Chapter Text
Гуцзы не любил, когда кричали. Это значило: будет драка или придётся уносить ноги, одно из двух. А он так уютно пригрелся в кровати и бежать никуда вовсе не хотел, но громкий вопль папки заставил его подскочить, вцепившись в одеяло.
— А это ещё что такое ты приволок? Мало мусора в доме?!
— Ци Жун, пожалуйста!
Мама Цяньцю пытался утихомирить папку, а ведь они сегодня поссорились. Что же там произошло?
— Доброй ночи, Ци Жун, не ругайся, пожалуйста. Хуа Чэн — мой…
Незнакомый голос начал бодро, но внезапно запнувшись, стих. Голос Гуцзы даже понравился бы — мягкий, ласковый — если бы вся ситуация не казалась такой пугающей.
— Надо выяснить, что случилось, — сам себе прошептал Гуцзы и осторожно сполз с кровати.
Сперва он так и хотел подкрасться — ползком, но пол оказался холодным. Пришлось вставать на ноги и натягивать носки, которые купил ему мама Цяньцю. Для защиты от чудовищ Гуцзы завернулся в одеяло. Ну вот, теперь он готов ко всему!
Приоткрыв дверь комнаты, он выглянул в маленький узкий холл. Там и обнаружил обоих родителей и двух незнакомцев. Мама весь раскраснелся и, казалось, не знал, куда себя деть. Папа, уперев руки в бока, зло смотрел снизу вверх на высокого дяденьку в красной куртке. Ещё один дяденька, тоже очень взрослый и похожий на папу, беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Один раз, второй, третий…
— Тихо! — вдруг крикнул он. И все замолчали. Папа на полуслове оборвал тираду, в которой Гуцзы понимал только предлоги и слово "блядь", которое значило "ничего", но говорить его мама почему-то запрещал.
Ситуация требовала самых решительных мер. Поэтому Гуцзы решительно заревел.
— Разбудили мне ребёнка, ублюдки херовы! — заорал папа. А высокий дяденька спокойно ответил:
— Ты громче всех верещал.
— Ци Жун, откуда здесь ребёнок? — одновременно с ним спросил второй дяденька.
А мама Цяньцю просто поманил Гуцзы к себе. Тот протопал через холл и уткнулся носом ему в живот. Так реветь оказалось гораздо приятнее.
— Это мой сын!
Папа встал перед ними и растопырил руки.
— Мой дурацкий сын, понятно? И нечего тут его пугать!
— Господин Се… — мама погладил Гуцзы по голове. — Давайте выпьем чаю, и я всё объясню.
— Хорошая идея, — улыбнулся дяденька, похожий на папу. — Я сейчас сделаю…
— Нет! — хором выкрикнули родители.
— Позвольте мне, — попросил мама Цяньцю. А папа добавил:
— Ты пока пожрать приготовь, поди, проголодались с дороги.
Повернулся к ним с мамой — Гуцзы успокоился, потому что было очень сложно сосредоточиться одновременно на плаче и обдумывании ситуации (попробуй-ка сложить пазл, когда ревёшь!) — и подмигнул, хитро ухмыльнувшись. Мама Цяньцю покачал головой укоризненно, но смолчал.
Вскоре они оказались за одним столом. Чаю налили всем, в том числе и Гуцзы, но когда он протянул руку за рисовым шариком, папа несильно по ней шлёпнул.
— Хватит жрать. Спать уже должен вообще, салага. На тебе, и не проси больше!
И положил перед ним большую конфету, которой Гуцзы тут же набил рот. Мир сразу стал чуточку лучше.
— А теперь, когда мы все успокоились, давайте знакомиться, — предложил дяденька, похожий на папу. — Меня зовут Се Лянь.
Он повернулся к Гуцзы и наклонил голову, как взрослые, когда встречают друг друга. Гуцзы повторил за ним, всё ещё настороженно глядя из-под ресниц.
— Это мой брат! — гордо заявил папа. — Твой дядька, то есть. Единственный нормальный человек на этой сраной помойке!
— Самокритично, — сказал дяденька в красной куртке. Теперь, когда он сидел, он стал не таким высоким, и Гуцзы с ужасом заметил, что один его глаз закрывает чёрная повязка.
"Са-мо-кри-тич-но", — повторил про себя новое слово Гуцзы. Непонятно, что означает, но наверняка ругательство — папа аж вспыхнул и выдал в ответ очередную тираду, за которую мама Цяньцю стукнул его по губам. Но Гуцзы не стал беспокоиться, он совсем легонько стукнул. Так можно.
— Рот с мылом вымою, — пригрозил дяденька в красном.
Папа наклонился к самому уху Гуцзы и тихонько спросил:
— Знаешь, кто это?
Гуцзы помотал головой.
— Демон! — папа ухмыльнулся. — Вот ты уснёшь, а он тебя и сожрёт!
Гуцзы пискнул и нырнул в одеяло с головой. Страшно! Одеяло, конечно, защищает от монстров, но справится ли оно с настоящим демоном?
— Ну хватит вам! — твёрдо сказал Се Лянь. Его дядя, значит? Он кажется добрым, но когда вот так говорит, никто с ним не спорит! — Это Ци Жун, мой брат, — сообщил он одноглазому. — А это Хуа Чэн, мой…
И снова запнулся.
— Муж, — подсказал Ци Жун и расхохотался. — Вы двое — такие педики!
— А вы? — спросил одногла… Хуа Чэн, кивнув в сторону родителей. Мама снова покраснел и опустил голову, а папа вскочил и ударил кулаком по столу.
— Хватит чушь нести! Лан Цяньцю — мой дурацкий одноклассник, бегает за мной "а как же школа, скоро гаокао, бла-бла-бла…".
— А как у тебя дела в школе, Ци Жун? — тут же спросил дядя Се Лянь.
Папа замолчал и принялся хмуро разглядывать столешницу. Гуцзы зевнул, не удержавшись. Спать очень хотелось.
— Ребёнку и правда пора в кровать, — решительно заявил дядя Се Лянь. — Вот что. Я уложу его, а вы пейте чай и постарайтесь не ссориться. Я скоро буду. Пойдём?
Он повернулся к Гуцзы. Тот посмотрел на родителей, и они синхронно кивнули.
— Иди с дядей, Гуцзы, — сказал мама. — Не бойся, он тебя не обидит.
Дядя Се Лянь протянул руки, и Гуцзы, выбравшись из-за стола, позволил отнести себя в кровать.
— Как ты сюда попал, малыш? — спросил он, подтыкая ему одеяло совсем как папа.
Гуцзы задумался. Это было так давно, наверное, целый год назад или больше. Подробности стёрлись из памяти. Раньше он жил с другим папой…
— Он пах невкусно, — Гуцзы вспоминал вслух. — Вином. Иногда бил меня. А потом его бомжи съели. Я по нему уже не скучаю. Я раньше всё время есть хотел. Мы жили под мостом. Потом я один жил. Меня били большие… Не выгоняйте меня, пожалуйста!
Гуцзы уже смекнул, что раз дядя такой взрослый, то он старше папы, а значит, тот должен его слушаться. И если он прикажет прогнать Гуцзы… ой-ой-ой, как на улицу снова неохота! И по Ци Жуну с Лан Цяньцю он точно будет скучать сильно-сильно, они хорошие!
— Не выгоню, спи спокойно, малыш… — ласково сказал дядя и погладил его по голове, как мама. — Спи, ничего не бойся, всё будет хорошо.
— А демон меня не съест? — этот вопрос беспокоил Гуцзы особенно сильно. — Я не люблю, когда съедают, это больно! Меня крыса пыталась съесть, но старый папка её прогнал.
— Какой демон? — не понял дядя Се Лянь. Сам же его привёл и не понимает!
— Хуа Чэн, — объяснил Гуцзы. — Папа сказал, что он — демон.
— Это шутка. Ци Жун всегда так шутит, — успокоил его дядя Се Лянь. Ну, тут он был прав, конечно, он и сам всегда говорил, что сожрёт Гуцзы, а не сожрал ведь! — Хуа Чэн… он очень хороший. Он тоже был когда-то таким же маленьким мальчиком, который жил на улице, мёрз, голодал и терпел побои от старших. Но он вырос, стал большим и сильным, и ты тоже обязательно станешь. Но для этого нужно спать. Разве ты не знаешь,что люди растут во сне?
— Я буду, — пообещал Гуцзы, обнимая подушку. Это ничего, что пазл ещё не сложился, он всё додумает завтра…
А пока — спать. Чтобы вырасти большим и сильным демоном. То есть как демон, то есть…
Мысли путались, сон брал своё, и Гуцзы больше не пытался ему сопротивляться. Он крепко закрыл глаза…
И уснул.
***
— Да, мам, я заночую у Ци Жуна. Нет, мам, ничего не случилось. Много домашней работы, засиделись вот, ты же знаешь, что у него с учёбой…
Образцовый мальчик Лан Цяньцю врал маме и, наверное, отчаянно краснел. Но что ему ещё оставалось?
— А что у него с учёбой?
Се Лянь появился в кухне неслышно. Ци Жун погрозил Цяньцю кулаком, и не дав сказать и слова, возмущённо ткнул пальцем в Хуа Чэна.
— Ты мне вот это вот лучше объясни!
Цяньцю вздохнул. Тут всё было очевидно и в объяснениях не нуждалось: Хуа Чэн смотрел на Се Ляня с бесконечным обожанием, и тот отвечал тёплыми взглядами. Человек, знающий Се Ляня поверхностно, мог бы решить, что он любит весь мир без исключения. Но правда заключалась в том, что Се Лянь был готов помочь "всем раненным в жопу", как выражался Ци Жун, даже умереть за них, если понадобится, но войти в его близкий круг было совсем не просто. Он мог отдать первому встречному последний кусок маньтоу и выболтать все свои тайны, но смотрел с таким теплом лишь на избранных.
— Это мой… — в третий раз произнёс Се Лянь, но теперь, собравшись с духом, закончил, — любимый человек, Ци Жун.
— Да какого гуя?!
На лице Ци Жуна отразилось праведное негодование.
— Ци Жун, я взрослый человек, рано или поздно я бы всё равно…
Ци Жун замотал головой, заткнув уши.
— И слушать не хочу! Вот ещё! Такого я в своём доме не потерплю, с меня хватит! Ладно бы девку привёл с сиськами, а это что такое?
И выскочил из кухни.
— Это мой дом, — тихо напомнил ему вслед Се Лянь и с беспокойством прислушался, не хлопнет ли входная дверь.
— Он не уйдёт от Гуцзы и не поведёт сонного ребёнка в ночь холодную! — успокоил его Цяньцю, всё это время мечтавший провалиться хоть в Диюй. Вслух успокоил и довольно громко. В том, что Ци Жун подслушивает, он и не сомневался.
Гуцзы был аргументом, который действительно мог удержать Ци Жуна от глупостей. Очень уж сильно тот к нему прикипел.
— К слову, о Гуцзы… — Се Лянь повернулся к Цяньцю. — Нужно решить, что с ним делать. Ребёнок должен, как минимум, ходить в школу… Сколько ему лет?
— Он не знает. Он почти не умел считать, когда Ци Жун его нашёл. Я учу его чему могу… и Ци Жун тоже. Малыш хорошо на него влияет! Я и не думал, что он может быть таким заботливым! Он его учил, э-э-э…
Вспомнить занятие, не включающее в себя крыс, урны, плохие слова и недетские картинки, было не так просто, но на ум пришёл недавний инцидент.
— Посуду мыть, например, — закончил Цяньцю, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу. Потому что вслед за этим воспоминанием в голову пришло и ему предшествующее событие. Цяньцю невольно коснулся своих губ. Казалось, они до сих пор горят от того неловкого поцелуя, что прервали своим приходом Се Лянь и Хуа Чэн и что был прямым следствием поцелуя первого…
Просто он очень, очень разозлился на Ци Жуна. Как тот смел утверждать, что Цяньцю его не любит? Да сам он его не любит!
К сожалению.
— Ци Жун? Посуду? Он же никогда…
— Я и говорю: хорошо влияет, — подтвердил Цяньцю, о своей роли в этой истории скромно умолчав.
— Я не говорю о том, что нужно отдать мальчика в детский дом! — заверил Се Лянь. Цяньцю и не думал, что он способен такое предложить. Он же столько обивал пороги, пытаясь забрать оттуда Ци Жуна, а тот вспоминает о днях, проведённых там, как о худших в своей жизни. Такого он никогда бы не простил! — Но ему нужны документы…
— Я могу сделать, если гэгэ пожелает, — впервые за это время нарушил тишину Хуа Чэн.
Цяньцю и Се Лянь повернулись к нему синхронно. Се Лянь открыл рот, но выдал совсем не то, что Цяньцю ожидал услышать.
— Ты… всё съел?
Хуа Чэн опустил взгляд на пустую тарелку и кивнул.
— Тебе понравилось? — осторожно продолжил расспрос Се Лянь.
Хуа Чэн кивнул снова.
— А вы… хорошо себя чувствуете? — вырвалось у Цяньцю. Он виновато взглянул на Се Ляня и зажал рукой рот.
Что поделать: при всех своих достоинствах, готовил Се Лянь и правда ужасно, только врагов травить. "Лучше сразу готовил бы из говна, меньше сил бы потратил", — ворчал Ци Жун.
— Отлично, — к его большому удивлению отозвался Хуа Чэн. — Еда гэгэ очень вкусная.
Засиявшим лицом Се Ляня можно было бы полгорода осветить, наверное. Вот она — сила любви! Цяньцю приуныл. Он был за них, конечно, рад, только его самого вот угораздило…
— Я буду готовить для тебя каждый день! — пообещал Се Лянь. Цяньцю вздрогнул невольно. Угрозы страшнее он ещё не слышал. Но Хуа Чэн только счастливо улыбнулся.
— Это будет великолепно, — сказал он. — А что касается Гуцзы, у меня есть связи… мне очень многие должны. Документы сделаю. Устроим его в школу…
— Кстати, о школе… — Се Лянь снова обратился к Цяньцю. Его было не так просто сбить с темы. — Что у Ци Жуна с учёбой?
— Ничего, — честно признался Цяньцю. Не соврал и не выдал.
Но рано радовался. Се Лянь знал брата как облупленного.
— Совсем ничего? Потому что он на неё не ходит, верно?
Что ещё оставалось, кроме как кивнуть? Ладно по телефону, но глядя в глаза, особенно Се Ляню, умеющему смотреть, казалось, в самую душу, врать у него бы не получилось.
— Ладно, завтра со всем разберёмся. Утро вечера мудренее, — решил Се Лянь. — Пойдёмте спать!
В комнате Ци Жуна было темно. На ощупь и по двухголосому синхронному сопению Цяньцю отыскал кровать. Ну надо же, а он думал, Ци Жун до сих пор торчит под дверью. Не желая никого разбудить, свет зажигать он не стал и, не раздеваясь, пристроился на краю кровати. Гуцзы, свернувшись калачиком, забился к стене, Ци Жун раскинулся по всей постели. Цяньцю придвинулся к нему ближе. Будто ненарочно, может, решит, что сам...
Сложно с ним. Но так к нему тянет — сил нет сопротивляться. Вот бы у них как у Се Ляня с Хуа Чэном, но это же Ци Жун! Да он, если узнает, в лучшем случае поднимет на смех…
— Чего, разболтал всё, да? — пробурчал вдруг Ци Жун. Притворялся! Ах он…
Цяньцю поспешно откатился на край.
— Учитель всё равно дозвонился бы, — напомнил Цяньцю. — И вообще, кто виноват, что Се Ляня вызывают в школу каждую неделю?
— Не нуди, бесишь! — Ци Жун уткнулся носом в подушку. — А похер, да? Я хоть всякую срань в дом не тащу! Только Гуцзы, а он прикольная хрень.
— Спи уже, — отмахнулся Цяньцю. Не было сил спорить, да и не хотелось.
Хотелось прокручивать в памяти снова и снова этот невероятно долгий и насыщенный событиями день, конечно, особое внимание уделяя тем двум поцелуям. В первый раз он решился лишь губами коснуться, во второй — уже серьёзно, с языком…
Ох… Се Лянь с Хуа Чэном не поняли же ничего, да? Они ведь успели отшатнуться друг от друга?
А ещё безумно хотелось повторить.
— Дурак ты, и бесишь, — напомнил Ци Жун. — Маменькин сыночек. И рубашку мне так и не погладил.
— А ты целоваться не умеешь, — парировал Цяньцю и отвернулся. — Поймай крысу, потренируйся.
Ну его, в самом деле! Всё равно ведь шансы на взаимность стремятся к нулю, и вообще. Он ведь не думает всерьёз связаться с этим засранцем? То есть уже связался, но ведь не так. И…
И уже проваливаясь в сон, Цяньцю вспомнил сияющие глаза Хуа Чэна, над пустой тарелкой искренне восторгающегося готовкой Се Ляня. Разве это не говорит о том, что любовь творит чудеса?
Так, может быть, всё же… может быть, однажды и у них…
Ведь каким бы отвратительным ни был характер Ци Жуна, он просто не может быть хуже селяневой стряпни. "Хуа Чэн смог — и я смогу", — подумал Цяньцю.
Потому что любовь побеждает всё!
***
— Я крысу поймал! — восторгу Гуцзы не было предела. — Можно мы её оставим? Я назову её Шужоу!
— А потом Се Лянь сделает из неё жаркое и скормит своему демону! — мрачно пообещал Ци Жун. — Нет уж, пойди лучше кинь старухе Чжун в панталоны. Чего она вывесила тут своё бельё? Я разве должен на него смотреть?!
— Хорошо, пап! — крикнул Гуцзы и вылетел на улицу…
Где едва не столкнулся с Се Лянем.
Тот сидел у крыльца, перебирая большой мешок мусора: сюда стекло, здесь жесть, тут объедки, и, конечно, прекрасно весь этот разговор слышал. Стены у них тонкие, и с некоторых пор Се Ляня это смущало очень сильно.
"Новый дом бы нам", — в очередной раз подумал он. Семья-то вон как выросла, да и… сложно им с Хуа Чэном, всё приходится время выгадывать, когда младших нет дома. А заниматься любовью тихо у них практически никогда не получалось.
Хуа Чэн, конечно, дай ему волю, полгорода бы для него скупил, но Се Лянь воли не давал. Приятно, когда о тебе заботятся, Се Лянь уже и забыл, что это такое, но надо и меру знать. Позволить Хуа Чэну в одиночку содержать их всех он никак не мог.
Так что пока он согласился лишь на ремонт и обустройство этого домишки, за что Хуа Чэн взялся с энтузиазмом. Он не давил и не настаивал, давая Се Ляню самому решать, сколько тот готов от него принять.
— Доброе утро, дядя! — скороговоркой выпалил Гуцзы, пряча крысу за спину.
— Доброе, малыш. Я полагаю… Шужоу следует просто отпустить. Возможно, дома её ждут детки.
— Хорошо, — согласился Гуцзы.
Выпустив крысу, он присел рядом и принялся наблюдать за действиями Се Ляня.
— Дядя, — он вдруг подёргал Се Ляня за рукав, привлекая внимание. — А Хуа Чэн — твоя жена? Я могу звать его тётя?
К таким вопросам его жизнь не готовила. Определённо.
— Мужчины не могут быть жёнами, — осторожно начал Се Лянь, но Гуцзы помотал головой.
— Могут! — уверенно заявил он. — Если они из Гонконга. Как мама Цяньцю. А Хуа Чэн из Гонконга?
— Ну… он провёл там несколько лет, — пришлось признать Се Ляню. Гуцзы торжествующе подпрыгнул и плюхнулся на асфальт рядом с ним.
— Хуа Чэн — тётя! — довольно заявил он, выудил из мешка пластиковую бутылку и вопросительно посмотрел на Се Ляня.
— Сюда, — подсказал тот, указав нужный бак. — Хочешь мне помочь?
Гуцзы с энтузиазмом закивал.
— Когда я вырасту, я тоже буду работать мусорщиком? — спросил он.
— Надеюсь, что нет. Ты скоро пойдёшь в школу, выучишься, получишь престижную профессию…
Хуа Чэн заканчивал оформлять опеку над Гуцзы. Конечно, не на Ци Жуна, который был ещё несовершеннолетним, а на Се Ляня. Ци Жун со скандалом, но согласился при условии, что когда позволит возраст, он усыновит "своего дешёвого сына". "Если хорошо вести себя будешь", — фыркнул Хуа Чэн. На открытую конфронтацию с ним Ци Жун не решался, хоть Се Лянь и взял с него слово, что тот не поднимет руку на его непутёвого братца. Ци Жуну-то он об этом не сообщил…
Так что Ци Жун старательно "вёл себя хорошо", даже жалобы на него стали приходить не ежедневно, а всего пару раз в неделю, а час, когда Гуцзы сможет начать посещать занятия, приближался. В общем, можно было сказать, что жизнь налаживается. Се Лянь переложил большую часть домашних забот на Хуа Чэна, Лан Цяньцю, который проводил у них почти всё свободное время (бедный мальчик, слепой бы заметил, как он смотрит на Ци Жуна, вот же угораздило, а?!), и брата, на которого "отцовство" и впрямь действовало положительно.
"Кто научит пиздюка, если не папка?!" — говорил он. Сам же Се Лянь с энтузиазмом посвятил себя внедрению системы Чан Иян в жизнь. Дела шли со скрипом, но в гору — всё больше людей на его участке начинали сортировать для него мусор. Ощутимой прибыли это пока не приносило, но Се Лянь радовался и мелочам. Небольшое облегчение для природы и пара лишних юаней для него — уже больше, чем ничего. А ведь всё только начинается!
— А что такое "педик"? — вдруг спросил Гуцзы. — Папа сказал господину Вану…
Се Лянь вздохнул. Вот как объяснить ребёнку? Ещё и после болтовни Ци Жуна, который до сих пор кривит лицо, стоит ему увидеть их с Хуа Чэном вместе? Отношение брата его ужасно огорчало, пусть тот больше ничего не говорил им, но они же семья, разве они не должны принимать друг друга со всеми... особенностями?
— Сказал, сейчас… Папа такие сложные слова говорит, он очень умный! — глаза Гуцзы светились восторгом. Напрягши память, он процитировал. — "Заткни хлеборезку, чмо обоссанное! Педик мой брат или нет — ты не имеешь права на него свою пасть разевать, ты в любом случае его мизинца не стоишь!". А я знаю, мизинец — вот!
Он показал на свой маленький грязный палец.
— "Мизинца не стоишь" — это значит, что он весь хуже, чем один твой мизинец, — объяснил Гуцзы, как будто откровением божественным поделился. — Это правда, ты хороший, а господин Ван пахнет вином и мочой и орёт. А что такое "педик", я не знаю. Раз ты педик, ты должен знать. Дядя Се Лянь…
— А что ещё Ци Жун сказал господину Вану?
Се Лянь не удержался ни от вопроса, хоть и был уверен, что ничего из того, что стоило бы произносить ребёнку, ни от широкой улыбки. Значит, Ци Жун, пусть и кривится демонстративно, перед другими его защищает?
Как это мило.
— Что ты мог бы найти мужика получше, чем этот одноглазый демон, но пока тот хорошо с тобой обращается, хер с ним, пусть живёт. Почему папе не нравится тётя Хуа Чэн? Он же не ест никого!
— Ци Жуну вообще мало кто нравится, — ответил Се Лянь, радуясь, что Гуцзы отвлёкся от скользкой темы. — Хуа Чэн очень хороший, правда… Самый красивый, добрый и заботливый…
— Гэгэ преувеличивает.
Хуа Чэн появился из-за спины неслышно и сел рядом. Се Лянь уже ставшим привычным движением потянулся к его губам. Вся история их знакомства тянула на романтическую дораму: эта нелепая ошибка, жуткое казино, проигрыш безумцу в маске — Хуа Чэн про него рассказал потом, внезапное спасение прекрасным принцем, маленький мальчик с мёртвой бабочкой и любовь с одного разговора…
Принц и мусорщик. Старая сказка на новый лад. Потому-то Се Ляню так хотелось всё время прикасаться к Хуа Чэну, целовать его — чтобы напомнить себе, что это всё было на самом деле, и вот он, рядом, и никуда больше не исчезнет, и всё у них будет хорошо.
Всегда.
— Гэгэ преуменьшает, — возразил Се Лянь. Его очень огорчало и то, что Хуа Чэн вбил себе в голову, будто он недостаточно хорош. Это было ещё одной причиной, по которой Се Лянь не позволял ему делать для себя слишком много. Тот всё время стремился компенсировать свои "недостатки", пытаясь решать все проблемы Се Ляня, и покупать ему всё, на чём задержится его взгляд. Но Се Лянь хотел, чтобы Хуа Чэн понимал, что он любит его его не за это, а просто…
Просто любит.
— Я правильно сделал?
Гуцзы, всё это время сосредоточенно копавшийся в мусоре, потянул его за рукав. Се Лянь увидел три кучки: консервные банки, пластиковые бутылки и стопка бумаги.
— Ты молодец! — искренне похвалил его Се Лянь. — Схватываешь на лету.
— У папы Ци Жуна есть мама Цяньцю. У тебя есть тётя Хуа Чэн. А у меня даже крысы нету, — Гуцзы горестно вздохнул. — Вот научусь сортировать мусор, заработаю кучу денег и женюсь на И Чжуинь. Она хорошая. На рынке попрошайничает. Красивая. У неё, правда, одна нога, зато руки две. Она, я слышал, не из Гонконга, но это неважно, она же девочка…
— Отличный план, — с улыбкой одобрил Се Лянь. — Что скажешь, тётя Хуа Чэн из Гонконга?
Они с Хуа Чэном переглянулись и весело рассмеялись.
***
В новенькой школьной форме Гуцзы выглядел ваще шикарно — и не скажешь, что на помойке подобрали! Ци Жун сдал его училке пиздюков и напутствовал, потрепав по голове:
— Учись хорошо, и чтоб мне на тебя не жаловались! Ишь, не хватало ещё за тебя краснеть! А если обидит кто — говори, сразу приду и пиздюлей выдам. Понял папку?
Малой закивал своей прилизанной впервые в жизни башкой. Ци Жун преисполнился отцовской гордостью. Во какого пацана воспитал!
Его определили в подготовительный класс, потому что он прежде нигде не учился и многого не знал. По документам ему теперь было шесть лет, дату рождения Ци Жун выбрал лично — по лунному календарю. Чтобы день был удачный, а хули? Его пиздюк заслуживает лучшего!
— Ну, бывай, салага!
Учились старшие и младшие классы в одном здании, но сопляки — в другом крыле. Так что, попрощавшись с Гуцзы, Ци Жун отправился к себе. Можно было бы и свинтить, но кто тогда за малым присмотрит? Да и Се Ляню донесут враз… Хотя уж кому бы его воспитывать! После того, что Се Лянь отмочил…
Ци Жун пригорюнился. Всё стало слишком сложно в последнее время. Вроде как педики — это отстой, их пиздить надо, так папаша говорил. Но папаша и сам был тем ещё куском дерьма и давно сдох. Туда ему и дорога, ничего хорошего от него Ци Жун не видел, одни пиздюли. Салагой же был ещё, не мог дать сдачи. А Се Лянь клёвый, он мог бы его бросить в детдоме и забыть, но забрал же сразу, как смог. А в детдоме было отстойно, и вообще… Когда мамка переехала к тётке с дядькой с ним в охапке, он совсем чмошником был. Чумазый забитый салажонок, который агрился на всё и вся. А Се Лянь почти взрослый уже и такой весь… как будто с небес свалился. И ударился головой. Одухотворённый, в общем. Ци Жун на него залип, как на красивую картинку в книге, и подумал, что такой чувак сроду с ним общаться не станет. А Се Лянь, наоборот, возился с ним всегда. Ну, короче. Клёвый он. Ци Жун всегда ему подражал, ну, как мог. Херово, в общем…
И что теперь-то?
— Может, мне ещё тоже себе парня завести? — пробурчал он себе под нос, пиная камень. Тот подскочил и влетел в ногу какой-то кукле. Та раскудахталась, во дура, а? И мысль дурацкая, что с ним делать, сюсюкаться как эти двое? Может, целоваться ещё?
— Будто кто-то захочет с тобой встречаться, — вдруг раздался знакомый голос позади него.
Ци Жун обернулся и увидел — ну конечно же! — Лан Цяньцю. Никуда без этого зануды! Ишь стоит, такой аккуратный весь, что врезать хочется, ещё и губы кривит! Некстати вспомнилось, как он этими самыми губами его, Ци Жуна…
А прикольно было, вообще-то. Глупо пиздец, но прикольно. Особенно второй раз, когда с языком. А распробовать толком опять не вышло, потому что припёрлись эти педики и весь кайф обломали.
— Ишь ты какой! Только посмотрите на него! — Ци Жун ткнул пальцем в Цяньцю. Полкоридора обернулось и послушно посмотрело. — Совратил меня, а жениться не хочет!
— Заткнись! — прошипел Цяньцю, мгновенно заливаясь краской, вот умора! Сейчас будет мямлить что-нибудь невнятное, мол, не было такого…
Но Цяньцю снова — в который раз за эти дни — сумел его удивить.
— Хотя бы на свидание пригласи для начала, потом и посмотрим, — отрезал он и гордо удалился. Ну ваще!
Ситуация выходила из-под контроля, как всегда, когда дело касалось Цяньцю, с момента появления Гуцзы, и стараясь хотя бы последнее слово за собой оставить, Ци Жун крикнул:
— Зануда, стой! Пойдёшь со мной на свидание сегодня вечером?!
Цяньцю остановился. Повернулся. Улыбнулся и бросил в ответ всего одно слово:
— Пойду.
И свалил. А делать-то теперь с этим что? Ощущение стрёмное, как будто на крысу капкан поставил и сам же в него угодил. Даже отпиздить некого, чтоб душу отвести. Кто тебе виноват, что ты лошара?
С другой стороны, вот ему семнадцать, а он ни разу не был на свидании. Надо же когда-нибудь начинать!
— И чего? Будто я не справлюсь! Будто зассу! Вот ещё! — пробормотал Ци Жун себе под нос. Чего там: веник какой-нибудь притащить, отвести в красивое место, чтоб романтика, бухнуть для понту и целоваться. Всего и делов. Не знает он будто, что на свиданиях делают!
Его охватил азарт. Что там этот маменькин сыночек говорил? Он отстойно целуется? Да он ему ещё покажет! Да он его…
В общем, в условленное время он стоял под окном Цяньцю с кустом репейника (других цветов найти не успел. Переться на рынок, чтобы где-то спиздить, было некогда) одетый во всё лучшее сразу: драные джинсы с парой килограммов цепей, заклёпок и булавок на них, заправленные в брутальные берцы почти до колен с яркими лазурно-зелёными шнурками; зелёную же майку с самолично выписанными на ней аккуратнейшим почерком нецензурными иероглифами, поверх — чёрную олимпийку, узлом завязанную на поясе и распахнутую выше (чтоб майку было видно), а про шипованные напульсники и кучу серёжек и говорить не приходилось. Волосы Ци Жун причесал и даже собрал в короткий хвост. Мечта, а не жених, в общем. Мамаши показывают на таких, как он, своим дурёхам и говорят "Держись от него подальше!", но девки любят плохих парней! Ну и эти… которые из Гонконга, наверное, тоже, да?
— Эй, жёнушка моя, выходи! — проорал Ци Жун, игнорируя телефон, вичат и прочие блага цивилизации. Первой в окно выглянула мамка Цяньцю. Ха-ха, вот он попал, а? Ему-то Се Лянь ничего не сделает, сам с мужиком встречается, а зануде теперь не поздоровится. Наверное, выгонят из дома…
— Не ссы, ты всегда сможешь жить у нас на помойке, — утешил его Ци Жун, когда Цяньцю вылетел на улицу. Как всегда прилизанный, в рубашке белой, в брюках — тьфу.
— А ты этого очень хочешь, да? — поинтересовался Цяньцю. Ишь чего придумал!
— Ребёнку нужна мать, а у меня рубашки не глажены, — Ци Жун ухмыльнулся и протянул зануде веник. — Это тебе.
Он ожидал упрёков — нашёл, мол, чего притащить, но Цяньцю взял "букет" и поблагодарил, не выделываясь.
— Веди меня, — просто сказал он. Ци Жун и повёл. Он такое место знал крутое, и от помойки совсем не далеко. Романтичное — жуть! Надо демону одноглазому показать, чтоб братца сводил, тот точно оценит!
Сначала, конечно, пришлось продираться через пустырь, заросший всё тем же репейником, и пролезать в узкую дыру в заборе — Ци Жун заранее выломал три прута, чтобы Цяньцю удобнее было, сам-то он и сверху бы перелез, колючки же нет с током, чего там лазить? Но не для маменькиных сыночков, это да. Зато от сторожа бегать не пришлось, Ци Жун и об этом позаботился, подсыпав ему в чай слабительное. Так что до недостройки они добрались без приключений.
— Тут будет высотка с видом на свалку, вот умора, а? — сообщил Ци Жун. Цяньцю кивнул. После пустыря и забора он здорово растрепался, штанишки понтовые были все в репьях, рубашка выбилась из них — ну чучело!
— Чучело, — повторил Ци Жун вслух. И зачем-то добавил: — Тебе идёт.
Не, ну правда же. Так-то красивый он, Лан Цяньцю этот, если б ещё одеть по-человечески, а не вот это всё…
А он нет бы спорить, снова тихо пробормотал под нос "Спасибо" и порозовел. Ну чисто девчонка из дебильной романтической комедии!
— Ночью тут звёзды видно, — сообщил Ци Жун, отворачиваясь назло себе же. Таким, растрёпанным, Цяньцю хотелось любоваться, и это его злило. Ишь чего! — Пошли наверх.
Крыша недостройки с видом на родную помойку, вот она — их мусорная романтика, другой не будет, пусть не надеется. Зато — звёзды…
— И весь город как на ладони! — восхищённо выдохнул Цяньцю, повернулся к Ци Жуну — счастливый такой, глаза блестят, вот чего он? Нельзя таким быть, аж тошнит, или чего это вдруг живот скрутило? И сердце бьётся…
Ци Жун кивнул и вытащил из рюкзака тряпку, типа покрывало или что — у старухи Чжун с верёвки стащил, — постелил и уселся первым. Цяньцю пристроился рядом. Слишком, мать его, близко. Хорошо, вина спереть Ци Жун успел. Достал, открыл, отпил глоток — не столько для понту уже, а больше для смелости, — и передал Цяньцю. Откажется, поди…
Не отказался. Глотнул и вернул назад. Так и пили по очереди, пока не осушили совсем. Молча. Смеркалось и, наверное, холодало, но от вина стало жарко. Или не от вина.
"Теперь целоваться", — подумал Ци Жун, когда бутыль опустела, но не шевельнулся. Вообще-то он и правда не умеет, вообще-то…
— Теперь целоваться! — решительно заявил Лан Цяньцю. Ци Жун и пискнуть не успел, как оказался на лопатках. Цяньцю уселся на него сверху, наклонился… — И здесь нам никто не помешает ведь, да?
Ответить он не дал, да и не ждал, похоже, ответа. Потому что в следующий момент их губы снова соприкоснулись, и язык Цяньцю настойчиво толкнулся в рот Ци Жуна.
И это правда было прикольно. Нет, лучше. Хоть он и обнаглел, конечно, это Ци Жун муж, значит, он должен быть сверху и всё такое. Попытка вырваться, впрочем, оказалась безуспешной. Цяньцю только сильнее прижал его руки к крыше и отодвинулся, всё так же над ним нависая. В глаза посмотрел и спросил серьёзно так, что пиздец:
— Будешь со мной встречаться?
— Типа как эти педики, что ли? — фыркнул Ци Жун. Цяньцю заглушил его ещё одним поцелуем.
— Будешь? — повторил снова. Вот же какого хуя он вдруг таким решительным стал, а?
— Только потому что ребёнку нужна мамка, — согласился Ци Жун. А хрен там ему оставалось, если кайфово было — охренеть как. Ну зануда, ну даёт, бабку его трижды...
— И рубашки не глажены, — ответил Цяньцю и снова поцеловал его, на этот раз в кончик носа — совсем уж глупо. Нежности телячьи, вот ещё… — Дурак.
А в небе над ними загорались первые звёзды. С помойки несло какой-то сранью…
Романтика, блин. Ну охуеть теперь!
***
Судьба любит подшутить: Хуа Чэн, большую часть жизни положивший на то, чтобы вырваться из бедности, обрёл дом и счастье на городской помойке. Впрочем, копаться в мусоре, имея миллионы юаней на банковских счетах, всё же было намного приятнее, чем в детстве, когда у него не было ни фыня за душой. Счастье ведь, разумеется, не в деньгах, и это знает каждый, у кого они есть. Счастье — в свободе выбора.
И он выбрал остаться здесь до тех пор, пока Се Лянь не согласится на переезд.
— Я погладил все твои гуевы рубашки, все до единой, и если ты немедленно не наденешь одну из них…
В доме шумели младшие. Здесь почти никогда не бывало тихо. Се Лянь улыбнулся и покачал головой.
— Милые, правда?
Хуа Чэн молча кивнул. Он оказался прав в своих предположениях: "трудный мальчик" Ци Жун оказался тем ещё бедствием, доставляющим немало хлопот всем вокруг. Но Се Лянь любил этого засранца, и тот, при всех своих недостатках, отвечал ему тем же. Это примиряло Хуа Чэна с его существованием.
Дверь распахнулась, и на пороге появился Ци Жун — в кои-то веки непривычно нормально одетый: в чёрные джинсы без единой дырки, светло-зелёную рубаху и даже галстук.
— Выгляжу как чмошник! — пожаловался он. — На кого я похож?!
— На старшеклассника, идущего на курсы подготовки к гаокао, — ответил Лан Цяньцю, возникнув за его спиной и подтолкнув к выходу.
— На чмошника, — "перевёл" Ци Жун. — Хоть галстук можно снять? Он-то зачем нужен?
— Вот зачем!
Лан Цянцю поймал за кончик галстука, притянул Ци Жуна к себе и поцеловал. Тот застыл как вкопанный, хлопая глазами. Се Лянь тихонько рассмеялся и погладил Хуа Чэна по тыльной стороне ладони.
— Милые, — повторил он.
Цяньцю тем временем взял Ци Жуна за руку и потащил к выходу с помойки.
— Гэгэ тоже милый, — сообщил Хуа Чэн. Се Лянь кивнул.
— И ты. Мы. Вместе.
"Мы вместе", — эхом отозвалось в голове Хуа Чэна. Вместе-вместе-вместе…
И навсегда. Он позаботится. И сделает всё, чтобы Се Ляню не пришлось пожалеть об этом.
Гуцзы уже убежал на рынок — знакомить И Чжуинь с Шужоу, — после пары дней нытья Се Лянь всё же позволил ему завести питомца. "А если Шужоу ей не понравится, я на ней не женюсь! — заявил Гуцзы и добавил глубокомысленно: — Любишь меня, люби и крысу на крыше моего дома!". Хуа Чэн понимающе хмыкнул — ему вон сколько "крыс" досталось в приданое, вот уж не думал он, что в двадцать с небольшим станет "многодетным отцом", ну да что теперь…
"Люби и крысу на крыше…" Ворону, конечно. Там было: ворону. Так сказал Се Лянь. Но тут, в помойном поселении, свои правила. И крысой никого не удивишь. Даже на крыше.
Хуа Чэн выяснил, как так вышло, что его небожитель оказался здесь. Эпидемия, на волне которой сам он всплыл, утопила его семью. Отца — мэра города — обвинили в том, что он не принял своевременно надлежащие меры и допустил распространение болезни. Чтобы избежать суда и потери лица, тот пустил себе пулю в лоб. Супруга не перенесла его смерти — инфаркт. Власти конфисковали всё… Как будто и впрямь на двоих у них одна удача…
И это означало только одно: Хуа Чэн поставит её на службу Се Ляню и его благополучию.
— Работать надо, — вздохнул Се Лянь и покосился на дом — пустой в кои-то веки. Все ушли, а они остались вдвоём.
— Я потом помогу гэгэ, вдвоём справимся быстро…
Хуа Чэн поймал пальцы, всё ещё поглаживающие его ладонь, и поднёс их к губам. Чем он заслужил такое счастье — целовать их? Он выстроил своё богатство на крови, и ему не совестно — но Се Лянь находит ему оправдания. Он уродлив, недаром Гуцзы сразу поверил выдумкам Ци Жуна, что он демон, — но Се Лянь смотрит на него с восхищением…
— Опять ерунду думаешь? — спросил Се Лянь. Как ему удаётся — так тонко улавливать чужие чувства?
— Думаю, — согласился Хуа Чэн. Его разве обманешь? Тут не то что Ша Хуалин — всё казино бы от смеха разорвало, вплоть до мальчишки, вытирающего со столов, узнай они, что их грозный босс так робеет и комплексует перед своим мусорным принцем. — Гэгэ всё знает.
— Знает, — подтвердил Се Лянь. — А ты дурак. Пойдём в дом, ну его, этот мусор и правда не убежит. Хочу…
Он протянул руку и сдвинул повязку, закрывающую безобразный шрам на месте глаза, который Хуа Чэну выбили ещё в детстве. Память услужливо почти стёрла тот эпизод, всё что он помнит — удар головой об стену, а потом — темнота. Нежные прохладные пальцы пробежалась по шраму — сверху вниз. Се Лянь приподнялся на цыпочки и прижался к его губам своими. Потом отстранился и посмотрел на него серьёзно и ласково.
— Хочу тебя, — закончил он. — Люблю тебя. Веришь?
Хуа Чэн кивнул. Не верить Се Ляню — это кощунство, совершенно для него не допустимое. Его небожитель не может врать. А это значит, что в нём так много любви, что хватит каждому. Даже жестокому криминальному авторитету. Даже скрывающемуся внутри него неуверенному в себе, забитому ребёнку.
И разве можно устоять перед такой любовью?
Будь Се Лянь и в самом деле божеством, Хуа Чэн построил бы ему тысячи храмов, где ежедневно жгли бы благовония, возлагая цветы к алтарю. Но он был человеком, и это дало Хуа Чэну невероятно много — возможность быть рядом, заботиться о нём, помогать и решать его проблемы. А ещё — любить не как возвышенный идеал, а как человека из плоти и крови. Засыпать и просыпаться в одной постели. Готовить ему завтрак. В обнимку смотреть фильмы. Целовать. Касаться.
Может ли в мире быть счастье выше этого?
С помойки несло какой-то сранью, визгливо тявкала собачонка Ванов, на столбе развевались флагом необъятные панталоны старухи Чжун, прицепленные туда Гуцзы по наущению Ци Жуна. Хуа Чэн стоял у крыльца обретённого, наконец-то, дома, держа за руки самого важного человека в своей жизни. Се Лянь, поднявшись на пару ступенек, так, что они сравнялись в росте, смотрел на него, нежно улыбаясь. Вот такая у них мусорная романтика.
Другой и не надо.