Chapter Text
Зал взревел разбушевавшимся пожаром, воем голодной стаи, смехом учуявших падаль воронов. Люк пытался осознать, что происходит, но всё его существо замерло в неверии, он силился что-то сказать, но рёбра застыли, словно залитые воском, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни вымолвить ни слова — лишь хрипеть беспомощно, оплетённый по рукам и ногам путами стылого непонимания.
Это не могло быть правдой.
Не могло.
Колени подкосились, он сделал отчаянный шаг вперёд — будто пытался кинуться матери на грудь или в ноги, через весь зал, через сотни, тысячи ступеней трона, через скалившихся мейстера, и стражу, и Деймона, умоляя сказать, что это ложь, что кошмар, что ему послышалось — что это неправда. Но путь к ней преграждали жадные до крови лезвия, готовые изранить каждого недостойного, путь к ней преграждали мириады шагов и преград.
Люк беспомощно открыл рот и смог издать только жалкое лепетание загнанного, подыхающего зверя, потонувшее в стоящем гомоне. Он хотел рыдать, и выть, и умолять, но был способен лишь дрожать.
— Ваше!..
За спиной раздался торопливый чеканный шаг, на плечо резко опустилась ладонь и порывистое шипение ударило в самое ухо:
— Молчи.
Люк захлёбывался воздухом — зрение плыло, и голова шла кругом, и он не мог устоять на ногах. За его спиной расправлял крылья ураган, завывал порывами ветер, клокотало зарождающееся пламя. За его спиной бушевал шторм, пахло грозой, и оглушающая тишина замерла в готовности обрушиться на землю яростными раскатами грома.
И в этой тишине Люк испуганно вылавливал отрывки речи, которая объявляла их преступниками — его и его мужа. Потому что брак, заключённый перед Богами, священен. Потому что даже у владычицы Семи Королевств не имелось власти разделить супругов.
… лишить права…
…драконов…
…сослать…
…двадцать лет…
Королевская Гавань.
Старомест.
Драконий Камень.
Она запретила ему возвращаться на Драконий Камень. Она отобрала у него Арракс и запретила ему возвращаться домой.
Люк не мог дышать.
— Милостью Её Королевского Величества ваши жизни останутся при вас.
Никто из них не шелохнулся.
Люку казалось, он летит. Желудок сжался, под ногами зияла пустота, которая давно уже простирала к нему скрюченные когти. Пальцы на его плече держали крепко и если бы не они — он, наверное, растворился бы прямо в воздухе. Он бы исчез. Он не чувствовал пола, он не чувствовал пространства, он чувствовал только ладонь на своём плече, и она держала его на ногах, она держала его на месте, она держала его.
— Покиньте зал, — произнёс мейстер с нажимом, и буря, наконец, разразилась.
Когда Люк смог сфокусироваться на фигуре старика, тот смотрел не на него.
Эймонд сплюнул прямо мейстеру под ноги, и в тут же поднявшемся звоне доспехов кинувшейся к ним стражи Люк наблюдал, как тот разочарованно мотает головой. Их окружили пятеро или пятьдесят – Люк не видел. Вокруг них переговаривались, шептались и сыпали проклятьями – Люк не слышал. Всё, что он слышал – шум крови в ушах. Всё, что чувствовал – кокон отголосков запаха, взвившуюся чужую ярость, накрывшую его куполом. В этом урагане заложило уши, будто Арракс вошла в пике, будто пробивал барабанные перепонки ветер, будто под ногами не было опоры – только раскалённая чешуя дракона на плече и чувство лёгкости в желудке.
– Не дури, – услышал он голос Деймона.
Деймон стоял перед ним, но говорил не ему: взгляд его был прикован над его плечом. Никто не смотрел на него: ни мейстер, ни стража, ни мать, ни отец — словно он был пустым местом, лишним элементом, сопутствующим уроном.
Эймонд цыкнул, возможно, даже выругался себе под нос. Его ярость была уже так привычна, что почти комфортна, и Люк находился в её центре. Она окружала их крепче каменных стен Твердыни Мейгора, непреодолимее Стены на Севере, Люк был её сердцевиной, её сущностью, её первопричиной.
– Люцерис.
Люк поднял взгляд на отца. Невозмутимый, как ледяные просторы Студеного моря, Деймон молча кивнул на дверь.
Он запнулся о собственные ноги, когда Эймонд потащил его за собой под рокот толпы. Так гудела Драконья гора в дни, когда драконы вылезали из её пещер и облепляли утёсы, как горгульи облепляли стены Драконьего Камня, наблюдая за чёрным зловонным дымом, валящим из её недр. Только Люк не был драконом. Люк путался в ногах и слышал завывания ветра, не чувствовал ничего – лишь обжигающее прикосновение драконьей чешуи и лёгкость в желудке. Но череду коротких смешков не заглушил ни вой ветра, ни стук собственного сердца. Люк посмотрел в сторону последнего отзвучавшего: змея в обличье Алис Тирелл улыбалась, и улыбка её была торжеством волчицы, раздирающей добычу на куски.
Отгремели закрывшиеся двери, блеск начищенных лат сменился тухлым колыханием гобеленов, на которых подыхали под собачий лай загнанные звери, взирали свысока их среброглавые пращуры, провожая их лиловыми, пожухлыми от времени глазами, посылающими немые проклятья вслед.
Их наследие — наследие первых людей. И их Таргариеновские предки смотрели на них с презрением.
— Я не понимаю, — пробормотал Люк, обрушив дрожащие руки на подоконник в своих покоях в попытке вдохнуть свежего воздуха. — Я не понимаю.
Бёдра горели от пробежки по лестнице, которой он не помнил. Он понятия не имел, как оказался в своей комнате, глаза жгло так, будто в глазницы вставили раскалённые камни.
Он обернулся на звук чужого тяжёлого дыхания.
Эймонд молча смотрел на него — далёкий, холодный, недвижимый, как Браавосский титан. Ненавистный в своём Таргриеновском обличье, скрывающий под кожей ту же печать проклятой крови, что и Люк, но успешно водивший за нос целый город и все Семь Королевств девятнадцать лет.
Люк хотел броситься на него и выцарапать ему оставшийся глаз, лиловый, как у их предков. Стереть хотя бы один признак, что Эймонд — Таргариен, потомок Завоевателей, кровь Древней Валирии. У Эймонда, проклятого Эймонда, не было права на это. У него не было права так выглядеть, так пахнуть, так дышать, так смотреть.
Эймонд ничего не говорил, но Люк слышал, о чём тот думал. Читал в слепом провале повязки.
Я говорил.
Я предупреждал.
Ты не слушал.
Ты идиот.
Нам расхлёбывать.
Всё. Из-за. Тебя.
— Выметайся!
Люк взревел, кидаясь на него, чтобы вытолкнуть за дверь. Его душили слёзы, его душил Эймонд, само его присутствие, пропитанный им воздух скрёб нёбо и глотку, распускаясь в гортани шипами. Люк рассыпался на части и таял солёным свечным воском, и он не мог позволить Эймонду увидеть себя таким снова.
Эймонда не смутил ни его яростный окрик, ни оскаленные прямо в лицо клыки. Он перехватил его руки с лёгкостью и хладнокровием своей бездушной оболочки, не давая себя толкнуть. Люку казалось, что попытайся он выдрать из него кусок — во рту осталась бы только вязкая речная тина. Кожа разошлась бы под когтями ветхими тряпичными лоскутами, и по ним прокатился бы слепой никчёмный сапфир, покрываясь трещинами и теряя куски, как терял сейчас он.
Он не знал, что Эймонд мог быть таким сильным. После почти года, проведённого в заточении и страхе, после всего ужаса и голода, его пальцы стискивали Люку запястья так крепко, что ломались кости, ныли сдавленные пережатые суставы, и вместо рычания вырывался скулёж. Люк бился в этих руках, как выкинутая на берег рыба, оставленная умирать под палящими лучами солнца, и силы утекали из тела по затаившимся под кожей жгутам предплечий, впитывались в держащие его пальцы, и наверное поэтому Эймонд был так силён: он пил Люка год и выпил, наконец, до дна.
И у него больше не было сил биться.
У него больше не было сил.
Дыхание разбивалось о ткань знакомого чёрного плаща, губы задрожали. Он летел в бездну, и перед глазами зияла чёрная пустота, когда он, наконец, оставил попытки не дать ей поглотить себя. Закрывая налитые огнём веки, он подался вперёд, и тьма приняла его в свои объятия колючим цепким теплом. Он был обездвижен – распят – но кандалы не вгрызались в запястья, судорожно наполнялись тающими шипами лёгкие, пока он летел, не чувствуя опоры. Тьма держала его.
Эймонд держал его.
Люк подавил всхлип.
Во рту стоял привкус крови, оцарапанная клыками губа саднила, жгло зажмуренные глаза. Грудь под его лбом мерно вздымалась, и слабое дыхание щекотало взмокшие пряди на виске. Эймонд не проронил ни слова. Тьма закрытых век пахла городом в осаде, прицепившимся тонким зловонием чужих духов, замковой пылью и под её слоями — затаённой яростью. Бездна поглотила его, чернота сомкнулась над головой, забрав последний ориентир. Перед глазами от горизонта до горизонта простиралась пустота.
И в этой пустоте Люк сделал глубокий вдох, чувствуя, наконец, еле-еле продирающийся запах того единственного, что у него осталось.
Эймонд мягко держал его руки в своих.
— Ничего не скажешь? — едва слышно спросил Люк, медленно поднимая голову, чтобы заглянуть в лиловый глаз, сквозь который смотрели на него поколения Таргариенов — кто с жалостью, кто с презрением.
Ничего более не имело смысла: его мать его сослала, отобрала у него дом и дракона. Какой кусок Эймонд бы ни попытался из него выгрызть — он просто подставит горло.
Но Эймонд лишь равнодушно смерил его немигающим взглядом.
— Я всё сказал ещё тогда.
Невесело хмыкнув, Люк снова уронил лоб ему на плечо и прикрыл горящие веки, выискивая в чужеродных запахах тот, которым пахла его бездна. Из горла раздалось тихое рычание, такое же отдалённое, как его злость — Люк старался его подавить, и от того оно звучало отчаянной и позорной попыткой не захлебнуться. Глаза жгло, но ни одной слезы Эймонд не увидел — и никогда, Люк поклялся себе, больше не увидит.
Всё, что он мог — держать его. Люк не мог даже держаться.
Дверь отворилась без стука и предупреждения. Эймонд напрягся, на миг сжимая его запястья с былой силой, но Люк медленно поднял голову, только когда знакомая ярость привычно закружила вокруг них воздух. Режущая и прокислая — Люку казалось протяни он руку, он сможет к ней прикоснуться. Вместо этого он перевёл глаза на дверь.
Деймон окинул их цепким пронзительным взглядом с ног до головы. Его одежды, его поза — всё вызывало в Люке отторжение. Он не мог на отца смотреть и опустил веки.
Глаза застыли на Тёмной Сестре, висящей на поясе.
— Ошибся комнатой, дядя? — выплюнул Эймонд, делая резкий шаг вперёд, чтобы встать между Люком и его названным отцом.
Лающий голос рассекал воздух плетью. Люк потупился, смотря на свои запястья, фантомный след тёплого прикосновения волновался на покрасневшей коже, ласково её оглаживая.
— Ты последний, кого я ожидал застать в комнате моего сына, — сухо произнёс Деймон с привычной уху издёвкой.
Искрившее между ними напряжение прошлось иголками по загривку, и Люк пусто перевёл взгляд в их сторону, но из-за спины Эймонда мало что увидел.
— Взаимно. Я был уверен, что у старого подкаблучника вроде тебя не хватит духа вылезти из-под юбок моей сестрицы. Тебя признавали одним из лучших воинов Семи Королевств, и где ты оказался? У старой шлюхи в панталонах, отрабатывая языком.
Деймон хохотнул — враждебно. Зло.
— Ты слишком много думаешь о юбках моей жены, племянник, — протянул он, почти рыча. — Не иначе хочешь оказаться на моём месте. Или, — он усмехнулся шире, оскалился, будто имел хоть толику люковой дряной крови. — Её? Так тебе есть, к кому обращаться, — он дёрнул подбородком в сторону Люка.
Люк втянул голову в плечи, словно на него ушат помоев вылили. Волна унижения накрыла с головой и стекла вдоль позвоночника ледяными струями, режущими вернее любого ножа. Стыд оглушил настолько, что рычание Эймонда пробивалось будто сквозь плотное одеяло, и он никогда не слышал столько яростной истерики в простом коротком звуке.
Это с самого начала был Эймонд. Им всем, всегда нужен был Эймонд — наездник древнейшей и сильнейшей драконицы. Его нужно было держать в узде, его нужно было уничтожить или его нужно было иметь на своей стороне — не имело значения что.
Не имело значения, что с ним рядом находился Люк. Не имело значения, что произойдёт с ним, с лордом Корлисом — со всем домом Веларионов. Только Эймонд был важен, и в руках королевы Люк был лишь инструментом, чтобы тот не представлял угрозы.
— Эймонд, — отрешённо окликнул он, не давая своему мужу и своей погибели кинуться в драку.
Эймонд застыл с рукой на ножнах в шаге от того, чтобы вонзить кинжал Деймону в грудь. Пропитанный злостью воздух можно было бы разрезать, но не всякое лезвие сквозь него бы прошло — настолько плотно висела завеса чужой ярости, разделяющая Люка и весь континент. Он медленно перевёл пустой взгляд в сторону отца.
— Что тебе нужно.
Деймон ответил не сразу. Его поза выглядела напряжённой — он готов был с Эймондом сразиться и, несмотря на состояние последнего, считал того угрозой достаточно серьёзной, чтобы заранее положить ладонь на рукоятку меча. Люк ни разу не помнил, чтобы Деймон доставал оружие сразу — он любил дразнить противника, лишь к концу снисходя до боя на равных.
Стоя в отданных сыну покоях, перед его мужем, Деймон не выпускал того из виду и гарду Тёмной Сестры — из напряжённой руки. Люку казалось, он, наконец, прозрел.
— Милостью Её Величества у вас есть неделя, — медленно начал Деймон, не отрываясь на Эймонда смотря, — вы можете взять с собой, что угодно, попрощаться с кем хотите. К вам будет приставлена стража и слуги. Вам запрещено покидать Твердыню Мейгора, подходить к драконам или общаться с кем-то без ведома Её Величества. Попытка нарушения приравнивается к государственной измене и карается смертью. Если вам что-то будет нужно, Её Величество позволят вам обратиться к ним с просьбой. Они сделают всё, что в их силах.
Люк сглотнул горький ком, пробуя отравляющую воздух ярость на язык.
— Передай старой шлюхе, что…
— Эймонд, — резко прервал он, не давая закончить гневную тираду.
Эймонд оборвался на полуслове до странного послушно, даже линия плеч стала менее прямой и угловатой, чуть сместилась застывшая на ножнах рука. Он всё ещё был в ярости, лишь усилившейся с тех пор, как они покинули Тронный Зал, моргни Люк — бросился бы на Деймона, не думая. И всё же больше не произнёс ни слова, только цыкнул, скрипя зубами.
Люк поднял глаза, заглядывая отцу в лицо впервые с момента, как тот переступил порог этой комнаты. Это не была его комната, никогда, но он хотя бы чувствовал себя в ней в безопасности. До этого дня.
— Передай Её Величеству, что мн… нам ничего не требуется, — произнёс он монотонно, и ему казалось, он слышит свой безжизненный голос со стороны.
Прошло несколько мгновений, прежде чем Деймон наконец повернулся к нему. Люк не мог смотреть отцу — Его Величеству королю-консорту — в глаза, но и отвести взгляд не мог позволить себе тоже, и с каждой секундой зрительного контакта ему хотелось забиться в угол всё сильнее.
— Самое меньшее, что тебе требуется — это поговорить со мной.
Эймонд усмехнулся себе под нос, и пусть Люк не мог видеть, воображение рисовало насмешливую высокомерную ухмылку, расчертившую острое лицо. Он тоже находил это глупостью — жалкую попытку вызвать на разговор и объясниться.
— Я так не думаю.
Они должны были быть семьёй. Но Её Величество поставили власть и трон выше их уз, низвергли его до обычного подданного, объявили дезертиром и изменником, наказав, как наказали бы любого другого после всех заверений в обратном. Наказав его, потому что его супруг представлял угрозу. Потому что брачные узы священны, и если Эймонду надо было пойти ко дну во имя мира Семи Королевств, Люк должен был шагнуть в волны вместе с ним.
Не о чем было говорить. Ничто, никакие извинения и объяснения не исправят предательства и унижения, через которые его собственные родители заставили его пройти и через которые он ещё пройдёт. Никто никогда не забудет ему двадцатилетней ссылки за дезертирство, и никто никогда не устанет припоминать, что сослала его собственная мать.
— Это касается того, о чём ты просил меня в Высоком Приливе, —Деймон бросил короткий взгляд на Эймонда.
Люк невесело усмехнулся, хотя хотелось засмеяться ему в лицо.
Ни объяснений, ни извинений — Его Величество звучали так буднично, будто существовал хотя бы призрачный шанс, что Люка может заинтересовать разговор о подарке по поводу рождения ребёнка, которого они точно так же заперли на острове, лишив её возможности даже познакомиться с родными.
Королевская Гавань. Старомест. Драконий Камень — три города континента, в которых жили члены их семей. Три города, посещение которых приравнивалось к измене и каралось смертью. А ни один член королевской семьи больше не посмеет ступить на Плавниковый Рубеж.
— Я ни о чём вас не просил, — мёртво проговорил Люк. — Ваше Величество.
Деймон окинул его внимательным взглядом с ног до головы и мотнул головой — почти разочарованно.
— Я буду ждать, если передумаешь. Время у тебя ещё есть, — после чего бросил последний взгляд на Эймонда и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
В коридоре раздалось глухое дребезжание, в котором легко было узнать звук, с которым бьются друг о друга пластины доспеха. У комнаты застыла стража.
Теперь он преступник. И Красному Замку будет напоминать об этом каждый его шаг.
Изнутри разрывал гомерический хохот и перехватывали горло рыдания. К счастью Эймонд продолжал стоять к нему спиной, всё ещё звенящий яростью и напряжением, как готовый разбушеваться шторм. И в раскатах грома Люку слышались отголоски триумфа.
Эймонд был прав. Эймонд с самого начала был прав, а Люк — просто глупец, отказывающийся смотреть дальше собственного носа.
— Уйди, — тихо попросил он, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Пожалуйста.
Тот только цыкнул. В следующее мгновение вся башня содрогнулась от того, с какой силой он хлопнул дверью, и Люк безвольно осел на пол, подтягивая колени к груди. Плечо горело огнём.
Записку ему передали к вечеру. Она ощерилась в руке прислужницы изломанными краями сургуча, и показательная презрительность, её вскрывшая, растерзала морского конька надвое. Люк не хотел читать содержимого, но оно вываливалось наружу, как нутро вспоротого брюха, и почерк бабки он узнал моментально.
Каждая буква звенела яростью, перо цеплялось за бумагу, где чернильные всплески сопровождали косящие вверх строчки.
Возвращайтесь на Плавниковый Рубеж немедленно — гласило первое же предложение. Далее следовали оскорбления. Оскорбления, оскорбления, оскорбления — Королевскую Гавань никто никогда так яростно не мешал с помоями, как на это оказалась способна принцесса Рейнис, припомнившая этому городу и всему двору каждый мало-мальский грешок последних лет. Зная, что записку будут читать, она подарила Красному Замку сплетен на недели, высыпая имена и проступки на плодородную почву грызни за место поближе к Железному трону.
И Люк бы нашёл в этом хоть что-нибудь, что заставило бы его улыбнуться, если бы не дрожащее в руке напоминание, что она предупреждала.
Что если королева идёт на предложение — это неспроста.
Что отдавать огромную сумму в такое неспокойное время — опасно.
Что гордыня его деда, на которой Люк с такой готовностью сыграл, их погубит.
Что он, обещавший себе больше никогда не поступать опрометчиво, сделал это снова, утащив за собой весь свой дом.
Он бросил записку в тлеющий камин и наблюдал, как чернила медленно сдаются под натиском пепла.
Сейчас или через неделю — их отъезд дело неизбежное. Им предстоит пересечь Черноводный залив на корабле, Люк ненавидел корабли, он ненавидел море, эта стихия так и осталась для него чужеродной — он принадлежал земле и воздуху. Но Арракс у него отобрали, а земля провалилась под ногами, оставив захлёбываться солёной водой, скапливающейся под веками.
Подпитанные бумагой, угли засияли чуть ярче, и Люк сморгнул застывшую на ресницах влагу, возвращаясь в постель в надежде, что откроет глаза уже в Высоком Приливе, а его дочь будет сопеть рядом с его кроватью в своей резной колыбельке, в которой когда-то сопел его отец.
Эймонд сделал его отцом. Из-за Эймонда он стал изменником. Эймондом пропах воздух в его комнате здесь и пропахнет весь Высокий Прилив — вечным напоминанием, что Люк сам сотворил свою судьбу в ту ночь, когда решил поиграть в героя. Он горько усмехнулся, обнимая себя руками, и его мысли медленно плелись в вареве студенистого сознания, подкидывая картинки их уничтоженного будущего.
Без семьи. Без драконов. В ссылке. Ненавидящие и презирающие друг друга, и между ними — малышка с лиловыми глазами и серебряными кудряшками, не способная понять, что она сделала не так.
Без отца. Без дракона. В ссылке за то, в чём невиновна.
Люк зажмурился, жалея, что не может оседлать Арракс и сжечь Королевскую Гавань до основания. Не понимая, как ему теперь смотреть дочери в глаза.
За окном серело и под сомкнутыми веками становилось темнее и глуше. Со двора доносились привычные звуки живущего своей жизнью замка, в то время как за дверью стояла могильная тишина — от того топот, ругань и лязг доспехов прогремели только громче. Возня за дверью с выкриками и редкими ударами продолжалась так долго, что Люк всё же заставил себя подняться, узнав в одном из голосов Джейса.
— … кронпринц, он мой брат, я имею!.. — услышал Люк, распахивая дверь, чтобы увидеть обоих своих братьев, воинственно настроенных прорваться через двоих стражников, облачённых в золотые плащи.
Тот факт, что это были люди Деймона, уколол болезненнее, чем должен был. Чьи ещё это могли быть люди.
— Люк! — крикнул Джейс, вновь пытаясь прорваться через них только для того, чтобы повиснуть на облачённых в латы руках под негромкие, но упорные извинения. — Мы только узнали, что происходит? Почему ты взаперти?
Люк вздохнул.
— Ты был прав, вот что происходит, — произнёс он так тихо, что им пришлось замереть, чтобы слышать его голос. — Это была измена.
Слово закололо язык. Как забавно это было: момент отчаяния, три слога — двадцать лет ссылки.
— Это же бред! — не выдержал Джоффри, яростно сжимая кулаки.
Люк перевёл на него мёртвый взгляд. Джофф выглядел готовым рвать и метать, нашедший выход своей злости и в ней оживший. Джофф, который чуть не погиб из-за того, что Люк выбрал Эймонда.
— Оставьте это. Ничего не изменить, — произнёс Люк, отводя глаза.
Смотреть на них было тяжело. Пропасть стала реальной и непреодолимой — целый Черноводный залив разлился между ними, и нависла угроза смерти за саму попытку его переплыть.
— Я разберусь с этим, слышишь? Я поговорю с матерью! — выкрикнул Джейс отчаянно, когда Люк уже закрывал дверь.
“В этом не будет смысла”, — осталось не услышанным за щёлкнувшим замком.
Возможно, Люк и не хотел, чтобы брат это слышал. Возможно, он хотел, чтобы он попытался. Возможно, он хотел, чтобы у Джейса не вышло, потому что Джейсу это сделает больно, как сделал он Люку, когда обвинил в смерти брата.
В коридоре продолжилась возня и ругань. В редких криках братьев Люк мог расслышать отдельные слова — в основном проклятья — но всё прекратилось быстро. Они ушли, оставляя после себя робкий и противоречивый шлейф веры в лучший исход.
На следующий день Джейс вернулся. Пылавший решительностью и готовый к бою ещё вчера, в этот раз он избегал смотреть Люку в глаза и мялся на пороге, судорожно сглатывая. Ему не нужно было ничего говорить — ему изначально пытаться не нужно было, но всё же само его рвение дало Люку надежду, и теперь каждое его неуверенное мельтешащее движение разрывало ту на куски с особой жестокостью, вновь воскрешённую только чтобы быть вновь же уничтоженной.
— Так было необходимо, — к его чести голос у него не дрожал, пусть и был тих. — Она не могла рисковать, потому что вы, — он оборвался и исправился сразу и лживо: — Эймонд…
Люк закрыл дверь у него перед носом.
Потому что вы звери.
Потому что таким как вы не место в Королевской Гавани, потому что такие как вы — грязь, которую выметали из Красного Замка десятилетиями, и не новой королеве нарушать устоявшийся порядок вещей, когда трон под ней шатается так сильно. Потому что Эймонд слишком опасен и не управляем, потому что ты выбрал не того и не тогда, потому что ты должен был дать ему умереть в родах, потому что у тебя не должно было быть мужа, не должно было быть ребёнка, у тебя не должно было быть клыков и когтей.
Потому что ты.
Из горла вырвалось сиплое рычание. Он хватал губами воздух и давил в себе лишние звуки — безуспешно. Он никогда этого не делал, ему никогда не приходилось, он мог выть, и урчать, и рычать — на него не смотрели косо, о нём не шептались, его не избегали. Младшие братья прижимались к нему и засыпали под тихое тарахтение, раздающееся из его груди, Джоффри с завистью говорил, что рыча негромко с мечом наперевес Люк представлял из себя пугающее зрелище, Джейс, узнав, что у него могут вылезти клыки, пытался выяснить, как это сделать, вместе с ним. На Драконьем Камне ему не нужно было себя прятать. Он был другим и он был один из.
В Красном Замке он был один.
Слёзы хлынули из глаз, Люк вдохнул глубоко, стараясь успокоиться, но у него не выходило взять себя в руки. Воспоминания нахлынули и каждое тянуло за собой боль. Деймон, втолковывающий, что с ним всё в порядке, мать, треплющая по голове, когда он аккуратно брал новорожденного Визериса на руки, Джофф и Джейс с умным видом рассуждающие, честно ли позволять ему принюхиваться, когда они играли в прятки. Его приставили оруженосцем к такому же как он. Ему запрещали скрываться.
Его растили как свинью на убой.
Взревев, Люк ударил стену вспыхнувшим в агонии кулаком. Ему хотелось уничтожить всё вокруг, разрушить до основания, со стола полетела чернильница, с постели — покрывала, сундук оказался отброшен к стене, лёгкие занавески на арочных окнах трещали, сдёрнутые и порванные, ткань зацепила зеркало, и то опрокинулось на пол, разлетаясь мириадами осколков ему под ноги. Люк вздёрнул его на место, занося руку, чтобы выбить каждый оставшийся на месте кусок посеребрённого стекла, но застыл, хрипя, смотря в свое дрожащее распавшееся отражение.
На оскаленные клыки и красные глаза со слипшимися ресницами, на застывшую на лице злобу. На зверя, которым его и так видела вся столица.
На зверя, которым он из-за них и стал.
На глаза навернулись слёзы. Он чувствовал себя использованным и выкинутым, потерявшимся и одиноким. Он не был таким, никогда не был тем, кого они видели, на него смотря. И он расплакался внезапно, жалея того мальчика в осколках отражения, которого не видел никто, кроме него.
Который не заслужил.
Резко втянув носом воздух, он откинул с лица прилипшие отросшие уже так сильно волосы, зачесал их назад и замер перед разбитым зеркалом, дыша глубоко и судорожно.
Он был мужем, он был отцом, он был человеком — достойным молодым мужчиной, будущим лордом. Ему едва исполнилось шестнадцать. И по его виску, растворяясь в буйных завитках, тянулась за отводящими её пальцами седая прядь.
***
Деймон взял себе свои старые покои, в которых вырос. Они были больше, чем его комнаты на Драконьем Камне, но куда более пустыми — словно стены ободрали, оставляя голую кладку. Люк бесстрастно окинул взглядом изуродованное полупустое помещение и расправил плечи шире, взирая на названного отца из-за спины сопроводившего его стражника.
Второй стоял позади, и их процессия напоминала конвоирование каторжника в каменоломни.
— Свободны, — дал Деймон короткую отмашку своим людям.
Те исполнили приказ моментально, вышколенные тяжёлой рукой и страдающие от собачьей преданности.
На все попытки Люка что-то у них спросить в течение недели затворничества они молчали. Заставить их издать хоть звук стало своего рода забавой в моменты, когда от одиночества и тишины хотелось лезть на стену, а плескаться в горячей воде надоедало: он их раздражал, но кроме как один раз ему ничего не высказывали. Тогда с ним хотела встретиться Бейла — Люк притворился, что его нет в комнате, а когда принялся домогаться стражи с расспросами часом позже, те впервые ему ответили, спросив, зачем он это делает.
“Потому что мне скучно”, — пожал он плечами.
“Тогда почему выгнали сестру? Стало бы слишком весело?”
“Потому что не твоё дело, вот почему!” — сорвался он, скаля клыки, и хлопнул дверью.
Было интереснее, когда они просто раздражённо обменивались взглядами и пыхтели из-под шлемов. Их было шестеро, сменяющих друг друга по двое три раза в сутки — Люк знал каждого по запаху. К Деймону его привели те, кто любил поболтать на посту.
— Всё-таки решил поговорить? — спросил тот, беря в руки кубок с украшенного резьбой столика: по центральной ножке вились лианы чардрев, поникшие алой листвой.
Люк проследил взглядом, как по кубкам разливается вино: в тот, из которого до его прихода пил сам Деймон, не было нужды добавлять лишнего, он и так был практически полон, и Люк с циничной усмешкой подумал, что это жест добрых намерений. Чаша примирения.
Доказательство, что вино не отравлено.
— Мечи из валирийской стали редки, и если у Плавникового Рубежа есть возможность заполучить один из них, я не в праве отказываться.
Деймон бросил на него пристальный взгляд — Люк знал этот взгляд, как знал и то, что раньше под ним он всегда тушевался. Не в этот раз. Больше он не боялся выглядеть в глазах того, кто воспитывал его как сына, недостаточно сильным, недостаточно умелым или ловким. Он ссыльный преступник — ниже уже не упасть. Одобрение больше значения не имело.
– А ты всё на мать дуешься? — усмехнулся тот неожиданно, и из-под Люка как будто выдернули ковёр.
— Она выставила меня изменником в глазах всех Семи Королевств! — рявкнул он яростно, сжимая кулаки и не сдерживая растущих клыков. — Она меня сослала, Ваше Величество! — выплюнул он напоминание, вкладывая в него всю свою ярость.
Деймон замер, держа оба кубка в руках.
– А она была неправа? Ты не явился на поле боя, Люцерис, ослушался прямого приказа Короны. Мы потеряли сотни людей и дракона. За такое казнят, – закончил он резко.
Люк только дышал распалено, гневно прожигая его взглядом.
– Не надо сваливать на меня то, что ты не уследил за Джоффри!
Ни чёрточки лица Деймона не дрогнуло, только брови взметнулись вверх. Словно он не чувствовал ни капли ответственности за то, что произошло.
– Ты не явился на зов королевы, — ледяным тоном отсёк он. — Из-за тебя пришлось отложить вылет. И ради кого — брата узурпатора. Который в то время не мог сидеть в седле и не представлял угрозы, — продолжил он чеканить, — но ты решил подождать и вручить Эймонду Таргариену возможность убить нас всех. Если ты ещё не понял – один dracarys в тот день, и короновали бы его. Так что такое твоя выходка, если не измена?
Люк скрипнул зубами, стискивая кулаки в бессильной ярости.
Как удобно всё обернулось! Сколько поводов бросить его на растерзание жаждущей крови толпе, оставив руки чистыми!
— Он вернул маме корону! Он! Не ты, не я — он! Брат узурпатора! Но вы об этом забыли, как только вам понадобился козёл отпущения!
— Реши он поступить иначе, мы бы сейчас с тобой не разговаривали! — гаркнул Деймон, срываясь. — Ты действительно не понимаешь, Люцерис? Ты выходил его и дал ему возможность убить нас всех.
Люк зарычал.
Это было бесполезно — доказывать ему что-то было бесполезно, Деймон ничего не знал, кроме войны, ничего не знал об Эймонде, ничего не знал о том, что происходило с ними в Высоком Приливе. Но Люк знал. Люк знал, что если бы он не остался, Эймонд был бы мёртв. Лейна была бы мертва.
– Я сделал то, что должен был, — произнёс он твёрдо.
– Нет. Ты сделал, что захотел, – отрезал Деймон, прожигая его взглядом. – Твоим долгом было сесть в это проклятое седло.
На это он только криво усмехнулся.
– Не ты ли мне говорил, что поступил бы так же?
– Меня ссылали и за меньшее, Люцерис! — рявкнул Деймон снова. — Да, я сделал бы то же. Но я бы не отделался двадцатилетним запретом на посещение Королевской Гавани! — он замер на несколько мгновений, тяжело дыша, беря себя в руки, и продолжил уже куда более спокойно: — Будешь продолжать доказывать мне, что ответственности на тебе никакой и сослали вас незаслуженно, или поговорим о том, зачем ты здесь?
— Мне интересно, как Её Величество будут управлять государством, после того как опозорили наследника собственного Десницы, — хмыкнул Люк, исподлобья прожигая его глазами. — Или в этом и состоял ваш план? Заполучить казну, ослабив Плавниковый Рубеж, сослать его наследника, обвинив в измене, чтобы лишить Веларионов влияния, и подсластить пилюлю, назначив самого лорда Корлиса Десницей? — Люк фыркнул. — Ещё и зверьё убрали из столицы, чтобы глаза не мозолили. Отдаю вам должное, Ваше Величество, — он шуточно поклонился, — очень умно. Чья это была идея? Ваша? Её Милости? Или вы придумали это вместе, сразу после того как убедили меня, что всё в порядке?! — сорвался он на крик.
Деймона его ярость не поколебала. Он стоял непробиваемой стеной, почти такой же невозмутимый, как всегда, и Люка тошнило от того, что он пытается выискать на его лице хоть какие-то отголоски вины, сожаления — хоть чего-нибудь. Он просто хотел знать, что тому, кто воспитывал его с пяти лет, как собственного сына, не всё равно. Что он знал, как знал и Люк, что эта ссылка, это наказание — несправедливо. Что это политический ход, безжалостный, необходимый — лучше ему быть необходимым. Что так сошлись звёзды, что именно Люка затянуло в жернова.
Люк просто хотел, чтобы они это признали.
Деймон протянул ему полный бокал вина.
— Да. В этом и был план. Твоя мать до последнего не хотела на это идти, если тебя это утешит, но обстоятельства вынудили.
Люк схватил кубок и выпил залпом. Вино обожгло ему горло и желудок терпкой кислотой.
В голове зашумело почти сразу, глуша внутреннюю истерику: слышать это оказалось больнее удара под дых и выбивало воздух из груди даже эффективнее. Он догадывался, но догадки — не то же самое, что слышать в лицо.
— Раз она не хотела на это идти, — произнёс он хрипло, вертя в руках пустой кубок, — то почему пошла.
Ему казалось, Деймон смотрел на него с сочувствием, и он понял, что видеть этого не хочет. Толку от этого сочувствия, если завтра он взойдёт на борт той самой каравеллы, что привезла в Королевскую Гавань веларионовское золото и их погибель, и на двадцать лет забудет дорогу в столицу. К семье.
— Так было необходимо. У неё нет возможности спустить с рук измену. Даже тебе.
Так было необходимо.
Люк снова запрокинул кубок, только чтобы вспомнить, что он уже пуст. Голова приятно закружилась — он плохо ел, сидя взаперти, потому что не чувствовал голода, и оно сыграло с ним дурную шутку: он почти опьянел с одной порции вина.
— Лорд Корлис зол и так просто этого вам не оставит, — произнёс он мёртво.
Он не знал наверняка, но если принцесса Рейнис была в такой ярости, что проткнула пером бумагу в нескольких местах, то лорд Корлис должен был рвать и метать.
– О, я не сомневаюсь, что он зол, – усмехнулся Деймон совершенно невесело и пригубил из своего бокала. – Но его внуки – будущие король и королева, ему хватит и этого. А Малый Совет – не место, где поют хором, там грызут глотки, то что у него стало на причину больше, общей картины не меняет.
Хотелось хмыкнуть, но вышло чересчур неубедительно — только губы криво изогнулись, подражая то ли муке праведника, то ли бесцельной ярости невинно осуждённого.
— Мне жаль, — произнёс Деймон мягко, — если это чего-то стоит.
Люк продолжил наблюдать за рубиновыми разводами на дне бокала.
— Нет, — тихо признёс он, поднимая на него глаза. — Это ничего не стоит. И мне всё равно. Я же здесь не для этого, верно, Ваше Величество?
Деймон смерил его долгим взглядом — Люк своего не отвёл и, казалось, впервые даже не почувствовал никакого желания отвести. Хотел ли он его ранить своей нарочитой официальностью, хотел ли он никогда больше не иметь с ним дел взаправду — какой это уже имело смысл.
Они должны были быть семьёй. Он доверял им. Он думал, что мог доверять им. И это погубило весь его дом.
Со вздохом Деймон отпил вина и отвёл взгляд первым, направляясь к одному из обитых железом сундуков, выстроенных вдоль стены. По вытесанным стенкам шёл всё тот же узор алых листьев, овивающих поникшими лианами древесину. Крышка с грохотом ударилась о стену, отлетевшая после слишком резкого движения, и Деймон достал из тёмных недр свёрток замши, перетянутый шнурком.
— Это не меч.
— Не меч, — согласно кивнул он, кидая свёрток на стол. — Мечей из валирийской стали слишком мало, а времени у меня было, как ты можешь догадаться, не так много. Из этих кинжалов можешь выбрать любой.
Настороженный, Люк медленно приблизился к столу, разглядывая свёрток. Он просил о подарке для Эймонда так давно, что и сам забыл об этом, а когда ему напомнили— не сильно на что-то надеялся. Он и сюда пришёл, не потому что верил в исполнение старого обещания, а потому что хотел заглянуть Деймону в глаза в последний раз, получить хотя бы какие-то ответы. Но Деймон дёрнул за кожаный шнурок, удерживающий замшу, и резким движением руки раскатал её по столу.
На Люка действительно смотрели рукоятки кинжалов с характерным для валирийской стали узором.
Он жадно впился в них взглядом, на миг забывая обо всём. Перед ним лежало целое состояние, богатство, мало кому доступное. Валирийская сталь была бесценной, редкой настолько, что по пальцам одной руки можно было пересчитать людей, которые её касались — тем паче умели с ней обращаться.
Люк осторожно дотронулся до драгоценного металла, начиная доставать один кинжал за другим.
Они все были примерно одной длины, различались по ширине лезвия и его форме, дизайном рукояток. Возможно, это были все кинжалы, которыми Таргариены владели всю свою историю в Вестеросе, передаваемые из поколения в поколение, хранимые, как зеница ока — напоминание о былом величии Древней Валирии, как и серебряные короны волос, и фиолетовые радужки глаз. То, чем не обладал больше никто, их достояние — в том числе Эймонда.
Его, Люка, проклятье.
Он медленно вытащил и отложил два в сторону: они показались ему слишком вычурными, но он не смог удержаться от того, чтобы рассмотреть их поближе.
— Меня всегда интересовало, как ты это сделал, — раздался голос Деймона, усевшегося на сундук и теперь внимательно за ним наблюдавшего, держа повисший в расслабленных руках кубок.
Люк замер, оглаживая одно из лезвий кончиками пальцев.
— Сделал что.
— Заставил его есть с твоих рук.
Не было нужды уточнять, о ком он, и Люк оскалился.
– Решил о муже моём посплетничать? Вот уж и правда – хуже пьяного матроса только старый вояка.
Деймон лишь усмехнулся, делая размашистый глоток, и мотнул головой.
— Выбирай давай.
Мрачно на него зыркнув, Люк вновь вернул взгляд кинжалам. Из оставшихся трёх его внимание привлекла рукоятка в форме драконьей головы. Он взвесил его в руке, разворачивая, чтобы разглядеть как следует, проследил пальцами тончайшей работы чешуйки.
С другой стороны в глаз дракона был выставлен крупный, размером с пол ногтя, синий камень, переливающийся в дрожащем пламени свечей. Люк вспомнил, как пытался показать Эймонду созвездие Ледяного Дракона и его Глаз – голубоватую путеводную звезду. Созвездие, которого Эймонд не видел, из-за того, что он с ним когда-то сделал.
– Сапфир, – пояснил Деймон, заметив, что Люк, кажется, с выбором определился.
Он погладил гранёный камень подушечкой большого пальца, думая о том, как вокруг Эймонда звёздным ворохом летали светлячки, и между рёбер затянуло.
– К нему есть ножны? — спросил он тихо, сжимая резную рукоятку.
Такой не повоюешь — кинжал был скорее декоративным и, возможно, Эймонду бы больше подошло нечто более практичное. Но это был подарок, который напомнил Люку о нескольких тихих часах, что они провели вместе, о часах, когда не существовало их прошлого и никто не страшился будущего. И, возможно, Эймонду он послужит напоминанием тоже. Если Люк когда-нибудь решится его подарить.
– Сделают, – Деймон принялся укладывать кинжалы обратно и свернул замшу. – Я закажу, передам тебе, когда будет готово, тогда и подаришь. Если считаешь, что этого будет достаточно.
Люк впился в Деймона взглядом исподлобья, выдернутый из воспоминаний обратно в Красный Замок и сухую реальность.
Временами он думал о разбитой скорлупе, и ему казалось достаточно, что он не вырвал Эймонду оставшийся глаз. Но тогда он вспоминал исхудавшее мёртвое лицо отчаянно цепляющегося за жизнь человека, и маленький страшненький комочек, кричащий от боли первого вдоха, и отцепленную от седла цепь, и грязного уставшего Джоффа, и думал, что ничего не было достаточно.
Деймону об этом было необязательно знать.
— Считаю.
— Неужели? — усмехнулся он, всем видом своим выражая, что ни на миг ему не поверил. — И что ты собрался с ним делать? До конца жизни запрёшь на Плавниковом Рубеже, чтобы он считал, сколько килограмм рыбы надо продать?
Люк должен был догадаться, что одним только подарком их сегодняшняя беседа не ограничится. Он ничего не ответил, прожигая Деймона взглядом, ожидая, когда он уже скажет то, о чём действительно собирался с ним поговорить.
Деймон, не торопясь, положил свёрток замши обратно в сундук и уселся на крышку, пронзительно на Люка смотря.
— Ты можешь дать ему то, что ему действительно нужно, а не кусок стали, — продолжил он ходить вокруг да около, кивая на кинжал в его руке, — пусть и валирийской.
— С чего ты решил, что знаешь, что нужно моему мужу, лучше меня? — огрызнулся Люк, порядком уставший.
— С того, что не закрываю глаза на очевидное.
Люк стиснул кулаки, сдерживая рычание.
Не стоило выходить из себя — Деймон такой разговор прекрасно знал как вести, в повышенных тонах он ориентировался словно рыба в воде, и Люк дал себе зарок, что ни на что соглашаться не будет. Хватит. Он отдал им всё, что у него было, и его наказали за то, что не захотел жертвовать ещё и дочерью.
— Говори, что хочешь, или увидимся через двадцать лет, — процедил он.
— Ты так и не ответил на мой вопрос. Что ты собрался с ним делать?
— Ничего, — он показательно равнодушно пожал плечами. — Эймонд свободен и может отправиться, куда угодно.
Деймон раздражающе хохотнул, снова отпивая вина, и окатил его насмешливым взглядом.
– И как ты себе это представляешь? Омега, ещё и королевских кровей, супруг принца короны и лорд-консорт одного из Великих домов будет в одиночку шататься по округе. А ты будешь спонсировать его, сидя с ребёнком на острове? Слухи о его похождениях не покинут уст сплетников годами, только ленивый не расскажет тебе, в каком борделе его видел, даже если его нога ни разу туда не ступит. И в чьей постели он проводит ночи, даже стань он Молчаливой Сестрой.
Люк скрипнул зубами.
– Говори, что тебе нужно уже, — выдавил он по слогам.
– Нет, это тебе что-то нужно. Ты ему ноги лизать готов, так дай ему то, что он хочет.
Доведённый до белого каления, Люк зарычал.
— Свои домыслы держи при себе!
— Спокойно, щенок, — примирительно поднял вверх руки Деймон, так что вино опасно плеснулось в кубке, чуть не вылившись. — Убери клыки, ты меня ими не запугаешь. Ты знаешь, что я прав. Не мне тебе рассказывать, что он пережил. Ты можешь носить его на руках и задаривать кинжалами из валирийской стали, но он Таргариен. Дай ему нести пламя и кровь.
— Веларион, — рыкнул Люк. — И я, и он. И на руках я его не ношу!
Деймон глянул на него почти с жалостью. Кончики ушей начало по-глупому печь, и Люк тихо рыкнул, пытаясь успокоиться. Этот разговор становился всё бессмысленнее с каждой секундой.
– Эйгон отправился на Стену, Алисента сослана в Старомест, драконов у нас нет, — выдавил он из себя, — на чьи головы и как ему обрушивать огонь?
– Об этом не переживай, головы найдутся и очень скоро. В течение полугода мы объявим Триархии войну, — раздалось как гром среди ясного неба. — И если он согласится воевать под знамёнами Её Величества, он получит всё, что хочет. Почёт, славу, королевское помилование для вас обоих, — весомо произнёс Деймон и прежде, чем Люк успел раскрыть рот, добавил: — Вхагар. А ты получишь назад Арракса.
Старый ублюдок.
В груди затянуло тоской, Люк помнил данное себе обещание ни на что не соглашаться, но первым его стремлением всё равно было сказать, что угодно, лишь бы Арракс ему вернули. Голое упрямство и желание отомстить хотя бы отказом померкли, стоило надежде вспыхнуть между рёбер.
Арракс была с ним с самого детства — то единственное, что всегда напоминало Люку, чья кровь течёт в его жилах, раз уж ни волосами, ни глазами, ни своей природой он не уродился. Вхагар была Эймонду необходима, как воздух — кроме неё у него не было ничего, Люк это помнил, помнил, как тот плакал, когда решился подойти к ней в первый раз после осознания, что носит ребёнка.
Им вернут драконов. Если он согласится сейчас, им вернут драконов.
Деймон знал, на что давить. Люк знал, что его согласие отнимет у него Эймонда, оставляя его самого в Высоком Приливе в изгнании и одиночестве.
— Так ты всё это придумал, чтобы развязать очередную бойню? — выдавил он из себя, теряясь в сумасбродно мечущихся мыслях.
Ему нельзя было доверять — напомнил Люк себе. Никому из них доверять было нельзя. Согласись он — когда Арракс к нему вернётся? Под конец войны, которая никто не знает сколько продлится? В какое Пекло отправят Эймонда? Через что ему придётся пройти, чтобы заслужить это никчёмное помилование?
– Война неизбежна, – невозмутимо пожал Деймон плечами. – Почти год королевства были на грани междоусобицы, каждый спал и видел, как пойдёт с оружием на соседа, коронация накала не снизила. Грейджою понравилось разорять утёс Кастерли, он свой флот оттуда убирать не собирается, Штормовые земли собирали войска на границе с Королевскими, войско стояло в Харренхолле, в Риверране. Куда ты денешь всех этих людей? Они уже жаждут крови. Оставь всё как есть, и Речные земли истребят друг друга, Простор перегрызётся, начнется война между Железными островами и Ланниспортом, кто-то где-то обязательно попытается поднять восстание от имени этой узурпаторской свиньи. Либо мы объявим войну кому-то ещё. Например, Триархии, которая посмела послать свой флот атаковать Плавниковый Рубеж. И, насколько я помню, в том бою наша королева чуть не потеряла сына.
Люк скрипнул зубами, понимая, что Деймон прав. Почти год воздух искрился молниями в преддверии бури, но гроза так и не разразилась. Так и не разгоревшееся пламя никуда не делось, оно всё ещё было там, напоминая о себе еле заметной струйкой дыма, ползущей по мху тлеющих глубоко под землёй торфяников. Лесной пожар мог вспыхнуть в любой миг, и напитавшийся дымом воздух разнёс бы пламя с одной искры до всех огненных Преисподен.
Но они использовали его. Они использовали его, и выбросили, и собирались использовать вновь.
— Почему ты уверен, что после всего Эймонд не превратит Королевскую Гавань в выжженное плато, стоит ему сесть в седло? — поинтересовался Люк и расправил плечи, чтобы взглянуть на Деймона свысока. Они ничего не получат, пока он не получит ответов. — Королевская чета — не те люди, к которым он испытывает хоть толику привязанности, его еле заставили преклонить колено. Или, — он чуть склонил голову на бок, когда его осенило, — ты думаешь, что я буду его уговаривать служить Её Величеству ради подачки в виде помилования? — выплюнул он.
— О, уверен, он и пальцем нас не тронет, — усмехнулся Деймон. — Его сестра останется здесь, в Красном Замке. А ты, — махнул он в сторону Люка кубком, — не простишь ему смерти матери, братьев или сестёр.
Ему понадобилось пару мгновений, чтобы понять, о чём Деймон говорил. И когда осознание снизошло, дыхание перехватило от взорвавшегося в груди смеха, переросшего в неудержимый гомерический хохот.
— Ты думаешь Эймонд не тронет вас из-за меня? — произнёс Люк, задыхаясь. — Удачи. Я считал тебя осторожнее.
— Неужели? — вздёрнул Деймон светлую бровь, и Люк вспомнил о безумном плане захвата Королевской Гавани, признавая, что осторожность, действительно, никогда не была его сильной стороной. — Ты явно недооцениваешь своё влияние на мальчишку, да и к сестре он привязан достаточно, чтобы не дёргаться лишний раз, — хмыкнул Деймон, добавляя невозмутимо: — Кинжал это хороший подарок. Но, валирийский или нет, это просто кинжал, когда как ты можешь дать ему гораздо больше.
После всего, что Эймонд пережил, этот подарок – любой подарок, даже такой редкий и ценный, как кинжал из валирийской стали – будет плевком в лицо. Подарить кинжал, когда есть возможность вернуть Эймонду Вхагар — всё равно что воткнуть тот в спину. Но Эймонду позволят сесть в седло, только чтобы отправиться в бой — нести пламя и кровь — под знамёнами, к которым он не питал ни малейшей верности.
Люк мог вернуть ему Вхагар, а себе — Арракс. Но за эту королевскую щедрость заплатить придётся не ему.
— Эймонд не будет добровольно служить Её Величеству, — процедил он хмуро, чувствуя себя загнанным в угол. — Возможно, даже ради Вхагар не будет. Но вы думаете, если я заведу с ним разговор, он согласится.
— В этом я как раз не сомневаюсь, – пожал плечами Деймон. – Я мог бы убедить твою мать — и Вхагар была бы на поле боя в авангарде. Я мог бы никогда не упоминать о ней, что устроило бы всех. Но я говорю об этом, и я говорю об этом с тобой, никто больше ни о чём не знает. Мне не нужен Эймонд, чтобы разорить Триархию, не с Караксесом, флотом и войском со всех Семи Королевств. Я даю тебе возможность заполучить расположение этого мальчишки, потому что ты влюблён в него.
– Я не влюблен в него! – яростно вскинулся Люк, мгновенно зверея, но чувствуя, как предательски горит лицо. – И расположение его мне не нужно тем более!
– Я твой отец, ребёнок, – помотал Деймон головой, пока Люк зло прожигал его взглядом, еле сдерживаясь, чтобы не зарычать. – Запереть его на острове – не выход, как и отправить в свободное плавание, ты сам это понимаешь. Я даю тебе выбор, Люк. Ты можешь вручить ему кинжал за рождение ребёнка, которого он не хотел и если бы мог – никогда не родил бы. Или ты можешь вернуть ему дракона, подарить славу, пламя и кровь. А потом уже кинжал, — добавил он, выдерживая небольшую паузу. — И если ты решишь, что кинжала ему хватит, об участии Вхагар в будущей войне я не заикнусь, — пообещал он, — это останется между нами. Считай это моим подарком тебе к вашей свадьбе.
Люк почти дёрнулся, будто ему прилетела пощёчина.
— Подарком? — тихо повторил он, стискивая в кулаке рукоятку кинжала. — Подарком!? Верни нам драконов! — взревел он, бросаясь вперёд.
Деймон не успел среагировать — возможно, он не ожидал, как не ожидал и Люк, насколько легко будет вздёрнуть его за грудки вверх и вжать лезвие в беззащитно открытое горло.
— В Пекло ссылку, в Пекло всё остальное, — зарычал Люк, скаля клыки ему в лицо. — Ты не посмеешь уговаривать меня отправить собственного мужа на смерть, выставляя это чёртовым одолжением!
Между ними расплывалось винное пятно; по полу, бренча металлической гравировкой, катились выпавшие из рук кубки. Брови Деймона медленно поползли вверх.
Напряжение, сковавшее тело в момент удара, покинуло его — будто он не верил, что Люк способен довести начатое до конца, полоснув его по горлу. Люк и сам не знал, сможет ли, но он был в ярости, и он был пьян, и это никогда не было самым здравым сочетанием.
— Ты осознаёшь, что напал на своего короля, щенок? Я могу тебя повесить за такое.
— О, теперь ты мой король, — выплюнул Люк. — Стража за дверью, ты можешь привести приговор в исполнение в любую секунду.
Деймон только вздохнул терпеливо, смерив его взглядом, и Люк понял, что не сможет занести над ним нож, никогда не сможет, как бы сильно зол ни был.
— Опусти оружие, Люк, — попросил Деймон спокойно, смотря на него без страха и малейшего упрёка — будто Люк не кинжал к горлу приставил, а надоел просьбами покатать на Караксесе. — Я тебе не враг.
Глаза начало жечь.
Люк хотел наорать на него, хотел встряхнуть и спросить почему, за что с ним так поступили. Неужели отобрать у него Арракс было необходимо — он понимал, почему они боялись Вхагар под управлением Эймонда, но Арракс — его драконица, он бы никогда не направил её против них, они его семья, несмотря ни на что — они семья.
Почему.
Ослабевшая рука безвольно повисла вдоль тела. Он пытался найти ответы на лице Деймона, но видел только усталые глаза постаревшего человека, потерявшего дочь, почти потерявшего сына и отправившего второго в изгнание.
— Мне жаль, Люк.
Чувствуя ком в горле, он отступил от названного отца, бросая кинжал на стол, и тот бряцнул несколько раз по отполированной древесине, почти свалившись с края. Вздохнув пару раз, чтобы успокоиться, Люк сморгнул непрошеные слёзы, больше не смея в сторону Деймона смотреть. Грудь холодило: одежду пропитывало алое пятно, словно ему болтом пробили сердце, и Люк бессмысленно попытался стряхнуть рубиновые потёки.
Рёбра вогнулись вовнутрь, как когти, запирая всякое живое чувство, что в нём ещё оставалось. Он прочистил горло.
— Верни нам драконов, — попросил он безучастно и совершенно ни на что не рассчитывая.
Деймон только вздохнул.
— Никому не под силу отменить королевский указ просто так. Дай мне повод.
— И повод — это собственноручно послать мужа на смерть? — отрешённо спросил Люк, переводя на него безжизненный взгляд. — Даже не так — уговорить отца моей дочери пойти на смерть добровольно?
Деймон промолчал, и Люк невесело хмыкнул, направляясь к выходу. Его ладонь легла уже на дверную ручку, когда из-за спины раздался голос.
— У тебя будет время подумать, пока не изготовят ножны.
Люк сжал пальцы на быстро нагревающемся резном металле и сделал глубокий вдох, прежде чем в последний раз на него обернуться.
— Позаботьтесь об Арракс, — тихо попросил он, открывая дверь.
Его охрана последовала за ним молча. Широко расправив плечи, он уверенно чеканил шаг по знакомым коридорам, не смотря по сторонам, не замечая ни бросаемых на него взглядов, ни ноющего потревоженного плеча. И он еле различал дорогу из-за стоящих в глазах слёз.
***
С утра было холодно. Пробирающий ветер залетал под обрывки занавесок, заставляя беззащитную кожу шеи покрываться мурашками, обдувал слипающиеся после бессонной ночи глаза. Последние часы в Королевской Гавани не принесли ничего, что заставило бы по этому городу тосковать, и Люк, бездумно наблюдая за просыпающимся замком, подставлял лицо лучам медленно поднимающегося над горизонтом солнца, кутаясь в стащенное с постели одеяло.
Им было позволено взять что угодно, с кем угодно попрощаться — Люк ни с кем не виделся и брать ему было нечего, кроме осколков зеркала, до сих пор покрывавших пол ровным слоем. Он несколько раз о них порезался, и к тканям убранства прикипел запах крови, а на каменной кладке виднелись багровые потёки, оставшиеся несмотря на регулярно захаживающих слуг. Никто у него не убирался: ему носили еду и грели ванну — Люк мало ел и постоянно лежал в горячей воде в надежде согреться.
И всё же ему было холодно.
Стук в дверь раздался, когда он уже застёгивал последние пуговицы. На кровати валялась броня с выделанным на коже морским коньком, но Люк решил её не надевать: ни к чему в очередной раз напоминать всем, чей наследник оказался в опале у новой власти.
— Милорд, — несмотря на стук, дверь открылась без лишних церемоний, и Люк с недоумением увидел белый доспех, прилагавшийся к незнакомому лицу. Лицо было молодым, но лишь относительно: Белогвардеец оставался старше его лет на десять. — Меня зовут Сир Стеффон Дарклин, — представился он с лёгким поклоном. — Я буду сопровождать вас по приказу Её Милости.
Люк его поклона уже не увидел: он слепо уставился прямо перед собой.
— До пристани или Высокого Прилива? — поинтересовался он безучастно.
— До Высокого Прилива, милорд, — поклонился тот снова.
Люк поджал губы, ощущая, как в груди всё сжалось — будто уродливая лапа напряглась, вгоняя когти прямо в желудок.
— После чего вы, разумеется, отправитесь обратно.
На этот раз между вопросом и заранее известным ответом повисла нерешительная пауза. Люк перевёл пустые глаза на Сира Стеффона, наблюдая за его метаниями.
— Боюсь, нет, милорд. Её Милость приказали…
— Ясно, — перебил Люк своего тюремщика, не давая договорить, и застегнул последние пуговицы. — Надеюсь, климат Плавникового Рубежа придётся вам по вкусу, раз вам предстоит провести там долгие годы, — вежливо произнёс он и, больше на него не смотря, покинул камеру недолгого своего заточения, чтобы под конвоем добраться до следующей, где вместо стен и низких потолков имелось только солёное море и изменчивое ветреное небо.
К которому ему больше было не прикоснуться.
Спускаясь по лестничным пролётам Твердыни Мейгора, Люк отстранёно думал, будет ли Арракс по нему скучать. Поймёт ли она, что по своей воле он никогда бы с ней не расстался и никогда не обрёк бы её на заточение: её наверняка запрут в Драконьей Яме на годы, чтобы у Люка не было ни малейшего шанса с ней воссоединиться. Пустота в груди отзывалась на эти мысли, ходила рябью, как гладь пруда, когда упавший алый лист её касался. Люку хотелось плакать при мысли об Арракс, заключённой в пещере, когда она принадлежала небу.
И ему.
И если бы она не принадлежала ему, она бы продолжала быть свободна, как и должен быть свободен дракон.
Свежий воздух двора отрезвил на короткое мгновение. Люк подставил лицо прогревшимся солнечным лучам, с отрешённой тоской наблюдая ленивый бег облаков, среди которых в иной ситуации должен был сегодня оказаться. На драконе до Высокого Прилива дорога занимала несколько часов. Кораблём — почти целый день, и он старался об этом даже не думать.
— Люк!
Люк медленно обернулся на голос несущегося к нему от Дворовой лестницы Джоффри. Один из Золотых плащей попытался преградить тому дорогу, но Джоффри клацнул на него зубами, рыча что разрешения попрощаться с братом ему не требуется, а если те считают иначе, то он с радостью познакомит их с тем же клинком, которым разделывал Солнечного Огня — напоминание о ни много ни мало подвиге, о котором судачила вся Королевская Гавань, заставила стражу отступить. После чего Джофф крепко Люка обнял, повисая у него на плечах.
— Я надеялся застать тебя, — произнёс он тихо, — караулил во дворе с тех пор, как солнце встало.
Люк только ткнулся носом в растрёпанную макушку и глубоко вдохнул, чувствуя, как в горле встаёт ком.
— Они не имели права так с тобой поступать, — процедил Джофф и добавил уверенно: — Ты всё сделал правильно.
— Имели, — Люк потрепал его по голове, слабо улыбаясь, и отстранил от себя, чтобы заглянуть ему в глаза. — Обещай мне кое-что. Ты не станешь Белогвардейцем, чтобы наказать себя. Ты будешь умелым воином и сильным рыцарем, и ты примешь это звание, только если захочешь посвятить жизнь тому, чтобы защищать Её Величество. А не потому что пытаешься избежать боли потери, Джофф. Обещай.
Глаза Джоффа были на мокром месте. Он упрямо поджал губы, прожигая Люка взглядом, но спустя несколько мгновений кивнул.
— Вот и хорошо, — Люк потрепал его по голове, снова заключая в объятия.
— Люк!
Джейс и Бейла спешили к ним почти рука об руку: она в мужском платье и с короткими, развевающимися на ветру тугими кудряшками, он — в расшитых золотом одеждах, приличествующих наследнику престола. Будущей королеве до приличий дела не было, она зыркнула на не успевшую открыть рот стражу и сграбастала Люка в объятия, зажимая между ними пискнувшего Джоффри.
— Я буду навещать, — процедила она сквозь зубы. — В Пекло ссылку.
— Её Величеству это может не понравиться, — отстранённо покачал Люк головой.
— Её Величество может своим недовольством подтереться.
— Бейла, — оборвал её Джейс ворчливо, и она повернулась к нему, только чтобы фыркнуть в его сторону.
Люк посмотрел на брата. Брови Джейса были изогнуты, будто он хотел что-то мысленно до Люка донести, но Люк продолжал оставаться глух. Он не хотел утешений или извинений — он хотел со всем покончить.
И Джейс, будто услышав его, молча подошёл к нему и крепко обнял, стискивая в кулаках плотную ткань дублета у Люка на лопатках.
— Мы увидимся, обещаю.
Люк устало хмыкнул, зарываясь лицом в подставленное плечо, с готовностью на него опираясь в последний раз.
— Мой принц, — осторожно окликнул его Сир Стеффон, — боюсь, мы не можем больше задерживаться. Корабль отплывает до полудня.
Люк кивнул прямо брату в плечо, не желая того отпускать. Джейс отстранялся медленно, что-то выискивая на его лице, рассматривая, будто в последний раз видел. Он готовился к долгой разлуке — это понимание глухо скребло за сердцем, и Люк отстранённо подумал, что сам он не готов. И сил готовиться у него не было тоже.
Он обернулся на Твердыню Мейгора, построенную его предками не для таких как он. На лопатку пришёлся хлопок ладонью, Джофф тронул его руку, Бейла сжала плечо. Люк смотрел в высокое окно одной из башен.
Прячась в чреве крепости, Её Величество королева Рейнира стискивала в кулаке расшитую золотом алую драпировку окон, провожая сына взглядом. Молча Люк повернулся к ней спиной.
Для него на восточном дворе уже подготовили лошадь — очередная бессмысленная королевская милость для ссыльного. За ним наблюдали, наблюдали так пристально, что внимание сгущало воздух и тот шёл рябью, не давая ему видеть — он хотел, чтобы всё это поскорее закончилось. Сев в седло, он упёр взгляд в холку — поднимать лишний раз глаза под грузом низменного чужого любопытства казалось невыносимым. Икры свело от желания вонзить пятки лошади под бока, пуская ту галопом, ускорить ход тянущегося студнем времени, навести суматоху, выбить жизнь замка из равновесия, как тот выбил из равновесия его.
Он ничего не сделал. Дождавшись, когда его сопровождающие оседлают подведённых к ним коней, он направился вслед за сиром Стеффаном в сторону разрушенной Навесной башни. Весь его путь по западному двору замка был устлан невыносимым позором: каждый знал, кто он и почему едет в сопровождении двух Золотых плащей и Белогвардейца. О нём шептались — как бы Люк ни старался вслушиваться в редкие порывы ветра и далёкие крики чаек, его острый слух улавливал всё, что лучше бы осталось пропущенным мимо ушей.
Они выехали из-за Великого Чертога, когда детский плач разрезал стылый кокон вокруг него, внезапный, будто удар под дых. Люк резко дал коню шенкеля, поворачивая к Богороще так стремительно, что ни один из его надзирателей не успел вовремя среагировать. Когда они его нагнали, он уже спешился, под крики и суматоху кидаясь за алые стены, не давая себя схватить. Среди белых стволов плач разносился эхом, и Люк петлял между деревьев, надеясь добраться до источника до того, как его конвойные его настигнут.
Его выкинуло на небольшую полянку у Чардрева, будто обломок корабля вынесло на пустынный пляж прибоем. Хелейна удивлённо сморгнула искрящиеся слёзы при его появлении, но почти мгновенно её лицо приняло доброжелательное выражение, она грустно улыбнулась, и, кажется, даже позвала его по имени. У неё на руках сидел Мейлор, задумчиво треплющий её косу, а Джейхейрис, состроив злобную мордашку, бродил между ней и её братом.
У Люка шумело в ушах. Он смотрел на уставшего Эймонда, прижимающего к груди плачущую белокурую девочку, и ему отчаянно хотелось кричать, позвать на помощь, взмолиться, чтобы тот что-то со всем этим сделал.
Джейхейра рыдала навзрыд, цепляясь дяде в волосы маленькими кулачками, и Эймонд ласково гладил её по спине в бесплодной попытке утешить — тыльные стороны его рук стягивала тугая кровяная корка, широкой бордовой полосой расчерчивающая костяшки. К нему была приставлена стража и куда более внушительная: в стороне четверо Золотых плащей напряжённо наблюдали за разворачивающейся сценой.
Эймонд не отрывал неподвижного взгляда от Люка, и в мёртвой маске воскового лица читалось только, что сделать ничего было нельзя.
Люку хотелось выть.
— Ты тоже зашёл попрощаться? Как здорово, — спросила Хелейна тихо, безрадостный голос доносился, будто через воду.
Это заставило перевести взгляд на неё и неловко кивнуть — Люк понятия не имел, на что именно он рассчитывал, кидаясь к ней так безрассудно. От лишних объяснений его спасли его собственные тюремщики, набросившиеся на него со спины и схватившие под руки.
— Бешеный как есть, — пробормотал один из них себе под нос, явно не рассчитывая, что будет услышан, потому что следующий вопрос был задан гораздо громче. — Какая муха вас укусила, мой принц?
Люк рыкнул в его сторону, пытаясь вырваться, но тщетно: они держали крепко, и раненое плечо заболело вновь.
— Милорд! — Белогвардеец, облачённый в тяжёлый доспех, догнал их последним. — Попытка побега…
— Я хотел попрощаться с принцессой Хелейной! — огрызнулся Люк, вворачивая так удобно подвернувшееся оправдание. — Приказом Её Величества я имею право попрощаться, с кем захочу!
Хватка на плечах ослабла, но не исчезла полностью, и Люк резким рывком стряхнул с себя чужие руки. Поправив рукава дублета, словно это могло помочь, он отошёл от стражи на несколько шагов, стараясь смотреть только на поднявшуюся и шагнувшую ему навстречу Хелейну.
— Вы слишком строги с ним, — помотала она головой, скользя по солдатам быстрым взглядом. — Он не собирался сбегать. Правда, Люк?
Ему ничего не оставалось, кроме как кивнуть, хотя он и сам не знал, что он собирался или не собирался делать. Он просто хотел найти выход. Он хотел, чтобы всё прекратилось.
Хелейна неожиданно оказалась слишком близко — подошла вплотную и обхватила его лицо ладонями, чему он, пусть и опешивший, противиться не стал. Она поцеловала его в обе щеки и лоб, прижавшись горячими мягкими губами, и у Люка от неожиданной ласки навернулись на глаза слёзы.
— Бедный мальчик. Ты так много пережил и так много ещё переживёшь, — сказала она ему, смотря куда-то ему за спину — и от того это звучало больше угрозой, чем обещанием.
Сморгнув непрошеную влагу с ресниц, Люк отвёл глаза в сторону, цепляясь взглядом за шуршащую вокруг них алую крону. В Богороще было тихо. В ней всегда было тихо — оплот спокойствия бурной жизни Красного Замка. Только неслышные порывы слабого ветра касались алых листьев, отправляя их один за одним в плачущий последний полёт, и на фоне белоснежных стволов они казались кровавыми каплями, стекающими по белой коже.
— Это плохо или хорошо? — хрипло спросил он, прослеживая взглядом падающий лист.
Хелейна аккуратно заправила волосы ему за ухо. Её светлые ресницы слиплись от пролитых слёз — проводившая мать и мужа, она расставалась теперь с братом.
— Думаю, это будет того стоить, — пообещала она то ли ему, то ли самой себе.
Её пальцы на секунду зависли над его виском. Зная, что она там увидела, Люк попытался встряхнуть головой, пряча от неё седую прядь, но Хелейна неожиданно ласково провела по ней пальцами.
— Ни цвет волос, ни цвет глаз не делают тебя достойным, — шепнула она и переместила ладонь на его грудь. — Сердце делает. Я знаю, что ты остался, чтобы спасти моему брату жизнь, и за это я буду всегда у тебя в долгу.
— Откуда?.. — моргнул Люк недоумённо.
Хелейна неожиданно улыбнулась — мягко, но совершенно безрадостно — и на короткий миг посмотрела прямо ему в глаза.
— Потому что Эймонд тоже это знает.
Люк невольно перевёл взгляд ей за плечо, чтобы посмотреть на своего супруга. Эймонд был увлечён хныкающей племянницей, и что-то тихо той втолковывал, стирая с пухлых раскрасневшихся щёк горькие детские слёзы. На его лице застыло выражение, которого Люк у него никогда раньше не видел — искренней заботы о маленькой белокурой девочке, которую он крепко прижимал к себе, без слов давая понять, что в его руках, сбитых и окровавленных, она в безопасности.
Существовала ещё одна белокурая малышка, которая такого Эймонда никогда не увидит, никогда не узнает, и острый шип вспорол Люку брюхо. Он неожиданно остро осознал, что всё происходит взаправду. Двадцать лет — это так долго, это целая жизнь, и они проведут её втроём, жизнь, к которой ни один из них не был готов: ссыльных, моряков, торговцев.
Эймонд посмотрел на него, будто чувствуя его пристальное внимание. Он выглядел уставшим и осунувшимся даже ещё больше, чем неделю назад, коричневая корка на его костяшках только оттеняла воспалённое от недосыпа веко и лиловый развод под ним. Люк сглотнул, понимая с поражающей чёткостью, что этот уставший, потрепанный к своим двадцати годам мужчина — его супруг. Что они в ссылке, потому что Люк на несколько недель поставил его и его благополучие выше всего остального. Что теперь им придётся провести вместе два десятка лет, привязанными друг к другу и мокрому песку острова в самом сердце Черноводного залива.
И он мог только надеяться, что оно того стоило.
Но единственный глаз Эймонда оставался мёртв, блекло переливаясь под холодными лучами солнца исцарапанным аметистом.
Когда каравелла вышла из гавани, Люк, страдая от беспрестанной тошноты, стоял на корме, наблюдая взглядом горизонт — ему сказали, это должно было помочь. Помогало оно несильно.
У западной стены города виднелся силуэт Вхагар, поднявшей массивную морду и смотрящей им вслед, и Люку не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Эймонд замер у мачты, не в силах отвести от неё взгляда. Вокруг них задувал ветер и шумели высокие серые волны, гремели снастями паруса, полнея порывами ветра, перекрикивалась вяжущая узлы команда, чайки пикировали в море в надежде выхватить из его бушующего нутра добычу и летали с визгливым хохотом над рыбацкими лодками. Королевская Гавань продолжала жить, всё на свете продолжало жить, пока Люк застыл в капле янтаря, наблюдая, как кружат над башнями Красного Замка драконы. Караксес, Вермакс и Лунная Плясунья планировали на недвижимых крыльях, изредка перекрикиваясь.
Арракс среди них не было. Вместо её задорного скрежета Люк слышал щелчок замка, повисшего на её белоснежной шее, пока на его лодыжках грохотали по палубе кандалы, на целую жизнь приковывая его к земле.