Конечно, концерн может прислать еще кого-нибудь из якудза, но не торчать же нам тут до…
Бог рисового поля перебил его, разразившись длинной запутанной строфой из какой-то эпической саги. Из витиеватых иносказаний Атсуши с трудом разобрал, что именно в этой деревне бандиты держали под заклинанием какого-то особо могучего «защитника», а Атсуши своими действиями его освободил, и теперь концерну и его власти над префектурой каким-то образом настанет конец. Впрочем, в конце пугало меланхолично добавило, что всему миру конец тоже, а Атсуши поежился и решил, что бог просто выбрал не самую удачную цитату для описания происходящего. В конце концов, невозможно на каждый случай иметь идеально подходящий стишок или прибаутку.
– Хорошо, – кивнул он. – Я рад, что все наладилось. Но нам пора уезжать…
«Ты сегодня долго шел, наконец вернулся, – неожиданно звонким мальчишеским голосом произнесло пугало. – Ты всю жизнь свою проспал, наконец проснулся. Очень труден путь сквозь ветер, ливни, грозы и туман. Хочешь облегчить дорогу, загляни ко мне в карман!»
Атсуши потрясенно хмыкнул, качая головой. Надо же. О таком он слышал, но, если честно, никогда не верил. Вернее, не представлял, что именно к нему кто-то из богов или демонов проникнется настолько, что решит одарить. Ну, что ж… Наверное, не стоит пренебрегать подарками от богов?
Карманов у пугала не было, поэтому Атсуши осторожно прощупал сначала его левый рукав, а потом правый. В складках ткани что-то было, твердое и не слишком большое. Он осторожно достал обернутый в неожиданно чистый кусок ткани подарок, развернул его... и замер.
Руки дрожали, но выронить подаренное богом в грязь было бы недопустимо, поэтому Атсуши поспешно замотал ткань обратно и сунул сверток в карман пальто.
– Спасибо, – сказал он сбивчиво. – Я не знаю… но… Спасибо. Если я смогу…
«Ты гораздо сильней, чем о себе думаешь, дитя Междусвета», – неожиданно сказало пугало, даже не пытаясь замаскировать ответ под очередной детский стишок. Или же… это сказало не пугало вовсе?
Нарисованное на ткани лицо ничего не выражало, только чуть качнулся ему навстречу бамбуковый шест. Атсуши глубоко поклонился в ответ, развернулся и пошел прочь как можно скорее.
Ощущение тяжелого взгляда в затылок давило, зудело, заставляя нервно стискивать кулаки. Уже поравнявшись с первыми деревенскими домами, не выдержав, Атсуши обернулся, поглядел назад.
Над рисовым полем, изломанная плетями Междусвета, висела огромная рогатая тень. И эта тень смотрела ему вслед.
***
– Ее зовут Икура, – со смехом объяснял Хиде, пока крошечный белый с серыми и рыжими пятнышками котенок самозабвенно кусал пальцы Атсуши и пинал его ладонь. – Нашел ее в коробке из-под обуви на улице, вот и подумал – такая кроха и совсем одна. Уж не объест она нас, верно? Хотя мне ладонь она уже прокусила…
– Сильно? – всполошился Юта, но Хиде отмахнулся.
– Да нет, ерунда. Она ж еще совсем маленькая…
– Ну, жрет она, я вам скажу, как большая, – усмехнулся Ани.
– Нам по крайней мере заплатили за работу, – добродушно хмыкнул Имаи, отхлебывая пиво из бутылки. – Месяца два-три точно протянем, даже с кошкой.
Они все о чем-то говорили и говорили, перебивая друг друга, но Атсуши уже не слушал: он во все глаза смотрел на котенка и старался не расплакаться. Тот самый котенок, о котором он мечтал в детстве. Тот самый, о котором начал рассказывать бог рисового поля, да так и не успел договорить. Что это сейчас означает? Совпадение? Весточка от мамы? Еще один подарок от той страшной тени из деревни Такимидзу? И почему его нашел именно Хиде?
Котенок то азартно кусался крошечными зубками, то принимался вылизывать пальцы Атсуши, а в какой-то момент внезапно заснул прямо посреди игры, подрагивая тоненьким, похожим на морковку, хвостиком…
Все уже разошлись по спальням, уставшие после длинного дня в переездах и ожидании, а Атсуши все сидел в столовой, держа маленький меховой комочек в ладони, и не решался пошевелиться, чтобы не разбудить.
Идти к себе в спальню ужасно не хотелось. Разбирать вещи, доставать из сумки торопливо спрятанный туда сверток с «подарком» от бога. Он бы лучше сидел вот так до утра, слушая, как тихо мурлычет котенок… Но Икура проснулась так же внезапно, как и заснула. Зевнула, отряхнулась и резво спрыгнула с рук Атсуши, уверенно побежала куда-то по своим делам…
Атсуши чихнул. Больше предлогов не идти спать не было.
Ему и быстрого взгляда на рисовом поле хватило, чтобы понять, чем именно его одарили, но сейчас Атсуши с удивляющим его самого мазохизмом внимательно рассматривал содержимое полотняного свертка. Так, чтобы не осталось уже никаких разночтений.
Пластиковая банковская карта. Атсуши слышал о таких, но никогда прежде не видел – и в их родной деревне, и даже в столице префектуры простые люди пользовались наличными. Даже если у кого-то и был счет в банке, такой человек приходил в отделение с бумажной книжечкой, чтобы снять или положить определенную сумму. Банковские карты – это было что-то очень современное, очень модное… очень столичное.
На этой карте было выбито его имя, Сакураи Атсуши. И логотип банка Мизухо. И еще какие-то цифры… Наверное, чтобы понять смысл этого подарка, придется съездить в Токио и найти там отделение банка. Или, может быть, Мизухо есть и в Такасаки? Атсуши понятия не имел, он никогда этим не интересовался…
В целом, подарок был интригующий и наверняка полезный. Если боги считают, что им зачем-то нужен счет в банке…
А вот второй подарок не вызывал в Атсуши ничего, кроме ужаса и сильнейшего неприятия.
Это был короткий обоюдоострый кайкэн* в искусно украшенных ножнах. И именно узор на ножнах пугал Атсуши: на черном лаке тончайшей кистью были выведены сосновые ветви, цветы камелии и два слова золотом: «Я вернусь».
Нет, что бы ни думала о нем рогатая тень над деревней, Атсуши никогда не был ни сильным, ни храбрым. И только мысль о том, чтобы самостоятельно отправить себя за грань – пусть даже один раз он уже оттуда вернулся, пусть даже боги обещают ему воскрешение…
Он не мог. Вот так, хладнокровно… У него никогда не получится. А если когда-то Атсуши и окажется способен на подобное… В таком случае, он пойдет в мир мертвых, точно зная, что останется там навсегда.
Даже смотреть на кайкэн было больно и тоскливо, поэтому Атсуши засунул его под гору старых газет, так и не разобранных с их поспешного отъезда несколько дней назад. Он постарается обдумать эту ситуацию позже, на свежую голову, с холодным сердцем. В конце концов, его же никто не заставляет? Если бы можно было сделать вид, что никакого кайкэна просто не существует. Забыть о нем. Но Атсуши, к сожалению, знал, что боги никогда не делают ничего просто так. Во всем есть смысл. Все, что происходит сегодня, обязательно откликнется рано или поздно…
И это сводило его с ума.
Атсуши нужно было поспать, уже третьи сутки недосыпа, неудивительно, что его почти трясет, еще немного, и начнутся галлюцинации… Но он почему-то не мог себя заставить просто лечь в постель и закрыть глаза. Закопанный под пожелтевшими газетами кайкэн словно вибрировал, постоянно притягивая к себе внимание, и отвлечься от его присутствия было невозможно.
Атсуши осторожно выглянул за стеллаж, ширмой разгораживающий комнату на две отдельных спальни.
Имаи спал на своем футоне в углу, завернувшись в одеяло так, что только рыжий хвост длинных волос торчал наружу. Можно было бы сейчас лечь с ним рядом, пробраться под одеяло, обнять, прижаться… Он, скорее всего, даже не заметит. А, проснувшись утром, не удивится присутствию Атсуши в своей постели. И даже наверняка согласится на секс. Он часто соглашается, и обычно близость с ним успокаивает, как-то... заземляет. Помогает прийти в себя, принять какое-то решение или просто сосредоточиться.
Но не в этот раз.
Сейчас ощущения были такие, словно Атсуши ступает по краю бездны, один неверный шаг – и сорвется в пропасть. Все, чего ему сейчас хотелось – это оказаться как можно дальше от края.
Сбежать.
Не принимать никаких решений – хотя бы в эту минуту. Хотя бы…
Он тихо вышел из спальни, аккуратно задвинув за собой дверь, и поднялся по лестнице на второй этаж.
Три одинаковых двери, но Атсуши точно знал, какая из них ему нужна. А хозяин спальни будто только и ждал тихого стука.
– Можно я у тебя останусь сегодня? – произнес Атсуши через силу, едва дверь отворилась.
Хиде недоуменно моргнул, но тут же посторонился, пропуская его в комнату.
– Я… – нерешительно протянул он и сглотнул, запнувшись, когда Атсуши сбросил юкату.
– Тебе не нужно лечение, я знаю, – кивнул Атсуши. – Оно нужно мне.
– Что ты там увидел? – спросил Хиде после паузы. Атсуши молчал, опустив глаза. – Все будет… плохо? Могу что-нибудь…
– Просто обними меня, – перебил его Атсуши, начиная дрожать при одной мысли о кайкэне, спрятанном под кипами старых газет. – Пожалуйста.
Спасибо всем богам, Хиде обнял его с такой поспешностью и жаром, что дурные мысли с шумом разлетелись, как вспугнутые птицы.
Завтра.
Завтра он достанет кайкэн и покажет остальным. Они должны знать. Должны рассчитывать на такую возможность…
Но пока Атсуши хотел только тишины и забвения.