Archive of Our Own

Палуба качается под ногами, а морю не видно ни конца ни края.
Эдмунд думает, что ему это и не нужно.
Эдмунд думает, что смотреть на волны, щурясь солнечным бликам на воде - куда увлекательнее, чем находить и изучать края и обрывы.
Эдмунд хочет только почувствовать на губах терпкий вкус сладких брызг.

Ему нравится море - свободное, сильное, живущее по своим законам. Своенравное. У него нет долгов, на его совести не висит пудовых предательств прошлого, которых не смыть никакой отвагой, никакой доблестью настоящего.
И будущего.

Эдмунд не хочет помнить.
Но боится забывать.

- Я похож на него? - спрашивает он однажды, выплевывает кровавым сгустком искренности на ладные гладкие доски. Как будто кусок от души оторвал - да не только себе, ибо.
Каспиану нечего на это ответить.
Король - которого они оставляли грустным мальчишкой с неуверенным взглядом - молчит и щурится, глядя вдаль.

- Я не знаю, мой друг, - он не лжет и не хочет лгать, не имеет лжи в помыслах, но ответ все равно кажется ему враньем. - Не мне сравнивать тебя с братом, Эдмунд. Ты изменился, - он коротко, очень спокойно - отчаянно стараясь - улыбается, - тебя почти не узнать. Его, я думаю, тоже.
- Я давно его не видел.

"Как и я" - хочется сказать ему, но он лишь медленно качает головой.

- Ты должен быть собой, Эдмунд, ты тот, кто ты есть.

Эдмунда бьет словно током, прошивает насквозь. "Идем со мной. Ты мой король, Эдмунд, мой король, мой король".
Он уходит, изо всех сил держа прямой спину и не горбя плечи.

Губы Каспиана так и не складываются во фразу "Ты бесконечно другой, но похож на него до боли".
До боли.

Каспиан не любит сны, а реальность старается забивать работой до отказа, на износ, так, чтобы не оставалось ни единой свободной минуты.
Дел хватает всегда, времени - нет, но это - радость, дар свыше, это - небывалое счастье.
Потому что у него слишком много воспоминаний, которые он не может отпустить.
Которые он боится потерять.

Осколки прошлых надежд и молитв.
Отчаянный шепот "Вернись!" - сначала отцу, а потом смешливому гордому мальчишке с невозможными голубыми глазами.
Короли не забываются и легенды не должны быть забыты.

Он вынужден помнить - это просто еще один долг, который нужно отдать.
Это.
Просто...

Никогда нет.
Ни секунды не просто: глядеть в спину, когда он уходит, навсегда и не обернувшись, нежно целовать сладкие губы сестры, когда хочется - брата, и не нежно, а больно и грубо, сталкиваясь зубами, кусаясь.
Сжигая друг друга дотла.

Это ни секунды не просто: жить дальше, строить свой мир, быть королем за всех четверых и.
Вспоминать-вспоминать-вспоминать - неловкие быстрые ласки, украдкой пойманные касания, словно краденные, словно недолжные быть. Обжигающие поцелуи - со вкусом тоски, горечи и расставания - заранее, будто потом, когда сойдется вновь разведенный в стороны ствол и проход в иной мир закроется, этого будет недостаточно. Шалые взгляды - на расстоянии дыхания, так близко, что можно сойти с ума и не заметить, как душа и сердце рассыпались крошевом влюбленных осколков, а тело растаяло под напором сильных уверенных рук...

... они даже ни разу не были друг с другом по-настоящему.
И от этой мысли Каспиану становится так холодно, будто он потерял нечто ценное, будто он упустил - себя.
Не больше.
И не меньше.

Эдмунду не спится.
Он покачивается в своем гамаке, разглядывает темноту, за которой едва угадывается дощатый потолок.
Он покачивается и думает, что так, наверное, матери успокаивают своих детей.
Может, так поступали и с ним, но он не помнит себя и даже раннее детство Люси. Может, ее тоже.
И Сьюзен. И Питера.

Питер. Не вспоминать о брате здесь, в солнечной Нарнии, среди тревог и забот - таких родных, но все-таки новых - это кощунственно.
Не помнить о нем немыслимо, он видится в каждом клочке неба, в каждой безумной волне, бьющейся о борт корабля.
Лучи солнца, запутавшиеся в пушистых темно-розовых закатных облаках до безумия напоминают то ли волосы его, то ли улыбку, но.
Эдмунду все равно.

Он просто узнает его везде и жалеет отчаянно, что тот уже никогда сюда не вернется.
Он тоже малодушно и трусливо - боится даже думать о возвращении.
К чужим людям и на чужую войну.

В свой мир.
К его укоризненному и полному глухой обиды взгляду.
Эдмунд знает, что Питер поймет. Что он понимает, но.
Уберечь себя от страданий, от самоистязания памятью, от драк с теми, кто ни в грош не ставит вспыльчивого раздражительного парнишку - Короля, черт возьми, Верховного Короля! - тот не в силах.

Прошлое - это все, за что цепляется его брат. Страх, боль, тоска и желание - якоря на реальности, пустой и пыльной, как старая жестянка из-под некогда любимых конфет.
Как завалявшийся под кроватью безжалостно смятый фантик.
Как его душа, вывернутая наизнанку и выпотрошенная этим царствованием, этой светлой страной и этими войнами, лязгом стали и конским топотом, шелестом ветра и.
Эдмунд не хочет думать, что уходя во второй раз, его брат оставил здесь что-то еще.

Сердце, - шепчет алчно сонный морок.
Сердце, - холодея вторит разум.
Сердце, - так и рвется с губ.

Весь он остался здесь, помыслами своими и нутром своим, а дома лишь оболочка одна, пустая и равнодушная, злая без своих чувств и без.
Всего.

У Питера ничего не осталось.
И даже образ, образ выросшего, не иначе как на своих и чужих ошибках, Каспиана Десятого Эдмунд не в силах будет ему показать.

А когда утром он выходит на палубу, то застывает, словно пойманная в паутину бабочка.
Потому что от красоты - глубокой и дерзкой, такой повзрослевшей, по-мужски жесткой красоты Каспиана перехватывает дыхание.
И он понимает, что нашел в том задумчивом неуверенном юноше его вспыльчивый старший брат.

Стержень - с годами ставший скалой, через которую не перемахнуть, не переступить, которую не обойти.
Силу - с которой придется считаться.
Уверенность - которой можно довериться.

А когда утром он выходит на палубу, то застывает, потому что собственная мысль - "Я хочу быть как он, я хочу хоть однажды разделить с братом то, что имел он" пугает до дрожи.

Когда там, в пещере, они начинают ругаться, обвиняя друг друга в давних и новых грехах, скрещивая клинки, выплескивая застарелую покрытую струпьями ярость, своды не обрушиваются и небо не глядит укоризненно.
А Каспиан просто улыбается, белозубо и зло, когда Эдмунд сравнивает его с братом, когда называет их трусами, когда называет их выскочками.
Ему не нужно возражать, будь то правдой или нет.

Чужая злоба, плещущаяся в темных зрачках, словно дорогое вино - наваждение.
Оплеуха прошлым и удар под дых.
Дерзко и смело.

Он уже видел однажды это отчаянное желание превзойти всех.
Чего бы это ни.

Окрик Люси падает между ними камнем в глубину, а на них - холодными струями.
Им обоим неловко до отчаяния, но они не говорят ни о чем.
Слишком много дел, слишком мало времени. И дар, и спасение.

Но когда они остаются ночевать на берегу, сидя подле разожженного драконом-Юстесом костра, то отчего-то стараются быть друг к другу поближе, садятся рядом, почти вплотную - но не соприкасаются, смотрят в звездную даль и ищут общее в друг друге и небосводе, таком восторженно-равнодушном и близко-далеком.

Каспиан вновь поминает отца и свое детство, безвозвратно ушедшее, исчезнувшее так быстро, что не успелось ни поймать за хвост, ни проститься.
Каспиан, кажется, до сих пор иногда не может поверить, что он не ребенок, запертый в холоде каменных стен и людского презрения.

Эдмунд неслышно вздыхает и глядит на него - пытливо, устало, теребит пальцы, смеживает ресницы.
Он думает, что может смотреть бесконечно.
Он думает, что еще немного, и этот профиль, такой четкий в свете луны и огня, отпечатается у него на изнанке век.
Он думает, что не хочет, не должен быть отравлен так же, как его брат.

Двух королей, у которых в клочья - душу, вдребезги - разум, родной мир не вынесет.
И от этого почему-то становится удивительно страшно.
И отчего-то - светло.

Остров, что все ближе с каждым ударом весел о водную гладь.
Остров преисполненных самых темных страхов и самых потаенных желаний.
О таком непросто помыслить, даже здесь, в благословленной чудесами и магией Нарнии, но то, что приходит на ум, пугает.
Никто не знает глубины мрака в сердце своем, никому не хочется дойти до дна.

Эдмунд вновь вечерами пытается поймать на лицо сладкие капли, вдыхает так глубоко, как может, и хочет, зло и упрямо хочет, чтобы это путешествие никогда не кончалось, а обратилось в золотистую - как волосы Питера, как пылающее солнце - вечность, в огромные песочные часы, хранящие под прозрачным стеклом пустыни, что никогда не переведутся песчинками.
Эдмунду хочется просто остаться в мгновении, раствориться в нем, лучи в облаках, Эдмунду хочется...

Навсегда.
И только здесь.

И в момент, когда мечта обрывается, словно крик, остановленный на вдохе, за мгновение до, он понимает, что все это было напрасно.

- Если мы погибнем в этом тумане, я хочу, чтобы ты знал, что всегда был мне братом, - Каспиан честен, Каспиан говорит то, что думает и ощущает, и то, что он говорит - верно, и потому Эдмунд, не медля, роняет: - А ты мне, - не зная даже, как застыло его лицо, как перестали что-то выражать глаза.

А потом Каспиан отдает ему меч, меч, который столько лет держал в руках Питер, меч, который...
... и Эдмунд берет его, почти не дыша, словно клинок вот-вот испарится, сбежит из-под гнета неправильных, не тех рук.

И он не замечает, с каким трудом разжимает пальцы Десятый Король, и какой бурей чувств наполнен его взгляд, когда он вскидывает брови, когда говорит "Питер бы отдал его тебе".
Даже если бы Эдмунд увидел, он бы не был уверен, что жаждет понять.

Но зато он жадно слушает его речь перед боем, ловит на слух интонации и переходы, и глядит неуверенно, словно сомневаясь, тот ли перед ним правитель, словно все, что нужно - пощупать и сжать руками, чтобы убедиться в подмене, чтобы узнать - он всегда был здесь и всегда будет, его Верховный Король. Он отсюда никогда не уйдет, его дух будет жить в этих скалах, в своенравном хлестко бьющем наотмашь море, в холодных каплях дождя и звонкой, переливчатой песне ветра.
И в словах потомков своих - будет. И в уверенности полководцев своих. И в пламенных сердцах солдат.

Даже если он больше не король, даже если он больше не здесь, даже если он.
Даже если его нет.
Навсегда. До скончания времени, если у него есть конец, а если нет - то до скончания этого мира.
Навечно. И неизменно.

И никому не стать им, не затмить его славы, и потому когда команда ревет "За Нарнию" прямо в лицо до испуга удивленному Каспиану, который не ждал - не верил - не думал, Эдмунд ловит его взгляд и улыбается широко, открыто, одобряюще. Не сомневаясь и чувствуя, как тает что-то внутри от благодарного ответного взора.

Но всему есть конец и предел, а у этого мира - и Край - которого можно коснуться рукой.
И почувствовать на пальцах прохладную влагу.

Огромная, вздымающаяся до неба волна - предел людских мечт и свершений. Пройти сквозь нее и оказаться в стране, где нет ни тревог, ни забот, где есть благословенное прошлое, где.
Где его уж точно никогда не будет.

Каспиан бережно проводит по воде ладонью, смотрит на капли, стекающие по ней вниз.
Ощущает стрелой бьющий в спину взгляд. Не видит недоверия и мелкого качания головой и порыва, какого-то внезапного, идущего изнутри порыва броситься и оттащить его прочь. Не пустить.
Ни за что.

Но хриплое, неверящее "Не идешь?" он чувствует даже не поднимая полных скупых слез глаз.

- Я думал о том, что потерял, а не что приобрел, - говорит он, словно убеждая, себя-не себя, кого-то невидимого и неведомого, кто стоит перед ним. - Я получил королевство, - и Эдмунду до боли хочется спросить, о ком говорит он, о ком точно, ведь это не может быть об обоих, это слишком страшно, если есть так. - Народ.

И Эдмунду вдруг кажется, что необязательно превосходить Питера или затмевать его память, чтобы быть лучше.
Нужно просто найти свой путь.
И Эдмунд вдруг понимает, что дико и до безумия гордится этим молодым и сильным мужчиной. И тем мальчишкой, которым он был когда-то.

И... что здесь им больше не место.
Словно в душе со звоном обрывается какая-то струна: он щурится так, что глаз не видно, и вздрагивает, когда ветер снимает с его губ слова:
- На этот раз нам действительно пора, Люси.

Ему не хочется уходить, но.
Это их долг.

И когда он обнимает Каспиана - в последний раз, - то. Его руки сжимаются крепко, словно в желании не отпустить никогда.
Всего на мгновение Эдмунд позволяет себе не сдержаться и уткнуться лицом в длинные влажные пряди, рвано вздохнуть и.
Слитным движением отходит назад. И отворачивается - он больше ни минуты, ни секунды лишней не может провести рядом.

У прощания сладкий вкус морских вод, скрип белого песка под ногами и бескрайняя голубизна безоблачного неба над головой.
У прощания - сюрреалистичность говорящего льва и огромной волны, остановившейся во времени.
У прощания - темные глаза и спокойная усталая улыбка на мужественном лице.

У прощания больше нет хлесткого "До свидания". И нет просьбы "Передай ему привет".

Никто из них не произносит ни слова.
Пока толща вод не сомкнется над головой и не скроет их друг от друга.
До тех пор, пока время не завершит свой бег.

До...

* Lovers and Liars - Holding On To Nothing