Chapter Text
Розария любит ночь – она позволяет сталкиваться с людьми как можно реже. Даже сейчас детские инстинкты дают о себе знать: не приближайся, и не давай приближаться к себе – всем от тебя что-нибудь, да понадобится, доброта других никогда не бывает бескорыстной. Приготовь, уберись, зашей, постирай. Скрась вечерок, посиди с нами, девчуля, уже вон какой красавицей выросла. Ай, чего кусаешься?! Вот сука, пошла отсюда.
Розария ухмыляется, глядя на размеренное копошение готовящихся к службе монашек – они, кажется, искренне рады своим заботам; в конце концов, сюда большинство из них пришло добровольно. Считать ли свободой выбора жизненные обстоятельства, не оставившие сестрам особого выбора – хороший вопрос, но он Розарию уже мало интересует.
Она выскальзывает из собора, пока на неё никто не смотрит, и устремляется в регион Драконьего хребта. Если слухи не врут , то самое время ей присмотреться к творящимся в Монштадте делам поближе.
Семнадцать лет назад
- А ну, сваргань из этого что-нибудь пожрать нам, малая!
Маленькая девчушка вздрагивает, когда перед ней на стол падает мешок с какими-то испачканными в земле овощами и, кажется, не совсем добитой курицей. Её банда уже не церемонится с ней, считая, что шестилетний ребенок вполне может работать по хозяйству, таким образом позволяя своим спутницам сопровождать их в разбое. Возразить особо не выходит – каждый раз, когда в мгновения усталости и печали ей в голову приходят мысли о куклах, играх и отдыхе, следом накатывают довольно смутные воспоминания – о женщине со светлыми волосами и доброй улыбкой, о мягком голосе, певшем колыбельные, о теплом одеяле, хранившем тепло в колыбели зимними вечерами в небольшом поселении у подножья Драконьего хребта. Но неизменно они перетекают в резкий хлопок выбитой двери, шум, смех взрослых людей, крики и в полное страха выражение на лице милой женщины, склонившейся над детской кроваткой за секунду до того, как застыть и медленно обмякнуть, почему-то пролив что-то красное из рта. Розарию пугают эти воспоминания, поэтому она предпочитает не думать, и мыть овощи в ледяной воде ручья неподалёку, и уже довольно отточенным движением сворачивать птице шею – на всякий случай. У неё есть свои обязанности; за то, что она их выполняет, ей дают немного еды, иногда теплое пристанище (если банде после очередного побега удаётся занять заброшенные дома или защищённые от ветра руины) и несколько уроков обращения с ножиками и палками. «Иначе тебя прикончат в два счета», приговаривает дядя Конрад, которого все остальные почему-то слушаются. Розария не перечит – ей даже нравится, что взрослые прикидываются, будто взаправду сражаются с ней – это больше всего напоминает детские игры, что она видела, когда они проезжали через поселения, на которые банда не решалась напасть. Там такие же дети, как она, беззаботно носились по дворам с деревянными мечами и щитами, заливаясь смехом. Розарии очень хотелось бы, чтобы у неё тоже был друг, с которым можно было бы так поиграть. Но в банде нет других детей, а выходить к жителям ей не позволено – «иначе на следующий ужин у нас будешь ты! Или кто-то из этой мелюзги – выбирай, тогда сама готовить будешь», как ей было сказано, вроде бы в шутку, но холодные глаза были довольно серьёзны. Поэтому остаётся только наблюдать, скрывая улыбку, на всякий случай – чтобы бандиты ни за что не подумали, что ей это интересно. Ей уже приходилось отстирывать кровь с рубашек своей так называемой семьи и оттирать странную, похожую на пережёванное мясо грязь с их ботинок. Никто никогда не объяснял ей, что именно это такое, но инстинкты громко кричали, что это что-то страшное. Зато иногда, когда в вечной мерзлоте Драконьего хребта становилось чуть теплее, и снег со льдом превращались во что-то липкое, и банда почти полным составом уходила на какое-то «дело», Розария оставалась предоставленной самой себе; в те недолгие часы, пока не надо было заниматься стиркой и готовкой, она выбегала на улицу и лепила из мокрого снега похожие на человека фигуры, и можно было, если очень-очень сильно притвориться, поверить, что у неё есть друг. Если небо к тому же было безоблачное, и далеко-далеко виднелся большой город на горе, она рассказывала существу из снега, как однажды она будет жить в там, в настоящем доме, в тепле, и будет купаться в настоящей теплой реке, где плавают яркие рыбины и может быть, даже бегают крабы. Их она, впрочем, плохо себе представляла – и рыбу, и крабов ребенок видел только в книге рецептов, где советовали очистить чешую, вынуть кости и отломать клешни, из чего можно было сделать вывод, что эти штуки были не овощами, растущими в земле, и не животными, бегающими по лесам, а чем-то, что могло жить в воде.
Однажды в такой день Розария, заболтавшись со своим снежным другом, не заметила приближающуюся к их временному пристанищу фигуру. Когда она услыхала за спиной скрип снега под гораздо более частыми шагами, чем те, коими звучала банда, сердце у неё ушло в пятки – до лачуги, где осталась её тренировочная палка, ей быстро не убежать, а банда вернётся не скоро – впрочем, в этом варианте спасения всё равно стоило беспокоиться и за себя, потому что это её ошибка – оставила пост, не проследила, не спряталась, не была готова. Слабая, бесполезная.
Пока мысли Розарии метались от плохой к худшей, незнакомая фигура произнесла нежным голосом:
- Малышка, привет!
Малышка. Ей точно не было понятно, что означало это слово, но, по крайней мере, оно напоминало «мелкую» и «малую» - а так к ней иногда обращались разбойники. Только вот ощущалось оно гораздо, гораздо теплее, как будто говорящий был рад её видеть.
Розария рискнула повернуться, на всякий случай всё же сжав в руке сосульку, которой чуть ранее показывала на разные пики гор и долины вдалеке, и не сдержала вздоха изумления – перед ней стояла неизвестная молодая тётенька, похожая на принцессу из сказки, которую, как она знала из обрывочно услышанных фраз других детей, нужно спасти от дракона. Или же дракона нужно спасти от принцессы – особо понятно не было, потому что ни про драконов, ни про принцесс Розария ничего не знала. Но то, что принцессы обязательно прекрасные, она запомнила.
Именно такая принцесса подошла к ней и присела на корточки, чтобы можно было смотреть прямо в глаза – и улыбнулась; старательно отгоняемые воспоминания о похожей милой женщине со светлыми волосами почему-то отозвались болью и захотелось плакать. Но Розария знала, что ни в коем случае нельзя показывать свою слабость – поэтому глаза быстро прикрыла руками, сымитировав защитную стойку бойца, в надежде, что тётенька не заметила грусти в её глазах.
- Не бойся, я не трону тебя, малыш! Ну же, смотри, хочешь ягод?
Про ягоды Розария тоже читала, но среди скудной растительности предгорного климата они не встречались. Правда, в книге было сказано, что они очень сладкие и вкусные, и ей всегда хотелось их попробовать. С опаской и медленно, она отвела руки от лица и протянула ладошки вперед – на них упали несколько розовых и желтых шариков, мягких на ощупь. Детское любопытство быстро взяло верх, и она положила в рот розовую ягоду.
От удивления, что еда может быть настолько вкусной, а не просто чем-то просто тёплым и жующимся, девочка едва ли не раскрыла рот; наверное, именно поэтому в книжке ягоды в основном упоминались в разделе с красивым названием «Десерты», над которым банда вечно смеялась, приговаривая, что лучше бы какую-то «девку» на сладкое, а не эту «хрень собачью».
- Это… Так есть, когда сладко, да? – было первой фразой, которой маленькая Розария ответила принцессе.
Та засмеялась, и, потянувшись к карману, достала ещё розовых шариков.
- Малышка, ты никогда не ела валяшки? Они растут сильно севернее отсюда, но я думаю, у купцов найдутся. Вот, возьми ещё – и высыпала ещё горсть ягод в протянутую ладошку.
- С, с-пасибо, - чувствуя, как краснеют щеки, тихо пробормотала Розария, - но вам здесь нельзя быть, тётенька. Б.. Взрослые скоро вернутся, а я должна была охранять дом… - Ребенок умоляюще поднял глаза на принцессу, надеясь, что она поверит в такую версию правды. Почему-то не хотелось сообщать доброй незнакомой тёте, что бандиты её, скорее всего, убьют, если увидят рядом с хижиной.
- Ничего, я всё равно только прохожу мимо. Но скажи мне, малышка… - Незнакомка запнулась, будто взвешивая что-то в голове, - Случайно, не видела ли недавно ты человека, похожего на меня? У него тоже светлые волосы, длинные, заплетены в косу, он одет в коричневое, не так, как одеваются здесь, тебе могло броситься в глаза?
Розария точно не видела никаких странных незнакомцев в последнее время, поэтому уверенно покачала головой.
- Ну, что же… Хорошо, если ты так говоришь, то, наверное, я пойду. Мы же не хотим, чтобы на тебя ругались взрослые? – Принцесса подмигнула. – Кстати, меня зовут Люмин. Может быть, мы когда-нибудь встретимся вновь. А как тебя зовут, малышка?
- Ро… Роза… - Ей не хватило смелости сказать настоящее имя. Нельзя было допустить даже шанса того, что новая знакомая где-нибудь упомянула её. Страшно представить, что тогда бы сделала её семья с Люмин, да и с ней самой – тоже.
- Тогда пока, Роза! Расти большой и сильной, - Люмин подмигнула и продолжила свой путь, благо, в сторону, где начинался густой лес и можно было скрыться между деревьев. Чуть поодаль она обернулась и помахала рукой, закрепляя прощание. Розария инстинктивно так же подняла руку и покачала ей из стороны в сторону. Интересно, это так делают люди, которые были рады встретить друг друга?
Восемь лет назад
У костра сидят и переговариваются раздражённые мужчины, а желудок у Розарии завывает похуже ветров с вершин Драконьего Хребта – разбойники давно не натыкались ни на богатых торговцев, ни на зажиточные поселения, где можно было бы хоть чем-то поживиться, кроме редьки да моркови, даже кабаны, казалось, впали в спячку и не желают показываться людям. Бед добавляют хиличурлы в руинах – только, казалось, найдешь нормальное место для временного лагеря (ха! Будто когда-либо он был постоянным), так на него набегают эти человекоподобные монстры с воплями и визгами. И если с мелкими особями уже могла даже Розария справиться в одиночку, то крупных существ с секирами и щитами разбойники побаивались – не один их собрат был тяжело ранен после стычки с таким зверем. Иногда Розарии удавалось, пользуясь юркостью и скоростью, одолеть и таких зверей, но гораздо более разумным решением было удаляться от возможной опасности.
Другой проблемой были Фатуи. Вдали от столицы сложно было сказать, что же их так привлекло в Монштадт; но одной вылазки, с которой не вернулся ровным счетом никто, хватило, чтобы банда решила пока что не приближаться к основным дорогам. Что автоматически отрезало и возможность нападения на торговые караваны; но голод убивает медленнее элементального заряда Глаза Бога, поэтому в способах самоубийства он явно был более привлекательным. Однажды , преследуя снежного хорька, Розария слишком увлеклась и через секунду после того, как её руки мёртвой хваткой вцепились в животное, увидела в паре метров от себя сапоги. Незнакомые люди на Драконьем хребте всегда были ещё опаснее, чем монстры, но выбора не было, и Розария приложила все усилия, чтобы выпрямиться медленно и степенно, не показывая страха. Перед ней стоял мужчина, возраста ближе к преклонному, в коричневато-желтой одежде и с посохом. Казалось, он был не меньше удивлён.
- Так и быть, не буду покушаться на твою добычу, - усмехнулся он. – Но знаешь, не то здесь место, чтобы бродить в одиночку. Тебе повезло, что на меня наткнулась.
Розария попятилась. Наполовину закрытое маской лицо означало, что перед ней – Фатуи, которых опасались даже разбойники. Хоть этот и не выглядел особенно агрессивным, не было никакой гарантии, что его компания не захочет веселья ради поиздеваться над девчонкой.
Внезапно Фатуи склонил голову на бок:
- Скажи мне, ребенок… А ты из этих мест родом?
Слишком странный вопрос от незнакомца, слишком конкретный, нутро Розарии чувствовало опасность. С другой стороны, никакого очевидного вреда от прямого ответа на такой вопрос вычислить не удавалось, поэтому она всё же решилась кивнуть.
- Интересно, интересно. Маловероятно, но интересно… - В задумчивом жесте поглаживая подбородок, продолжил Фатуи. – Впрочем, не то, чтобы сейчас это уже что-то значило. Ты давай, лучше беги обратно, да не суйся в эти места. Я тебя не выдам, но мои более юные коллеги вряд ли будут церемониться, - махнул он рукой, отвернулся и начал отдаляться.
Только когда Фатуи отошел на приличное расстояние, Розария поняла, что снежному хорьку даже не придётся уже сворачивать шею – с такой силой её пальцы сжимали уже бездыханное тельце животного.
Розарии приходилось быть очень изобретательной, чтобы хоть как-то помочь прокормиться своей обширной семье; с тех пор, как в момент отчаяния она попробовала сварить терновник и он оказался вполне съедобным, блюда на его основе частенько оказывались на столе разбойников. Если, к тому же, удавалось на вылазке подстрелить какую-нибудь птицу или словить хорька – ужин можно было называть пиром.
Ею уже не пытались командовать; все понимали, что, несмотря на юный возраст, эта девчонка, после восьми лет постоянных тренировок и закалки суровыми жизненными условиями, уже начинает представлять из себя вполне реальную опасность. Да и старик Конрад, когда-то забравший двухлетнюю малышку из разграбленного ими поста, косо смотрел на тех, кто пробовал как-то не так обратиться к Розарии. Мелочь или нет, а свои обязанности она выполняла, часто выказывая выдержку похлеще, чем у взрослых мужчин: чего стоит лишь стирка их грязного белья в ледяных ручьях Драконьего хребта голыми руками. А уж её ночные отлучки в леса, когда она, не имея лука, под утро возвращалась с парой-тройкой проткнутых насквозь голубей, в моменты особо жгучего голода заставляли если не восхищаться, то уважать их молодую напарницу.
И всё же, мало-мальски достойное отношение к себе Розарии пришлось завоёвывать потом и кровью. Никакой работы, даже услужения, не было достаточно, чтобы её просто оставляли в покое, и чем старше она становилась, и чем больше округлялись её проклятые формы (казалось бы, на чем, на подножной траве да редких пойманных белках?), тем чаще она ловила на себе помимо издевательских взглядов сально-мерзкие. Она уже видала, как во время застолий те редкие бандиты, путешествующие с жёнами, могли смачно треснуть их по заднице или схватить за груди, под громкое улюлюканье друзей да притворно-смущённый смех других женщин; видала, как, под покровом ночи, разбойники тащат к себе в койки незнакомых, полураздетых, полупьяных барышень, и как по ночам шуршат их матрасы из сена за тонкими ширмами. Интересно, много ли кто ещё не спал такими ночами, и что они думали – хотели ли остальные мужчины присоединиться, или, как и она, ждали, только бы парочка поскорее закончила и не мешала попыткам заснуть?
Впрочем, это не сравнивалось с мерзостью моментов, когда те же люди, которым пару лет назад она полоскала исподнее, пытались, будучи во хмелю, приобнять её и погладить – и расстраивало в таких случаях даже не нежеланное внимание, а то, что после всех этих лет её видят не как равного товарища, а как инструмент. У которого просто появилась новая функция, помимо готовки и стирки – усладить взор. Холодная ярость от подобных ситуаций сковывала – подчиниться и поддаться не позволяла гордость, противостоять кровопролитием – недостаток силы и нежелание вредить людям, с которыми как-никак, да всё же она выросла и выжила в вечной зиме Драконьего Хребта.
Всё чаще в голову к Розарии закрадывались мысли о том, что здесь ей не было места. Хоть порой она и думала о банде, как о семье, их различия были очевидны: покуда те во время налётов искренне зажигались от каждой мало-мальски награбленной ценности, ей, несмотря на всё удовольствие от выплеска собственной силы, если случался шанс вступить в бой, было не по себе отбирать у ни в чем не повинных людей их и так немногочисленные заработки и – иногда – даже пропитание. Должен быть какой-то иной путь, понимала она. И чем суровее становилась зима, чем тоньше становился протёртый старый плащ с чужого плеча, тем сильнее росла её решимость покинуть вырастившую её стаю, так и не ставшую ей семьёй, и отправиться на поиски более вкусной еды, более теплой постели и более легкой жизни.
Тиха была ночь, как и шаги Розарии, легко подхватившей свой полупустой рюкзак и выскользнувшей за ворота их очередного временного пристанища – в этот раз, чтобы покинуть его навсегда, исчезнуть также стремительно, как она появилась после одного из, тогда удачных, налётов. Холод вокруг только подстёгивал спешить, благо все тропы даже во тьме были знакомы почти наощупь – казалось, закрой глаза, и всё равно пройдёшь, потому что знаешь, что если повернуть вот так, то выйдешь на лагерь Фатуи, а чуть левее – на почти прямую дорогу к Монштадту.
Шаг за шагом дышать становилось легче, и не без удивления Розария понимала, что скучать о компании своих последних тринадцати лет она вряд ли будет. Старик Конрад, возможно… Но – резко обрубила она себя – он переживёт. В конце концов, кто мешает им выкрасть ещё одного ребенка у каких-нибудь бедолаг?
Погруженная в свои мысли, она позволила себе не заметить чуть более громкий, чем от ветра, шелест хвои, и скрип осторожных шагов.
Когда Конрад вышел к ней почти перед самым перекрёстком, ведущим на Монштадт, Розария могла бы удивиться, но вместо этого в её сердце начала заползать тоскливая змейка необратимости – она уже знала, что бы ни сказал ей старик, решение уже принято, а путь должен быть пройден.
- И куда же ты собралась, посреди ночи-то?
Розария ухмыльнулась. Ненужные разговоры, призванные лишь за тем, чтобы соблюсти формальности и сделать расставание мене горьким, видимо, всё же слишком сильно нужны человеческой природе.
- Стоит ли мне объяснять очевидные вещи?
Слова замерзали, едва сорвавшись с губ.
- Бегут лишь предатели. А предатель может заслужить свободу, только если победит меня в бою. После этих слов у ног Розарии приземлился старый, ржавый кинжал. - Ну же, нападай. Убьёшь меня - иди куда глаза глядят. Я лев на закате лет, а ты молода. По силам ли тебе это?
Фактически вырастивший её человек бросил вызов со смертью на кону, и, наверное, стоило как-то удивиться, разозлиться или обжечься обидой, но сил уже не хватало – предложение последнего боя ничем не отозвалось в её душе.
Что будет, если он победит её, если она проиграет? Её так называемая жизнь оборвётся? Так и терять особенно нечего: вряд ли то полуголодное, замёрзшее существование стоило бы ценить. В кругу неприятных людей, среди вечных метель Драконьего Пика, без надежд и желаний, что оставалось такого, что стоило бы сберегать?
Впрочем… Никто не сказал, что Розария была готова сдаваться без боя. И она приняла вызов.
Привычка не расставаться с оружием ни на миг быстро въедается в подкорку любого разбойника, что сталкивается на каждом шагу то с торговцами, то с селянами, но чаще – с хиличурлами и слаймами, и совсем неудивительно было, что Конрад не покинул лагерь без своего любимого костяного копья. Оружие выглядело слишком экзотично, чтобы предположить, что его подобрали после какого-нибудь налёта – лезвие представляло собой то ли кость, то ли зуб огромного зверя, гораздо крупнее лавачурла; оно походило на драконий клык, хотя сама мысль о настолько странном оружии в руках разбойника была смешна. Впрочем, старик никогда не обсуждал своё оружие, никогда не хвастал им, как любили делать остальные из банды, осыпая комплиментами свои ржавые, тупые железки. Копье крутанулось в руках Конрада; свет луны блеснул в отражении на полированной кости, и Розария едва успела увернуться от летящего ей в бок оружия. Бой начался, и лишь свойственное молодости проворство позволяло ей уклоняться от прямых ударов, перепрыгивать стремящееся сбить её с ног древко, и ловко перекатываться за спину противника, едва держась на ногах на обледенелых скалах Драконьего пика. Ответные царапанья – или, скорее, тычки – доставшегося ей ржавого лезвия не могли даже пробить кожаную куртку старика, не говоря уж о том, чтобы хотя бы как-то его ранить.
- Видишь? – Почти не задыхаясь, приговаривал он. – Ты всё ещё ничто без нас, соплячка! – и снова наносил размашистые удары – те, что призваны не убить, но указать на место.
- Думаешь, придешь с город, да или хотя бы в село какое, и тебя примут там с распростертыми объятиями? – Древко шлёпнуло по запястью, и ржавый нож отбросило в снег. – Тебя сразу раскусят и отправят восвояси, если не прикончат на месте. Нашего брата там не любят, если ты не заметила. – Наконец, нащупав лезвие, Розария развернулась в нужный момент, чтобы парировать им очередной удар. – Нас нигде не любят, и ты никому не нужна там, сука неблагодарная – Соскользнув, лезвие копья пролетело немногим левее лица Розарии, отчего Конрад оказался ещё ближе. – Слышишь? Сдохнешь, как твои мамка с папкой, не успев даже понять, что происхо…
Не став дослушивать, Розария изо всех сил воткнула лезвие в незащищённую шею старика, заменившего ей отца.
Теплая кровь показалась приятным контрастом вечному сковывающему морозу Драконьего хребта. Остывающее, хрипящее тело на руках, казалось, хотело выплюнуть ещё какие-то слова, но что ты скажешь с ножом в гортани? Отпустившая копье рука неожиданно мягко опустилась Розарии на голову, кажется, в попытке погладить по волосам, а испачканные кровью губы исказились в подобии улыбки за миг до того, как глаза старика закрылись навсегда, а тело безвольно обмякло, став в мгновение в несколько раз тяжелее. Повинуясь инстинкту, Розария оттолкнула от себя противника, и её взгляд будто впервые сфокусировался на их поле битвы: снег притоптан, редкая растительность вытоптана, на ней самой, как оказалось, сочатся кровью многочисленные порезы, отзываются тяжестью принявшие удары места, обещая уже назавтра расцвести в красочные синяки, и красное, много красного на обледеневших скалах и на снегу.
И что-то голубое сверкает в воздухе.
Одна искорка, вторая; гораздо мельче крио-бабочек, но крупнее снега, странное сияние вращалось в воздухе, становясь плотнее в непосредственной близости. Было похоже на танец осколков льда, вот только никакого холода не ощущалось кожей, если дотронуться. Искорки начинали сбиваться в сияние, и вдруг дотронуться до него стало так нестерпимо необходимо, что, отбросив все рациональные доводы, Розария протянула руку к сгустку голубоватого света. В этот момент оглушительная тишина заполнила пространство, и казалось, даже ночь стала ещё темнее; в ладонь Розарии опустился небольшой, но тяжеловатый предмет, и сияние растворилось, отпульсировав светлой волной в ночи. Она читала о таких вещах в книгах и слышала от банды, но ни лицезреть воочию их ни разу не доводилось, поэтому, даже сжимая в руке светящуюся хрустальную полусферу в золотом обрамлении, Розария не могла толком принять мысль о том, что именно это и может быть Глазом Бога – знаком отличия, дарованным высшими силами. Если верить рассказам, обычно боги награждали им людей достойных, храбрых и сильных, и уж точно она не могла попасть в их число – девчонка-оборванка из банды разбойников, только что перерезавшая горло наиболее близкому человеку.
«А что, если он всё понимал? Что нарочно позволил мне занять его место?» - Непрошенные мысли о Конраде лезли в голову, одна за одной пробивая стену безразличия, сковавшую Розарию ещё перед началом боя. – «Что знал, что лучше такой конец, чем уродливая смерть от старости, или от рук своих же, решивших, что старикам здесь не место?» - один сорт онемения уступал место второму, глухому и тянущему, нашептывающему ей о том, что же на самом деле она натворила. – «Знал ли он, что это сделает меня достаточно сильной, чтобы спастись?..»
Не почувствовав, как единичные слезинки сорвались с ресниц, Розария заметила их, уже когда ледяными кристаллами они упали на держащую Глаз Бога ладонь.