Work Text:
Киллуа отворил дверь и слегка отступил назад.
Гон, полускрытый тортом, не успел сделать и пары шагов, как оступился и упал на него.
Киллуа ощутил несильный удар, непривычную тяжесть чужого тела на себе, изумленно выдохнул, отчего крем лишил его дыхания.
Услышал, как стукнулся о стену его скейтборд, тот самый, что он так любил в детстве. Скейтборд, о который запнулся Гон.
Тот самый, что Киллуа давно отдал.
Киллуа задрожал от непрошеного удовольствия — Гон встряхнул головой, притираясь ближе, отчего крем разъехался в стороны.
Затем Киллуа, непривычный к горячим поцелуям, застыл.
Гон жадно искал его губы, попутно слизывая крем, ощупывал тело.
Киллуа давно считал Гона погибшим. И всегда думал, что та робкая, первая влюбленность, о которой они никогда не говорили, была односторонней.
Но теперь Гон целовал его, словно желал вытянуть из него душу через рот.
В поцелуях, сдобренных кремом, сладость мешалась с присолью слез.
Они не виделись слишком давно. Слишком много лет провели друг без друга.
У Киллуа давно не было ничего, кроме жизни убийцы, лишь скучные дни, лишенные даже проблесков любви.
Однажды, когда Гон пропал в экспедиции, он вернулся на Кукуро и продолжил семейное дело.
Только Аллука скрашивала его одиночество.
Кто же мог подумать, что та будет рядом так мало?
Странная болезнь подточила ее, и загадать желании о самоисцелении не получилось. Ни один доктор, ни один врачеватель не смогли ничего поделать.
Оставалось лишь с трудом пережить ее уход, а после корить себя за бесполезность.
Погибая, сестра все шептала в бреду: если в тридцать лет Киллуа еще не найдет своего пути, три его самых сокровенных желания станут реальностью.
Киллуа не принял это всерьез.
А она так настаивала загадать... Но Киллуа не мог связать звуки в слова даже, чтобы ей угодить.
Однако, несвязные мысли сами собой всплывали в голове, самую каплю, но облегчая горе. Крутились вокруг сладкого вкуса тортов, любимого скейтборда, теплой улыбки Гона.
Киллуа гладил холодеющую руку и последней его мыслью не о сестре была: Гон бы придумал что-то лучшее! Может, последнее он все же шептал, сам впав в бред.
И вот, сегодня, в тридцатилетие, скейтборд внезапно оказался у Киллуа в коридоре. Он неверяще изучил пальцами шершавую, изношенную поверхность. Затем решил, что, должно быть, мерещится, и оставил его там, где обнаружил.
Удалился в комнату, собираясь пить одиночестве.
Затем в дверь позвонили.
Гон пришел к нему. Гон зацеловал его до того, что на коже не осталось и капли крема. Гон заглянул в глаза усталым, потухшим взглядом. А потом сказал всего пару слов. Веских, выстраданных:
— Киллуа… Да хоть бы не было этих лет друг без друга. Никогда!
Мир, в котором Киллуа только что познал радость обретения Гона, поплыл перед глазами. Он закричал и полетел в бездонную пропасть, которой, казалось, не будет конца, но скоро рябь и звуки собственного голоса исчезли.
Киллуа больше не лежал на полу.
Он стоял на ногах и смотрел на дверь.
И скейтборд был у него подмышкой.
Эту дверь Киллуа прекрасно помнил. Ошеломленный ее видом, он забыл про остальное, и ощущение горькой потери медленно размывалось в его сознании. Ему на смену само собой приходило давно позабытое чувство предвкушения радости.
Пальцы неверяще коснулись ручки. Та была прохладной и осязаемой, самой настоящей. Да будь она даже сном или миражом, у Киллуа оставался лишь один путь — потянуть за нее.
И порадоваться самому лучшему, бесценному на свете подарку от дорогих сестры и Гона.
Он, Киллуа, перед знакомой дверью, и его ладонь, которой он толкнет ее, снова маленькая ладонь двенадцатилетнего мальчика. Он в прошлом, вернулся туда, откуда когда-то начал — на свой первый экзамен за звание хантера. Он пройдет свой путь заново, стараясь не допускать ошибок.
Через считанные часы он познакомится с Гоном Фриксом.
Киллуа распахнул дверь и смело шагнул вперед.