Chapter Text
Воздух здесь был чуть солёным на вкус — непривычным и странным. Томас вдыхал полной грудью, чувствовал на языке морскую воду и слегка морщился с непривычки, но не жаловался.
Он помнил, как пахло в глэйде — свежесорванной с бережно возделываемых грядок травой, дымом ночных костров и немного хвоей. Помнил, как пахло в жаровне, — потом, грязью и сыростью непролитых дождей. И, конечно же, помнил, как пахло в Городе, — гнилью, горелым мясом и кровью. Смертью. Этот прилипчивый, едкий запах, горчивший во рту, Томас не смог бы забыть никогда. Поэтому соль была как нельзя кстати — она милостиво разъедала всё, что не могла смыть вода.
Иногда Томас выходил на улицу — в те моменты, когда в маленькой, сколоченной наспех хижине стихали тихое хриплое бормотание, слабые болезненные стоны и шорох мятого, влажного от испарины покрывала. В этой вязкой, немного пугающей тишине Ньют, наконец, крепко засыпал — на час, а может, и два, — и Томас мог взять перерыв: поесть, подремать, пройтись между нестройными рядами таких же кособоких хижин и перекинуться парой нарочито бодрых фраз с друзьями.
Самого Томаса предпочитали не трогать с тех самых пор, как он, едва придя в сознание и с трудом поднявшись с постели, почти сорвал голос, до хрипа доказывая Минхо, что с ним всё в порядке, что ему нужно, просто необходимо увидеть Ньюта прямо сейчас. Швы у него, конечно же, разошлись в тот же день — пока бежал, путаясь ногами в высокой траве, и не видел вокруг ничего, кроме одинокой хижины на отшибе и грубо вырубленного окна, подёрнутого куском серой ткани. Поэтому, когда Минхо сказал, что проще поселить Томаса прямо здесь, на соседней с Ньютом койке, чем каждый вечер зашивать его по новой, никто не возражал.
Так хижина, изначально построенная в качестве временного медпункта, стала их с Ньютом домом — тоже временным. С помощью Минхо Томас перетащил туда низкую кушетку, на которой провалялся первые несколько дней после прибытия в Тихую гавань, и втиснуть её в крошечное пространство хижины так, чтобы оставить хотя бы узкую полоску прохода, удалось лишь чудом.
Но Томаса всё устраивало. Когда на Тихую гавань опускалась ночь, он ложился — аккуратно, морщась от боли в боку и молясь, чтобы на этот раз рану зашили покрепче, — закидывал руки за голову и слушал, как Ньют дышал, тихо и чуть надрывно, и как порой скрёб пальцами по покрывалу под собой, словно искал, за что уцепиться.
Болезнь не торопилась отпускать его из своих крепких силков, но и не брала верх: густая сеть проступавших под кожей Ньюта чёрных вен заметно поблекла с тех пор, когда Томас видел её последний раз, а сама кожа постепенно теряла прежнюю болезненную серость. Но каждый раз, как Ньют заходился вдруг в кашле и сипло бормотал что-то бессвязное, Томас иррационально боялся увидеть на его губах подсыхающие капельки гнилой чёрной крови.
Поэтому он просто лежал и слушал чужое дыхание. Лишь в рассеянном полумраке ночи, сонно наблюдая, как морской бриз лениво играет с подрагивающей под его прикосновениями тонкой тканью на окне, и как пляшут по ней неровные отблески разожженного снаружи костра, Томас с осторожностью мог признаться самому себе: пока Ньют дышал, он тоже чувствовал себя живым.
Тяжёлый кулон, спрятанный под рубашкой, холодил кожу и служил безмолвным напоминанием о той ночи, когда Томас едва не потерял всё. Он догадывался, что внутри: видел однажды, как Ньют, забившись в угол, подальше от посторонних глаз, что-то торопливо писал на невесть откуда добытых листах бумаги, и его рука дрожала так сильно, что ему постоянно приходилось прерываться и разминать пальцы. Ньют тогда так неприкрыто злился на себя за эту беспомощность, что Томас так и не решился подойти и остался наблюдать из тени. Он видел, как аккуратно Ньют сворачивал исписанные листы, как старательно скручивал их потуже, чтобы уместить в крошечную колбу на кожаном шнурке.
Ньют прощался. А после — носил это письмо при себе и улыбался всё так же тепло и уверенно, как будто не подписал себе смертный приговор ещё вчера. Как будто не верил, что для него уже всё закончено, и не знал, что эта безрассудная вылазка в самое сердце «Порока» станет последним его приключением. Храбрый, сумасшедший Ньют, которого так хотелось убить за то, что посмел так легко сдаться и принять свою смерть как должное.
Храбрый, сумасшедший Ньют — с пистолетом у виска и отчаянной мольбой во взгляде: «Пожалуйста, Томми».
Томас носил кулон, не снимая, но так и не смог заставить себя прочитать спрятанное внутри письмо. Когда Ньют захлёбывался собственной кровью и кричал: «Возьми его! Ты должен взять его!», срывая кулон с шеи лихорадочно трясущейся рукой, это казалось таким важным. Но теперь, бережно нося у сердца слова, которые Ньют отчего-то так и не сумел произнести вслух, Томас чувствовал, что просто не имел права знать эту тайну.
Не сейчас, когда Ньют продолжал дышать и бороться за жизнь.
Иногда Томасу удавалось немного поспать. Усталость брала своё, и он просто отключался, прижавшись спиной к стене хижины — так, чтобы видеть койку напротив. Сон всегда был тревожным и чутким: размытые образы той ночи окутывали Томаса плотным кольцом страха и безумия, стоило ему расслабиться хоть на мгновение.
И вновь вокруг были дым и огонь, вновь ныли от напряжения плечи, и вес Ньюта, едва переставлявшего ноги, казался неподъёмным. Томас тащил его на одной силе воли, спотыкаясь о камни и выбоины в асфальте, и держал так крепко, что, наверное, причинял боль своими цепкими пальцами. В мыслях билось одно-единственное: «Только бы успеть, только бы успеть» и неумолимо сменялось осознанием — они не смогут. Томас помнил, как дрожали руки, когда он боролся не чтобы выжить, а чтобы не дать умереть, и каждый рывок — не от Ньюта, к нему, — давался тяжелее предыдущего.
Пистолет у виска. Сверкающее в свете огня лезвие ножа. «Пожалуйста, Томми, пожалуйста».
Томас просыпался — как выныривал на поверхность из глубокого, утягивающего ко дну водоворота, — и жадно хватал ртом распаренный воздух с привкусом моря. Слушал размеренное дыхание рядом и медленно успокаивался, утирая пот со лба подрагивающей ладонью. И ждал.
И ждал, и ждал, и ждал.
«Пожалуйста, Ньют, пожалуйста».
Потому что, в конце концов, среди полутора сотен человек, сумевших найти выход из лабиринтов и выжить, только Томас до сих пор продолжал бежать.