Chapter Text
Сквозь туманные видения и тяжёлые, цепкие сны иногда прорывались голоса. Далёкие, словно зовущие откуда-то из глубины. Они были одновременно знакомыми и чужими, тревожными и столь нужными. Волк прислушивался, но смысл ускользал, как вода сквозь лапы.
— …просыпался?
Голос был тихий, ровный, но в нём звучала усталость, сквозившая даже через спокойствие.
— Нет, но иногда он двигается, так что… Это, наверное, хорошо? Как там Минни?
Этот голос был ниже, мягче, теплее, словно солнечные лучи пробивались сквозь плотные тени.
— Рана не сильная, но останется шрам. Всё в порядке, иди спать, ангел, я останусь.
— Я не…
Звуки растворились в тишине, оставив после себя лишь едва уловимое беспокойство.
Кто они?
Иногда произнесённые ими слова вызывали в нём странное ощущение, будто бы спрятанное где-то глубоко. Как будто тепло, с трудом пробирающееся сквозь ледяную пустоту.
— Привет, Чанни, это я, Джисон.
Имя резануло по сознанию, но не оставило образов.
— Феликс тоже здесь, но он всегда здесь, лечит тебя, так что ничего удивительного. И Минхо тут едва ли не ночует… Надо уже опять организовать в твоей спальне гнездо из подушек, как мы это делали давным-давно… А помнишь, как мы…
Гнездо.
Что-то мягкое, уютное, что-то, что пахло домом. Перед глазами на секунду вспыхнул смутный образ — мягкие тени, тепло, чужие руки, перебирающие мех… Нет. Не мех. Волосы. Его волосы?
Тепло стало ближе, но воспоминание растаяло, прежде чем он успел ухватиться за него.
— …пора бы уже, о великий лесной дух, мне надоело слушать только тоскливые напевы Сонджи…
Голос был низкий, грубоватый, но не враждебный. Он заземлял, напоминал о чём-то прочном, надёжном.
Лесной дух.
Эти слова что-то значили.
Но он был… он был всего лишь волком.
Он был?
— …на той границе, где Сокровище. Минги уже разобрался с завалом, но Сана сказала, что только Чан мог бы вырастить те персиковые деревья заново…
Вырастить.
Корни пробиваются сквозь камни. Зелёные листья тянутся к свету.
Его лапы касаются земли, и что-то вспыхивает… Нет. Не лапы.
— …хо, ты здесь? Минхо, пойдём скорее, даже Мин не смог успокоить Хёнджина, нам нужно…
Паника. Плач. Кто-то дрожит.
Глубоко внутри пробежало что-то острое, как заноза. Ему… нужно пойти?
— …охотников, но мы с Бином справимся, останься здесь. Надо взять мантию…
Охотники. Опасность. Защищать.
— Феликс, просыпайся! Ликс, Ликси, проснись, ты спишь, всё в порядке, ты в лесу, Ликси…
Феликс.
Что-то тёплое, что-то важное. Мягкий голос начал что-то напевать, что отозвалось и в нём - что-то о тепле, о безопасности. О доме .
С каждым голосом, что прорывался сквозь туман, к нему возвращалось всё больше него .
Он был не просто зверем. Не просто слугой.
Он был…
Чан открыл глаза, и слабый свет, пробивающийся сквозь густую листву, показался ему тусклым и незнакомым. Воздух его комнаты всё ещё был наполнен запахом цветов, которые всегда росли здесь, но этот аромат теперь казался ему странным, будто разбавленным чем-то горьким и чужим. Магия леса, которую он всегда ощущал, словно живая пульсация в стенах, стала слабой и ненадёжной. Она едва слышно шептала, а не звенела песней жизни, как раньше.
Он посмотрел на свои лапы и увидел пепельно-красную шкуру, измождённую и тусклую. Его тело казалось непривычно маленьким, ослабленным, и это чувство беспомощности било по нему сильнее любого воспоминания.
Тяжесть эмоций обрушилась на него: страх от времени, проведённого в подчинении у демона, смешивался с глубокой печалью. Он чувствовал себя предателем, тем, кто подвёл своих братьев и весь лес. Магия леса слабела вместе с ним, и это осознание давило, превращая его мысли в хаос.
Он попытался подняться, но тут же почувствовал лёгкое прикосновение.
— Чан, тихо, спокойно, — раздался низкий голос, тёплый, спокойный, приземляющий.
Феликс, до этого дремавший рядом, мгновенно очнулся. Его глаза, полные тревоги, тут же встретились с глазами Чана. Аасимар бережно положил руки на волчью голову старшего брата, его прикосновение было тёплым и уверенным.
— Ты в безопасности, — тихо сказал он. — Всё закончилось. Ты дома.
Чан отвёл взгляд и с трудом попытался отползти, слёзы затуманили его зрение. Феликс нахмурился и медленно сел ближе, его голос звучал мягко, но твёрдо. Он тихо погладил волчью голову таким знакомым жестом, будто понимая, что дух хотел сказать:
— Чанни, ты мне не навредишь, не бойся, всё хорошо.
Дух отвернулся и покачал головой: он помнил, как лианы по его воле пытались поймать, захватить, задушить…
— Эй, эй, то, что произошло — это не твоя вина. Это был не ты. Теперь ты с нами, дома.
Чан закрыл глаза, позволяя теплоте рук Феликса и его словам немного утихомирить бурю внутри. Но печаль и тяжесть вины всё ещё оставались, цепляясь за его душу.
Феликс, почувствовав это, склонился ближе, его шёпот звучал как утешение:
— Я знаю, каково это — быть игрушкой в руках демона. Но ты сильнее этого, Чан. Ты всё ещё тот, кого мы любим.
По волчьей морде скатились несколько крупных слёз. Взгляд Феликса был полон такой искренней заботы, что волк почувствовал, как холодный ком в груди начинает таять.
— Мы справимся, — повторил Феликс, чуть улыбнувшись. — Ты не один.
Чан кивнул, позволив этим словам укрыть его от мрака своих мыслей, пусть и ненадолго.
Духу леса потребовалось много времени, чтобы восстановиться. Шерсть его волчьей формы вернулась к прежней тьме, белые узоры на шкуре с каждым днём становились всё виднее, а на восстанавливающихся рогах постепенно распускались цветы, так похожие на цветы Силварнэля. Когда он… ушёл, была середина лета. Сейчас же всё сменилось осенними красками, и тёплый свет, пробивающийся сквозь золото листьев, проникал через веранду, где он проводил большую часть времени.
Раньше он был тем, кто защищал всех, но теперь всё перевернулось: его братья заботились о нём с такой самоотверженностью, что это трогало до глубины души.
Феликс, чья мягкость всегда была утешением для семьи, стал его тихим стражем. Аасимар был рядом почти всё время, то занимаясь лечением при свете солнца, то сидя на его постели под звёздами, и прогонял кошмары, которые терзали Чана. Его шёпот был успокаивающим, а тихое пение наполняло комнату теплом и светом. Когда Чан однажды попытался извиниться за доставленные хлопоты, Феликс улыбнулся:
— Теперь моя очередь, — сказал он, взлохматив кудри лесного духа.
Хёнджин, казалось, не отступал ни на шаг. Он приносил свежие цветы, покрытые утренней росой и устраивал на веранде небольшие выставки своих рисунков, надеясь, что образы радостных моментов в семье помогут Чану улыбнуться. Его голос всегда звучал с ноткой извинения, но его усилия были искренними, и Чан однажды сказал:
— Ты не виноват, Хёнджин. Ты делаешь больше, чем можешь себе представить.
Чонин варил мощные зелья, чтобы восстановить ослабшее тело Чана. Чанбин приходил вечерами, рассказывая о новых мелодиях и стихах, что рождались у него в голове. Иногда он аккуратно играл с обсидианом, что принёс из Жаркого моря, и чёрные камни сверкали под его ладонями, превращаясь во что-то прекрасное.
Минхо готовил травяные отвары и горячие обеды и приносил их, внимательно наблюдая, чтобы Чан выпил их полностью. Сынмин читал вслух книги и пел песни, что он перевёл с древнего языка драконов, его голос был ровным и глубоким, а его истории уносили Чана в мир приключений, отвлекая от тяжёлых мыслей.
Джисон часто приносил с собой ветер. Он шутил, дразнил Чана, а потом устраивал импровизированные концерты, напевая мелодии, что он услышал где-то в окрестностях.
И, не сговариваясь, все они приходили вечером спать в его комнату, устроившись вокруг Чана, как когда они все были моложе.
Чан лежал, смотря на звёзды, которые всё ещё казались такими далекими, как и раньше. В гнезде из подушек все его братья мирно спали вокруг, их мягкое дыхание смешивалось с шумом листвы снаружи. На кровати, рядом с ним, как всегда, тихо сидел Феликс, разглядывая созвездия.
Дух чувствовал, как лес вокруг него вернулся к норме вместе с ним: шелест листвы вновь обретал прежнюю мелодичность, дриады пели свои старинные песни, и даже озеро Торфинэль, тихое с его возвращения, начинало отражать свет Силварнэля, как прежде.
Но вместо радости он ощущал только тяжесть. Эти звуки, это спокойствие — всё это должно было быть его заслугой. Он должен был защищать их, заботиться о лесных обитателях, как всегда, но вместо этого он стал тем, кого нужно защищать. И если бы не его братья, лес бы больше никогда не вернулся к жизни.
Он вспоминал дрожь в руках Джисона, когда его первый брат гладил его мягкую шерсть в первый раз после возвращения. Он вспоминал тёмные круги под глазами Минхо. Было легко понять, кто занял его место старшего брата, защитника, лидера. Он вспоминал алый шрам на ноге сирены, на вопрос о котором Сынмин меланхолично пожал плечами и сказал что-то о пауках. Он вспоминал исхудавшие руки Хёнджина и Феликса — беспокойство никогда не позволяло им есть слишком много. Он вспоминал грустные стихи Чанбина. Он вспоминал заострившееся, повзрослевшее лицо Чонина.
Он вспоминал дни, проведённые в плену у демона: каждый момент, когда он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, каждую команду, которую выполнял, и каждую тень, которая заставляла его сомневаться в себе.
"Я подвёл их," — эта мысль преследовала его.
Чан знал, что аасимар чувствует, что его терзают воспоминания.
— Ты не подвёл нас, Чанни, — вдруг прошептал Феликс, нарушая ночную тишину. — Никто из нас так не думает.
Чан обернулся, удивленный.
— Ты не должен чувствовать это, брат, — продолжил Феликс. Его глаза светились теплом, но в них можно было заметить оттенок боли. — Когда я был в аду, я тоже… Я думал, что это всё моя вина, что я просто слишком слабый. Но вы доказали мне, что я не был слаб, что… Просто иногда демоны слишком сильны, раз сами боги должны низвергать их.
Слова Феликса пронзили его сердце, но вместо боли Чан ощутил тепло. Они действительно были семьёй.
Жители леса тоже не остались в стороне. Наяды играли льдом в озере перед пещерой, создавая удивительные узоры, которые отражались в глазах духа леса. Эльфы приносили свежие плоды, а дриады рассказывали забавные истории, чтобы отвлечь его от тяжести мыслей.
На террасе его открытой спальни, где мягкий мох и цветы ласкали кожу, Чан сидел, задумчиво глядя на лес. Вечерний воздух был наполнен шёпотом деревьев и слабым пением птиц. В этот момент он услышал знакомые шаги — лёгкие, но уверенные, с едва уловимым ритмом цокота копыт.
— Эй, ты выглядишь так, будто тебе срочно нужно отвлечься, — с улыбкой сказал Чонгук, появляясь из-за цветущих кустов. Его глаза светились дружеским теплом, а в руках он держал простую деревянную флейту.
— Вряд ли я могу сказать тебе "нет", — тихо ответил Чан, уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.
— И не говори! — подхватил Джин, появляясь вслед за Чонгуком. — Мы тут специально для тебя приготовили небольшой концерт.
Чан знал, что сопротивляться бесполезно. Эти ночные посиделки с сатирами всегда помогали ему справляться с грустью. Их музыка была первой, что он услышал, когда они поселились в лесу, и она с тех пор оставалась для него источником вдохновения.
Сатиры быстро устроились на террасе. Джин настраивал струны на своём инструменте, Джей-Хоуп выбивал ритм на барабанах, а Чонгук начал играть на флейте, наполняя воздух мягкими мелодиями, которые звучали, как ветер среди деревьев.
— Мы знаем, что ты всё ещё восстанавливаешься, — сказал Намджун, присаживаясь рядом с Чаном. — Даже лес это понимает.
Сатиры остались с ним до глубокой ночи, играя, смеясь и рассказывая истории. Их поддержка, такая искренняя и простая, вновь наполнила сердце Чана уверенностью, что с семьёй, лесом и этими друзьями он сможет справиться с любыми испытаниями.
Братья старательно избегали разговоров о том, что случилось во время его отсутствия. Они не рассказывали ему о повреждениях леса, о своих поисках и боях, сосредотачиваясь на том, чтобы его окружало только тепло и забота.
Но однажды к нему на веранду, окружённую тонким шёпотом леса, пришёл Джинён. Бог выглядел спокойно, но в его глазах был тот глубокий взгляд, который Чан давно научился читать: он пришёл поговорить о том, чего избегали остальные.
— Чан, — начал он, садясь рядом. Его голос был мягким, но в нём звучала сила. — Я хочу рассказать тебе о том, что случилось.
Чан вздохнул и отвернулся к деревьям.
— Вы не обязаны. Я чувствую, что и так подвёл всех.
Джинён улыбнулся, но его глаза остались серьёзными.
— Тебе нужно это услышать. И не для того, чтобы ты снова почувствовал вину, а чтобы ты знал правду.
Чан медленно кивнул, не оборачиваясь.
— Все создания, которых Гортаур исказил, — продолжал Джинён, его голос был тихим, словно он боялся нарушить хрупкий покой. — Они вернулись домой. Они восстановятся, и их силы тоже вернутся. Я лично позаботился об этом.
Чан закрыл глаза, позволяя этим словам впитаться.
— А Гортаур? — спросил он, хотя не был уверен, что хочет знать ответ.
— Он теперь среди низших демонов, — ответил Джинён. — Его поражение от смертных существ стало его падением.
Джинён покачал головой, его голос стал твёрже:
— Чан, ты сделал всё, что мог. И лес всё ещё живёт. Он будет жить ещё тысячелетия. Ты дал ему силу и сердце, а твоя семья и все, кто здесь обитает, — они твой щит. Даже без тебя жители леса и твои братья защищали свой дом так же яростно.
Чан почувствовал, как его глаза защипало. Эти слова звучали просто, но в них было что-то, что окончательно растворило тяжёлую тьму в сердце Чана. Джинён замолчал, позволив тишине наполнить комнату. Чан смотрел на бога, его взгляд был полон смеси удивления и благодарности. Затем Джинён медленно вынул из своей мантии небольшую коробочку, украшенную древними символами, и протянул её Чану.
— Твои братья говорили, что у тебя есть мечта… Это твой дар, — произнёс он, его голос звучал торжественно.
Чан осторожно открыл коробочку, и его дыхание на мгновение замерло. Внутри лежало ожерелье, сделанное из окаменевших лепестков Силварнэля, сияющих мягким светом. Каждый лепесток был инкрустирован миниатюрными символами, представляющими разные стихии.
— Это лепестки древа, давшего душу всему этому лесу. Все боги вложили в него свою силу, — пояснил Джинён. — Теперь, куда бы ты ни пошёл, твоя душа всегда будет связана с лесом. Ты волен идти, куда пожелаешь, Чан.
Чан ощутил, как слёзы навернулись на его глаза, и, не сдерживаясь, позволил им стечь по щекам. Ожерелье в его руках засияло таким же теплом, которое сейчас окутывало душу волка.
— Спасибо, — прошептал он.
И тут из-за двери раздался громкий, удивлённый вздох.
Чан и Джинён переглянулись.
— Ты это слышал? — тихо спросил Чан, всё ещё держа ожерелье в руках.
— О да, — вздохнул Джинён, и в его голосе мелькнуло что-то близкое к весёлому раздражению.
Он резко распахнул дверь, и Джисон, потеряв равновесие, буквально выпал на пол прямо к ногам Джинёна.
— Простите! — воскликнул сильф, подняв руки в жесте капитуляции.
За ним в дверном проёме показались остальные шестеро, их лица были смесью смущения и веселья.
— Вы все подслушивали? — хмыкнул Джинён, его руки скрестились на груди.
Минхо поднял взгляд, на его лице была ухмылка.
— Ну, технически... да, — признал он.
— Мы услышали голоса и… Ну, просто хотели убедиться, что ты в порядке, — добавил Феликс, глядя на Чана с искренней заботой. Сынмин не сводил пристального взгляда с бога — по какой-то причине сирене уж очень нравилось дразнить его.
Чан не смог сдержать смех.
— Спасибо вам, — сказал он, наконец надевая ожерелье. Оно сразу же ощутимо согрело его, и он почувствовал, как магия леса сильнее начала пульсировать в его душе. Джинён, кивнув на прощание, исчез в яркой вспышке света.
Джисон бросился на Чана, вызывая у того сдавленный хрип, и Чанбин с Феликсом тут же присоединились к сильфу, ложась на лесного духа. Через пару мгновений уже все братья лежали огромной переплетённой кучей из локтей, коленей и волос, лезущих в глаза.
— Ну что, Чан, — голос Хёнджина был приглушен чьим-то плечом. — Теперь, когда ты можешь идти куда угодно... Что ты хочешь увидеть первым? Столичные рынки? Горные луга? Горячие пустыни?
Чан посмотрел на своих братьев, сдавивших его в объятьях, и их радостные лица наполнили его сердце теплом.
— Океан, — ответил он с мягкой улыбкой. — Я хочу увидеть океан.