Chapter Text
И Пилт опрокидывается, проливается, сносит ударной волной — бум! — и все растекается, все плывет, все рушится. Джинкс рушится.
Слезы выжигают ядовитые дорожки на щеках, она яростно трет щеки с бурой пеной, оставшейся с волос Вай, скулеж вырывается против воли.
Она сильная-сильная-сильная!
Не слабачка-Паудер!
Пена оседает на тяжелых ресницах, щиплет глаза — или это проклятые слезы?
Уходите, оставьте!
И даже сильные иногда ломаются. Не срабатывают в нужный момент, как ее самые лучшие бомбы. Порох отсырел, контакт отошел или просто ток плохой, но нет ни дыма, ни огня, даже если на вид выглядит и-де-аль-но.
Сильные ломаются.
Или им нужно иногда ломаться?
Уходи-уходи-уходи.
У нее драные, как у Вай, волосы, глаза как пилтоверское небо и наивности на десять таких шестеренок, как она.
Джинкс знает — она пряталась, Джинкс никому не говорила, Джинкс хорошо хранит секреты.
Но маленькая идиотка вдруг смеет выглянуть из-за угла и посмотреть. И Джинкс не помнит слово, но помнит чувство, каким она смотрит.
Оно повсюду, оно — пилтоверское небо, оно — все и ничего, оно болит-болит-болит, настоящее — болит, потому что Паудер слышит то, о чем так долго мечтала.
Вай ей говорит — я тебя не брошу.
Но Джинкс бросали. И снова бросят — это неизбежно.
Однажды Силко совсем ослепнет на один глаз, потом паралич охватит мышцы, а ткань начнет отмирать, заражение пойдет дальше, сколько бы его не сдерживало мерцание.
И Силко совсем врастет в землю, как дуб в деревне поджигателей, Силко встретит Вандера и — его простит, Силко, в конечном счете,
бросит ее.
Бросит и Вай.
Подбородок предательски дрожит, скулеж вырывается изо рта нечаянно — проливается разноцветный Пилт.
Это ревет не Паудер.
Нечего себя обманывать! Это ревет Джинкс.
И вдруг ее подхватывает, крутит и вертит — в рот попадает горькая вода, одежда прилипает к коже, тяжелая и горячая, и прикосновения тоже горячие, почти обжигающие.
Опасно настоящие.
Вай сжимает ее в объятиях, слабая и сильная одновременно, хрупче самого дешевого заунитского стекла, но все же стойко закрывает пальцами все ее ранки, выгоняя призраков.
— Тише, тише, — шепчет она, почти баюкая, Джинкс наваливается на нее, окончательно сваливаясь в ванну, прячет обожженные слезами глаза в голое мокрое плечо, изрешеченное татуировками, и снова скулит. Заткнуться никак не получается.
Мир рушится, все рушится, она — рушится, конечно, тоже.
— Тише, маленькая, все хорошо, я рядом, — голос Вай испуганно дрожит, но она начинает покачиваться в горячей воде, Пилт обнимает Джинкс со всех сторон, она сама — Пилт, как ей и хотелось.
На срезе лопаток, там, где ранки, где обугленный костыль крыльев, широкие мозолистые ладони, или ей только кажется, что широкие? Потому что Вай заполняет собой весь мир, все вокруг, и Джинкс кажется себе крошечной, тоже
хрупче самого дешевого заунитского стекла.
Даром что вся в стальной броне.
Плечи опускаются, расслабляясь, она стискивает пальцы на голой спине Вай, скользя по щербинкам разнородных шрамиков, продолжая всхлипывать и скулить.
Джинкс слышит.
Только это и слышит, рвано дыша.
Слышит себя.
Паудер прячется в косах, не дергая — обнимая, а слезы льются, никак не заканчиваясь.
И настоящее болит, но не слишком, и эта боль, как терпкий яд, как мерцание, вытекает из ее вен и артерий, как вытекают эти слезы.
Вай обнимает ее, баюкая, напевая:
— Мой друг, за темной речкой печальна жизнь моя, — и у нее дрожит голос, а у Джинкс дрожат воспоминания. Металл и порох — семья. Так пела мама и так поет Вай. — О помощи сердечно к тебе взываю я… — тоскливая колыбельная возвращает туда, откуда Джинкс старательно бежала, заботливо напоминая.
Напоминая слово.
Джинкс всхипывает, но мир не рушится.
И даже она не рушится.
У нее много имен, и она ненавидит все, у каждого своя роль, свой смысл, свои воспоминания.
У слова тоже есть имя, за ним прячется чувства, от которого порой болит, но не слишком и не плохо, это чувство — оно хорошее, оно — про Силко и Вай, про всех ее призраков — и Майло, и Клаггора, и Вандера, и родителей.
Про всю вину — ее и не ее — что ей не обязательно нести.
У слова тоже есть имя, и даже не одно, и может — может? — это не плохо?
И все же обычно его зовут любовь.
* * *
Джинкс выбрасывает книжку в пропасть меж лопастей, и ту быстро проглатывает темнота. Советы для идиотов, не иначе. Катись ты в Бездну, книженция!
Коротышка напряженно осматривается и все же с интересом косит глазами в сторону ее рабочего стола с чертежами и расчетами. Выкуси, нет уж!
Деловое сотрудничество только после того, как ее перестанут прогонять из логова букашек, не раньше!
— Ну что? — с интересом спрашивает она, свешивая ноги в пропасть, что только-только поглотила книженцию. — Годится?
— Похоже на мирную территорию, — согласно кивает Коротышка, осторожно подходя к краю. Гул от его шагов кричит, подхватываемый ветром, и все же не так громко, а потому Джинкс не морщится.
Она-то уж знает ценность тишины.
Голоса умолкают, стоит Пилту разлиться — их выгоняет Вай, и, как Джинкс бинтовала ее запястья, латает ее рваные ранки, каждую по очереди.
Ей все еще не нравится гостевая комната, но есть в столовой вместе с Силко и Джинкс — еще больше.
Со вздохом, полным смирения, Силко приказывает поставить в комнате Вай небольшой обеденный стол.
И накрывать каждый вечер на три персоны.
Джинкс счастливо улыбается, забираясь на свой стул, как на жердочку, с ногами, — почти взлетая, пусть бы и крылья — костыль.
Она сама себе птица.
Силко закатывает глаза, но даже особо не нудит, призывая к этикету, — куда уж! Вай вообще готова есть руками и даже необязательно из тарелки.
— Хваленое Вандеровское воспитание, — только и ворчит он, и ее идиотка-сестра только недовольно зыркает и, не теряя ни капли упрямства, продолжает игнорировать столовые приборы.
Иногда Вай приходит вместе с ней сюда, рассматривает ее рисунки, кукол, которых Джинкс сшила, все ее прошлое и настоящее, которое с каждым днем меньше и меньше болит.
— Словно уменьшенный Заун, — выдыхает Вай, оглядывая ее царство разноцветных гирлянд и шестеренок.
Джинкс гордо приосанивается, широко улыбаясь:
— Круто, да? Я тут живу!
— Подожди, — Вай моргает. — Это мой заяц?
Джинкс неловко опускает взгляд и скупо угукает. Это удел Паудер — быть слабой, быть зависимой, быть привязанной.
Нуждаться в ком-то.
Любить.
Но, кажется, Паудер — просто одно из ее имен.
И, может, не так уж и плохо, что у нее их несколько?
Вай забирает зайца с собой, и всю дорогу к особняку они препираются, кому сейчас тот по праву принадлежит.
Джинкс уже подумывает достать пушку, когда сестра вдруг оборачивается и хмыкает:
— Да хрен с тобой. Но хотя бы расскажи, как ты, мать твою, его достала.
И к букашкам Вай тоже наведывается. Они с Экко болтают о прошлом и настоящем, а потом вдруг переключаются на деловой тон и начинают обсуждать, как бы договориться с Силко о смене политики — раз уж эту дрянь не вывести бунтом, придется адаптироваться.
Джинкс закатывает глаза и думает — идиоты.
Но малышня в деревне ее больше не боится, и это кажется важным.
А теперь... Коротышка садится рядом с ней на лопасть, качая ногами в такт.
— Отличное место.
— Конечно, это же мой дом, — фыркает Джинкс. Пальцы зудят и зовут, и она им поддается. Выдергивать чеку — чистое наслаждение.
Коротышка смотрит, как она с довольной улыбкой крутит-вертит ее на пальце с облупленным синим лаком, — как краска у него на переносице.
Хочется подковырнуть.
Граната-кусака летит в пропасть, разъедая яркой розовой вспышкой темноту. На мгновение подсвечивается темная клякса воды, бьющейся о скалы, и Джинкс мечтательно вздыхает.
— Красиво, конечно, — как-то чересчур громко и закономерно напряженно говорит Экко. Валится на лопасть спиной с глухим стуком. — Но в следующий раз предупреждай. У меня, кажется, уши заложило.
Джинкс скрипит и трещит, и этот смех — он не ее, он Паудер, или ее, просто она не помнит, что умеет смеяться.
У любви много имен.
У Коротышки тоже. Она уж старается.
— Даже представить не могу себе эти переговоры.
— Если все останутся живы к их концу, я расстроюсь, — хмыкает Джинкс, и Коротышка скашивает в ее сторону осторожный взгляд. — Ладно, не смотри так, я расстроюсь, если останутся живы пилтошки.
И в этот раз Экко довольно кивает, стуча затылком о металл лопасти.
Металл и порох. Джинкс вдыхает эту взвесь полной грудью, крепко зажмуриваясь.
Жанна, если ты есть, пусть это будет не чертова галлюцинация.
Или тоже катись в Бездну.
* * *
Вай входит в распахнутые двойные двери следом за Силко, с опаской осматриваясь. Расправляет плечи, стараясь занимать как можно больше места, — и показать, что в Омуте она не только трехэтажно материться научилась.
Удар у нее тоже неплохо так поставлен.
За столом для переговоров уже сидят какие-то чуваки из Совета и мужик-миротворец, сливающий Силко информацию.
Он заценил ее кружку в прошлый раз, кстати. Силко правда тогда чего-то помрачнел и не похвастался, что это дело рук его крутой дочери.
Но ей достаточно того, что он пьет кофе только из этой кружки, пусть она вся вкривь и вкось.
Тогда Джинкс лежала вдоль балки, тщательно следя за тем, чтобы косы не свешивались вниз.
И сейчас ей снова предстоит повторить этот подвиг, сверху вниз наблюдая за каждым движением этой противной нудной девчонки, с которой ее познакомил Коротышка на «нейтральной территории» — ну, в ее логове.
Точно понейтральнее особняка Силко или «Капли», которую тот теперь намеревается щедро скинуть на голову Вай.
Наконец Вай занимает место по правую руку от Силко и в зал для переговоров входит последнее действующее лицо.
Та самая нудная девчонка. Она-то как-то и разузнала, что Вай, воспитанница одного из главных зачинщиков восстания, не очень-то законно прозябает в Тихом Омуте.
И почему-то дорожка привела ее именно к Коротышке.
А тот... Джинкс говорила! Вы уже успели забыть, придурки? Это длинная история!
И вот эта нудная девчонка теперь важный участник переговоров между Зауном и Пилтовером, и по совместительству та еще противная пилторасская задница.
Джинкс хочется стащить ее миротворческие ботинки. Ее старые как раз поизносились.
А ведь та еще совсем кадет — а сколько важности!
— Добро пожаловать в Заун, мисс Кирамман, — с вежливой улыбкой приветствует Силко, кивком указывая на место рядом с Вай. Нудная девчонка в миротворческой форме, с рассыпавшимися по плечам темными волосами, вся — натянутая как струна по военной выправке. Джинкс, не удержавшись, фыркает. И вдруг яркие голубые глаза — чертов цвет Пилтоверского неба! — целятся прямо в нее. Джинкс прикладывает указательный палец к губам. Нудная девчонка на мгновение приподнимает брови, но тут же возвращается к своей скучной военной выправке.
Джинкс точно стащит ее ботинки — ничего такие!
И, Бездна, почему ее сестра так пялится на эту Кирамман?