Work Text:
***
Когда Шото решил уйти от отца, Момо ни на секунду не задумалась, оставляя оружие и плащ с нашивкой. Меч было немного жаль, она успела с ним срастись, а вот полномочий — совсем нет. Она с самого детства была с Шото, не представляла себе другой жизни и ни капли не жалела, тайно уходя с ним вдвоем поздней ночью в неизвестное никуда. То, что он взял ее с собой, уже было чудом — и то Момо подозревала, что это только потому, что она заметила, как он собирается, и навязалась следом.
Она все равно нашла бы его, куда бы он ни ушел. Шото был ее долгом, ее миром, хотя она помнила его еще совсем ребенком. Они росли вместе с того момента, как ее взяли на воспитание местные гвардейцы, подобрав голодную оборванку, талантливо отбивающуюся от крыс деревянной палкой. Не самая лучшая компания для маленькой девочки, но другой у Момо не было, а о своем происхождении она предпочитала молчать — никому не стоило знать о том, что ее отец был рыцарем из других краев, она все равно его почти не помнила.
Зато помнила, как впервые увидела Шото в зале, куда ее привели приносить присягу — ей предстояло жить в замке, вместе с гвардейцами, а без клятвы это было невозможно, и для нее сделали исключение по просьбе старого наставника.
Она помнила маленького яркого мальчика, странно разноцветного в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь окна. Момо к тому моменту уже училась владеть мечом и стрелять из лука, а Шото дал бы ей в этом фору. Их обоих тогда сложно было назвать обычными детьми, но, когда ее подвели к нему, и Момо преклонила колено, произнося клятву верности, она не видела перед собой такого же ребенка, каким была сама — стоящий перед ней мальчик был особенным. Настоящим принцем. В нем все было другим, эфемерным, словно не от этого мира — глаза, жесты, манера речи, даже волосы. Будучи окруженным сверкающими, богато украшенными вещами, он все равно показался Момо единственным ценным сокровищем, которое нужно было хранить и защищать, оберегать от внешней грязи…
Лошадь под ней оступилась, и Момо вздрогнула, выпадая из воспоминаний. Шото впереди даже не дернулся, мерно покачиваясь в седле, его макушка маячила прямо под носом, красиво контрастируя с окружающими сумерками, и Момо невольно улыбнулась сама себе — прошло уже столько лет, а первое впечатление о Тодороки так и не изменилось. Она поправила воротник теплого плаща и взглянула на дорогу — узкий тракт освещали блеклые розоватые лучи, ветер лениво колыхал траву по краям, поддувая в спину. Вдалеке виднелись тучи, уже вечерело, а до пограничной деревни они так и не добрались. Это было плохо, без оружия Момо чувствовала себя голой, даже под привычным металлом доспеха и тонкой тканью подлатника. К тому же, вторую лошадь в спешке достать не получилось — Шото не собирался никого с собой брать и заранее подготовил только своего коня, поэтому теперь, даже без остановок, они двигались слишком медленно — медленнее, чем планировал Шото, и рассчитывала Момо.
Ей было точно известно, что до границы владений можно добраться спокойно, никого не опасаясь — она сама вычищала эти края от разбойников. Но гвардия лорда еще могла нагнать их, чтобы попытаться вернуть обратно, хоть они и ехали уже почти сутки.
Момо лично их натаскивала, каждого, знала по именам, успела по-своему привязаться и теперь очень боялась столкнуться лицом к лицу, уже врагами. Шото был неоспоримым законом, она готова была за него убивать — любого, и даже умереть. Ей не нужны были другие люди, высокая цель или красивые слова, чтобы оправдать себя, все было просто — она понимала, на что шла, еще в замке, когда складывала личный меч на плащ с вышитым гербом Тодороки, закрывая ящик в своей комнате на ключ и оставляя его на виду.
Для нее это была дорога в один конец — предателей Старатель никогда не щадил, и, если их догонят, Момо казнят, а Шото снова посадят под замок. Такого, особенно второго, она допускать не собиралась, в любом случае.
— Яойорозу? — негромко позвал Шото, не оборачиваясь.
— Да, мой лорд? — привычно отозвалась Момо.
— Не называй меня так, я больше не твой лорд, — устало произнес он, прищурившись. — Как думаешь, мы не успеем добраться до заката?
— Вы останетесь моим лордом, даже если я перестану вас так называть, и во всем мире больше не будет такого титула, — хмыкнув, тихо отчеканила Момо. — Скорее всего, не успеем. Вы не против заночевать под открытым небом? У нас есть палатка, а в темноте идти слишком опасно, лошади нужен отдых. К тому же, вы тоже наверняка устали, такой длинный путь…
— Не устал. Я в порядке, — недовольно выдохнул Шото, перебивая, но Момо не нужно было подтверждение, она и так видела, что его клонило в сон. Несмотря на множество совместных походов и тренировок, Момо все же была выносливее, хотя по силе и во владении мечом Шото никогда ей не уступал. Она крепче сжала поводья и пришпорила лошадь, но та отреагировала вяло, совсем не ускоряясь.
Дальше ехали молча — конь тяжело переступал ногами, все чаще спотыкаясь, солнце окончательно скрылось за горизонтом, начало темнеть. Стало холоднее. Мерно покачивающийся Шото вдруг начал крениться назад и прислонился к Момо. Всего на секунду она уткнулась носом в макушку, придерживая его с двух сторон руками, и позволила себе вдохнуть. Шото даже пах иначе, не как другие, привычные Момо воины — ни единой душной нотки знакомых казарм. После суток торопливого бегства его волосы все еще были чистыми и мягкими, хранили уютные запахи оставшегося позади дома.
Она замерла, прикрывая глаза — дороги назад не было, и Момо совсем ни о чем не жалела, но то место было и ее домом, она там выросла, была связана с ним множеством прочных нитей. И сейчас, со стуком копыт, с каждым пройденным поселением они рвались, причиняя боль.
Шото в ее объятиях глубоко дышал, и Момо взглянула на него — они не обсуждали, почему он захотел сбежать, но она и не нуждалась в объяснениях, ей все было ясно. Хотя она последовала бы за ним и ничего не зная. Он всегда был очень умным и рассудительным, и если ему было так паршиво в родном замке, что он решил отречься от титула и уйти, значит Момо все сделала правильно. Она доверяла ему больше, чем себе. Все равно без него любое место перестало бы быть домом, а остальные причины могли подождать.
Быстро осмотревшись, она развернула коня в сторону видневшейся неподалеку громады леса, вдоль которого они ехали.
— Мы точно не успеем. А я отвечаю за вашу безопасность, поэтому настаиваю на ночлеге, — поджав губы, твердо прошептала Момо в разноцветные волосы, и Шото нечего было возразить — он даже не проснулся.
***
На опушке Шото пришлось разбудить — лес был почти диким, нужно было спешиться, чтобы не дать лошади переломать ноги. Когда они зашли достаточно глубоко, и Момо убедилась, что выбранное место подойдет для ночной передышки, оставалось только поставить палатку. Темнело быстро, а разводить костер было слишком опасно, поэтому она ограничилась наспех сооруженным факелом, воткнула его в землю и потянулась к седельной сумке.
— Я поставлю палатку и схожу осмотреться, — вслух отчиталась Момо. Фраза была привычной и вылетела сама, она еще никогда не путешествовала вдвоем, с ней всегда был отряд хотя бы из нескольких человек. Обычно они делили обязанности между собой поровну, без уступок, но она точно не собиралась позволять Шото возиться в лесной грязи.
— Я помогу, — донеслось сбоку неуловимо упрямое, и Момо удивленно обернулась.
— Не надо, я сама справлюсь, мой… лорд, — ответила она, запнувшись.
— Я знаю, что справишься, — покачал головой Шото, — но все равно хочу помочь. Я больше не твой лорд, а ты — не моя мечница. Ты ничем мне не обязана, присяга не работает, никто тебя не накажет, мы равны. Пожалуйста, позволь тоже что-нибудь сделать.
Момо тихо вздохнула. Шото и в детстве был таким, ему тяжело давалось сидеть без дела, когда все вокруг были чем-то заняты, и он всегда старался поучаствовать: таскал дрова и ведра вместе со слугами, сам чистил лошадей и свои доспехи, точил оружие, тренировался вместе со всеми. Старателю это очень не нравилось, поэтому однажды, когда Шото пытался помочь маленькой Момо перетащить в кладовку целую гору чужих доспехов, кто-то рассказал об этом, и ее прилюдно высекли.
Старатель считал, что таким образом прививает сыну ответственность за любые ошибки, ценой которых будут чужие жизни, но для Момо это был первый и последний раз, после истории с матерью Тодороки, когда она слышала, что Шото плачет, умоляя отца остановить это. И когда поняла, что не допустит этого больше — никогда.
Момо иногда даже понимала Старателя — она и сама не хотела позволять Шото заниматься тем, чем обычно занимаются простые люди. Он был… просто слишком важен. Для нее. Когда Момо была маленькой, в каморке у старого гвардейца, взявшего ее на воспитание, было не так уж много книг, чтобы читать в перерывах между изнурительными тренировками, и те, в основном, были простенькими историями о приключениях или похабными бессмысленными балладами. Но была среди них одна особенная, любимая и зачитанная до дыр, в ней прекрасный принц, благородный и чистый сердцем, спасал не менее прекрасную принцессу из лап чудовища. Все было так красиво, что Момо из раза в раз перечитывала эту историю словно впервые, хотя знала каждую строчку наизусть.
Она никогда не ассоциировала себя с принцессой и вряд ли попала бы в такую ситуацию, но Шото всегда напоминал ей того принца. Момо была его личным мечом и щитом, бессменным сторожем, который всегда рядом, и настолько привыкла, сроднилась со своей ролью, что просто не могла представить себе другой жизни. Без своего сказочного принца.
— Я поставлю палатку, — сказал Шото, уверенно кивнув сам себе.
— Хорошо, — помедлив, согласилась Момо. — Тогда я схожу осмотреться, где-то здесь должна быть река, надо набрать воды и напоить лошадь. Пожалуйста, будьте осторожны, пока меня не будет.
Она никогда не умела с ним спорить, и лучше пусть он остается с палаткой, чем ходит где-то по окрестностям один.
Шото ничего не ответил, распаковывая сумку. Момо понимала, что он вообще собирался уходить в одиночку, и наверняка продумал все до мелочей, но не могла перестать командовать и озвучивать собственные действия — все-таки, она уже несколько лет подряд была главой отряда его личной охраны, а от старых привычек, въевшихся под кожу, не избавляются всего за одну ночь бегства.
Когда Момо вернулась, палатка уже была установлена — безукоризненно идеально, конечно, но она все равно обошла ее вокруг и все проверила. Едкое беспокойство только сейчас начало сжимать ее сердце, но она упорно заставляла себя не думать об этом — обо всем, что произошло и могло произойти. Все то время, что она обходила окрестности, продираясь сквозь бурелом, ветер дул в сторону деревни, и Момо решила, что немного согреться им не помешает — набрала по дороге сухого хвороста и быстро соорудила небольшой костер. У Шото нашлось все необходимое для разведения огня, и теперь они молча сидели с двух сторон, наслаждаясь временным теплом.
Момо взглянула на него поверх язычков пламени — Шото, как и она, кутался в капюшон теплой накидки, натянув его низко, до самых бровей, только в светлых глазах отражались яркие блики. Он оставил привычную богатую одежду в замке, и теперь, в пыльном походном костюме, в нем было бы сложно узнать сына лорда. До тех пор, пока шрам и разноцветные волосы были спрятаны и не привлекали чужое внимание, они были просто путниками, каких на местном торговом тракте всегда было полно.
— Простите, что спрашиваю, — тихо произнесла Момо, — но куда вы планируете направиться после того, как пересечете границу владений Тодороки?
Шото взглянул на нее, устало и обреченно, и ответил:
— Сначала я хотел бы убраться подальше от отца, а потом… потом, вероятно, направлюсь в огненные земли.
— В огненные земли? — нахмурилась Момо. — Почему именно туда?
— Я слышал, что это ничейная земля, которую никто из известных мне правителей не может присвоить. Самопровозглашенный лорд, который там поднимается, не приемлет границ и условностей, дает шанс каждому, судит всех по их качествам, а не по прошлому и происхождению… — Шото тихо вздохнул, — звучит интересно, разве нет?
«Звучит безумно», — ответила бы Момо, если бы перед ней сидел кто-нибудь другой.
— Я последую за вами куда угодно, — вслух произнесла она.
Слова повисли между ними в воздухе, смешиваясь с треском костра, и Шото отвел взгляд.
— Послушай, Яойорозу… — произнес он неуверенно, — прости, что втянул тебя во все это. Ты не должна была уезжать со мной, там ведь… там вся твоя жизнь. Это разногласия между мной и отцом, ты здесь совсем ни при чем.
— Не говорите так, — покачала головой Момо, — это было мое собственное решение. Я знала, на что иду.
«И ни за что бы вас не оставила», — подумала она про себя.
Последовавшее за этим молчание затянулось. Где-то далеко завыли волки, яркий месяц поднялся высоко, выглядывая из-за верхушек деревьев и туч, уносимых поднявшимся ветром. Тревожно шумел лес, укутанный ночной прохладой, но Шото все не уходил в палатку, продолжая уперто сидеть напротив и клевать носом.
— Пожалуйста, идите спать, — невольно улыбнулась Момо, разглядывая его. Он чем-то напоминал ей нахохлившуюся сову, хищную и недовольную.
— Ты тоже устала, — встрепенувшись, тихо произнес Шото.
— Не так сильно, — легко соврала она, — и кто-то все равно должен остаться сторожить.
— Даже здесь?
Он недоверчиво посмотрел на нее, приподняв бровь, но Момо только кивнула в сторону чащи, в подтверждение своих слов — свет их маленького костра едва доставал до ближайших деревьев, дальше было слишком темно, и лес не просматривался. Они были близко к границе с чужими владениями, а это всегда было опасно. Шото смерил ее долгим задумчивым взглядом.
— Тогда давай по очереди, пожалуйста, — наконец, выдохнул он, сдаваясь, тяжело поднялся и отряхнулся. — Если что-то случится — обязательно дай мне знать. Разбуди меня через пару часов, я тебя сменю. Если не хочешь быть первой, конечно. Может, оставить тебе мой меч?
— Не хочу. И меч тоже не нужно, — твердо ответила Момо.
И сразу решила, что точно не разбудит. Она хотела позволить ему нормально выспаться перед тем, как они выйдут в по-настоящему опасные земли. И уж точно не собиралась лишать единственного оружия, оставляя его беззащитным — к тому же, в том, чтобы отдать личный меч в чужие руки, было что-то слишком, излишне интимное. Она не могла его просто так принять.
Шото прошел мимо к палатке за ее спиной и, поравнявшись, остановился.
— Я слишком мало говорил тебе это, но… спасибо за все, Яойорозу.
Момо улыбнулась, туже затягивая накидку и обнимая колени. В груди почему-то приятно потеплело.
Ночь обещала быть долгой.
***
Ее внутреннее чутье редко ошибалось, и сейчас оно упорно твердило, что прошло уже не меньше двух часов. Момо старалась не заснуть, глядя на убаюкивающее пламя костра, и встала, чтобы размять затекшие ноги. Все было спокойно, из палатки не доносилось ни звука.
Она подошла и осторожно приподняла полог, заглядывая внутрь — Шото спал, вытянувшись на боку, прижимая к себе свой меч, и совсем не шевелился. Момо даже замерла, приглядываясь, чтобы убедиться, что он дышит. Его грудь едва заметно приподнималась в такт дыханию, разноцветные волосы во сне растрепались, перемешавшись, но это его совсем не портило. Как никогда не портил и шрам. Вообще, Момо не представляла, что должно случиться с Шото, чтобы это сделало его хуже — она видела его маленьким, плачущим, по уши в грязи, вымотанным и уставшим, избитым на тренировках, больным, но для нее он всегда был словно драгоценный камень среди серой гальки окружающего мира, никогда не переставал сиять. Иногда ей даже казалось, что этот свет видит только она одна.
Момо всегда понимала, что это, наверное, неправильно — быть так сильно к кому-то привязанной, но иначе просто не умела. В богов и высшие силы она не верила, как и вообще почти ни во что, что не могла осознать, увидеть или потрогать, но Шото был — живой и настоящий, другой, совсем не похожий на остальных, ни на одного из тех, кого Момо знала. В Шото она готова была верить.
Она улыбнулась, позволяя себе пару лишних минут постоять вот так, рассматривая его, и вернулась обратно к костру.
Где-то вдалеке захрустели ветки, и Момо напряглась, прислушиваясь и тихо поднимая с земли прихваченную заранее крупную палку. Она надеялась, что самое страшное, с чем может столкнуться, это голодные волки, но звук был не похож на животное, и вскоре с той стороны раздались человеческие голоса — кто-то пробирался к ней через бурелом, явно не скрывая свое присутствие. Момо решила дождаться. Это могли быть простые торговцы или путники, заметившие издалека костер и просто желающие пересидеть до утра рядом с его теплом, но она все равно сосредоточилась, привычно разогреваясь — давно отточенная боевая интуиция тихо била тревогу где-то на задворках сознания, а ей Момо привыкла доверять.
Из-за деревьев показалась небольшая группа — пятеро мужчин, одетые по-походному, вели за собой лошадей. Момо сразу заметила, что седельные сумки у них слишком легкие — эта дорога вела только в пограничную деревню, обратно обычно ходили другим путем, а значит, это точно были не торговцы. Она незаметно спрятала ветку под плащ, прислонив к ноге, и наклонила голову, скрывая лицо в тени капюшона, чтобы в ней не сразу можно было опознать женщину — с этим постоянно были лишние проблемы, женщин в армии было мало, и к ним относились иначе. В свое время доказывать военную пригодность Момо пришлось мечом, и судили ее придирчивее остальных кандидатов.
Мужчины приблизились и встали по другую сторону костра, рассредоточившись и оценивающе рассматривая ее. Момо молчала, они тоже не торопились заводить разговор. Наконец, один из них, невысокий и коренастый, одетый в длинную накидку, вышел вперед и дружелюбно улыбнулся. Момо подняла голову, показывая, что слушает. Руку тот держал на мече под плащом — правша, запомнила Момо, как и она. Жест был привычным, обычным для любого мечника, но что-то во всем его виде было не так. Момо быстро окинула взглядом остальных и поняла, что именно.
— Меня зовут Тачи, и мы простые рабочие. Едем искать работу, — начал мужчина, не переставая улыбаться, — можно присоединиться к вашему костру? К тому же, у нас закончилась вода, мы будем очень благодарны, если у вас найдется немного…
Момо хмыкнула и крепче сжала палку, втыкая ее в землю — она могла послужить отличной опорой для толчка.
— Допустим, это правда. И зачем простым рабочим столько кинжалов в рукавах? Фигурки из дерева вырезать?
Коренастый ошарашенно дернулся, но быстро взял себя в руки и гнусно засмеялся. Другие поддержали, услышав ее голос.
— Детка, что же ты забыла в лесу? — уже гораздо менее дружелюбно продолжил он. — Не знаешь, что тут водятся волки?
— Пока я вижу только грязных бездомных шавок, — ответила Момо спокойно, и мужчина скрипнул зубами.
— Нарываешься? Не страшно? Ты ведь совсем одна, а нас пятеро, — усмехнулся он, — и ты уже поняла, что нам нужно, правда? Отдавай все, что есть, и мы даже отпустим тебя с миром, у меня сегодня хорошее настроение.
Он подошел ближе, почти наступая на накидку.
— К тому же, девушек я предпочитаю не обижать…
— Я думала, что Старатель вычистил всю шваль из окрестностей, но вы, видимо, живучи как крысы, — тихо ответила Момо, считая секунды.
— Ах ты дрянь, — злобно зашипел мужчина и замахнулся кулаком.
Момо плавным движением поднырнула под его руку, легко отталкиваясь от палки, и выдернула чужой меч из ножен. Уклонившись от неуклюжего второго замаха, она скользящим движением подсекла его ноги и быстрым уколом добила в беззащитную шею, мгновенно разворачиваясь. Остальные шокированно смотрели на осевшего бесформенным мешком лидера, и это дало Момо короткую передышку.
Четверо.
Тот, что стоял ближе, не успел даже выбросить кинжал, она насадила его на лезвие и, выдернув меч, снесла голову. Капли крови попали на руки, брызнули на накидку — Момо убивала быстро, тихо и наверняка, слишком грязно, наставник бы не оценил, а Шото — тем более. Но она понимала, что пятеро — теперь уже трое — все равно многовато. В обычное время и со своим оружием Момо быстро бы с ними справилась, даже не убивая, но сейчас она уже больше суток не спала, и в глазах плыло, реакции были замедленными. Это могло стоить ей жизни.
А в палатке за ее спиной спал ни о чем не подозревающий Шото.
Оставшиеся трое успели разойтись и попытались зажать ее в круг. Тот, что приближался слева, метнул первый кинжал, и Момо с трудом успела его отбить. Она быстро прокрутила рукоятку, взвешивая чужой меч в руке — тот был непривычно большим и тяжелым, почти двуручным, но в замке ей приходилось тренироваться с разными заготовками, поэтому теперь она вполне могла сражаться и им. Оружие вообще было не важно, Момо просто привыкла именно к мечу, но за годы, проведенные в отряде, успела в совершенстве овладеть всем арсеналом — от простых дубинок до арбалетов. Ее не смутил бы даже обычный топор или кочерга — противники явно были плохо подготовлены, даже хуже новичков, которых она отбирала.
Момо отбила косой удар мечом слева, в ночной тишине громко лязгнула сталь. Она плавно вытянула лезвие, отскакивая в сторону, когда мужчина наклонился вперед, совершенно неумело упираясь на оружие, и толкнула его ногой в бок, выбивая из равновесия. Двое оставшихся метнулись к ней, но не успели — она уже вонзила меч ему в шею, над ключицей, и мужчина задергался, задыхаясь в агонии.
Момо быстро перекатилась, сразу пригибаясь к земле и занимая удобное положение. Она плавно двигалась по кругу, отходя все дальше от палатки и оттягивая внимание на себя. Противники рванули к ней одновременно, с рычанием размахивая мечами — совсем потеряли концентрацию от ярости, точно новички. От первого Момо уклонилась, скользящим движением уходя от удара, а второго, присев, поймала прямиком на металлический локоть своего доспеха. В его груди что-то хрустнуло, и мужчина захрипел, отшатываясь, но не успел даже упасть — она воткнула меч ему под ребра, вспарывая мягкую плоть.
Оставался последний.
Он благоразумно отошел назад, удерживая оружие перед собой и не сводя с нее взгляда. Момо выдернула лезвие из умирающего тела и обхватила скользкую рукоятку двумя руками, приготовившись к последнему рывку. Но не успела она сделать и шага, как начала задыхаться. Горло резко сдавило — кто-то напал сзади, взял ее в захват и попытался придушить. Их оказалось больше, чем она думала.
Стоящий перед ней противник воспользовался этим и выбил меч из ее рук. Она яростно пнула душителя куда-то в голень и попыталась перекинуть через себя, но тот был сильным и очень крупным, выше самой Момо, и сжал ее горло, отрывая от земли просто, как какую-то кошку.
В глазах начало темнеть, и она задергалась, судорожно пытаясь освободиться, но стальная хватка и не думала разжиматься. Вдохнуть не получалось, уши заложило, словно в них набили плотную вату, и Момо погрузилась во тьму.
Без сознания она явно пробыла совсем недолго, но, когда очнулась, уже лежала на холодной земле. Щеку царапала колючая сухая трава, чужое колено больно упиралось в спину, мешая пошевелиться. Заведенные назад руки были почти вывернуты из суставов. Ныли ребра — видимо, эти ублюдки успели пнуть ее несколько раз для верности, пока она была в отключке.
— Допрыгалась, тварь, — раздалось над самым ухом, и щеки Момо коснулась холодная сталь кинжала, — я бы тебе с удовольствием личико разукрасил за то, что ты сделала с Тачи и остальными.
— Шен, я проверил, в палатке пусто, — произнес другой голос, и Момо замерла, перестав даже дергаться.
— Ничего, её будет достаточно. Продадим тому безликому, она все собой окупит. Ты посмотри, какая сочная…
Он грубо сдернул накидку, и Момо зарычала, снова пытаясь вывернуться. Щелкнула верхняя застежка доспеха, и она глубоко вдохнула для последнего рывка, готовая пожертвовать внешностью, если это поможет освободиться.
Раздался тихий свист, и сидящий на ней разбойник громко взвыл. Рядом с её лицом что-то глухо шлепнулось, Момо скосила глаза и увидела ровно, почти бескровно срезанную кисть.
— Еще раз до нее дотронешься, и следующей будет голова. Пошел прочь.
Она облегченно выдохнула — судя по всему, с Шото все было в порядке. Разбойник, продолжая подвывать, скатился с нее, и Момо приподнялась на локтях.
— Яойорозу, ты в порядке? — спросил Шото, протягивая ей руку и помогая подняться. В его голосе звенело напряженное беспокойство, и она отрывисто кивнула.
Болели руки и ребра, щека была расцарапана, но это были мелочи. Все было мелочью по сравнению с тем, что Шото ее спас. Ее, а совсем не какую-то принцессу. Это произошло впервые и было так странно и непривычно, что вышибало дух похлеще боя с пятью противниками разом. Не то чтобы ее никто никогда не спасал — нет, многие из отряда прикрывали ее спину в стычках, но не Шото. Ему запрещено было сражаться, и то, что Момо допустила это сейчас, больно ударило по гордости.
Она растерянно осмотрелась — рядом, баюкая искалеченную руку, ползал громила, который пытался ее придушить; у палатки, завалившись на бок, лежал, не шевелясь, тот последний, которого она не успела добить.
— Прости, что так долго, — виновато произнес Шото, отводя взгляд, — я проснулся сразу же, но в засаде вокруг сидело трое лучников, и я немного… задержался. Но теперь точно остался только этот.
Он толкнул ногой низко подвывающего безрукого и наклонился, равнодушно рассматривая.
— Вряд ли он кому-то расскажет, — сказал Шото. — Иначе его убьют раньше, чем он успеет произнести слово «разбой». Я думал, этих ублюдков совсем не осталось, но здесь поблизости граница, вот они и лезут.
Момо встала рядом и поморщилась от боли — кажется, одно плечо все-таки пострадало. Она редко видела Шото в настоящем бою — ее основной задачей было этого не допускать, но пару раз такое все-таки случалось. Правда, даже тогда она ни разу не сражалась с ним вместе, выходило только наблюдать издалека. Он всегда поражал ее своим сосредоточенным ледяным спокойствием. Его рука не дрожала даже тогда, в самом начале, когда сама Момо еще боялась и совсем не умела убивать.
В такие моменты он напоминал ей карающего бога — имеющего право судить, холодного и беспощадного. И даже это не казалось ей отталкивающим — скорее, наоборот.
Шото задумчиво взвесил в руке свой легкий меч и посмотрел на мужчину.
— Ты все уяснил или хочешь лишиться и второй руки?
Тот замотал головой, пытаясь отползти.
— Тогда забирай одну лошадь и уходи. Не возвращайся в эти края, если хочешь жить.
Шото убрал ногу, разбойник встал и, спотыкаясь, убежал прочь. Момо проследила, как его спина исчезает, скрываясь за деревьями. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и она несколько раз моргнула, но это не помогло от них избавиться. Ее всю резко прошило ознобом — нервное напряжение боя понемногу начало отпускать, тело отходило после нагрузок. После такого рывка усталость ударила особенно сильно — ноги стали совсем ватными, и Момо, пошатываясь, направилась к костру. Вокруг все было залито кровью, воздух медленно наполнял тяжелый сладковатый запах, не перебиваемый даже дымом, и она поморщилась.
Шото прошел мимо и начал быстро разбирать палатку. Только присевшая Момо дернулась помочь, но он взглянул на нее через плечо и осторожно, как маленькому непонятливому ребенку, сказал:
— Яойорозу, ты уже и так сделала больше, чем я мог рассчитывать. Отдыхай, пожалуйста, хорошо?
— Я… — начала она, нахмурившись, но Шото как-то обреченно выдохнул, и Момо молча села обратно.
— Думаю, можно взять этих лошадей, — произнес он, будто разговаривая сам с собой, — и оружие. Тогда не придется заходить в деревню. Если пересечь границу, то следующее большое поселение будет через два дня пути, но туда отряд уже не сунется…
Момо покачала головой — Шото говорил так, будто собирался преодолеть эту дорогу в одиночку, без нее. Снова. Она невольно клацнула зубами, ее начало ощутимо потряхивать — знобило все сильнее, ночью в лесу и так было прохладно, а накидка осталась валяться бесформенной грязной кучей где-то в чужой крови. Разгоряченное после боя тело быстро остывало под тонкой тканью и холодным металлом доспеха, и Момо обняла себя руками, придвигаясь ближе к костру и стараясь сохранить остатки тепла.
Танцующее пламя и тихие шорохи убаюкивали. Напряжение, холод и усталость брали свое, и она не заметила, как провалилась в сон.
***
— Яойорозу.
Момо открыла глаза и непонимающе взглянула вверх, на стоящего над ней Шото.
— Пойдем в палатку, тебе надо поспать.
Она моргнула несколько раз, пытаясь понять, что тот говорит, протерла лицо ладонями. Голова гудела, ноги снова затекли от долгого сидения в неудобной позе. Шото терпеливо подождал.
— Зачем? — спросила Момо. — И как же вы? Я не пойду…
Он посмотрел на нее удивленно.
— Уже почти рассвет, думаешь, кто-то появится? Я сомневаюсь, что рядом с такой группой мог быть кто-то еще. Это было бы невыгодно. Их было много, а подходящих жертв тут проходит мало, никто больше не нападет, я уверен. И тебе нужно отдохнуть.
— Не надо обо мне беспокоиться, — вырвалось у нее слишком резко, и Момо прикусила язык. Она не имела права так с ним разговаривать.
Шото на это просто молча протянул ей руку, помогая подняться.
Палатку он разбил достаточно далеко от прошлой стоянки, чтобы валяющиеся повсюду тела не напоминали о кровавой стычке. Лошади уже стояли рядом, привязанные к деревьям.
Долго же она дремала, позволяя ему заниматься всей этой грязной работой. Старатель бы скончался, увидев, как его сын делает подобное ради такой, как Момо, и непременно бы как-нибудь их наказал. Особенно саму Момо.
Она приподняла полог палатки и прошла внутрь, укладываясь на подстилку, и сразу свернулась в клубок, прижимая колени к груди. Рука и ребра почти перестали болеть, но почему-то стало совсем холодно, она всю дорогу не могла согреться и тихо стучала зубами, стараясь не привлекать к этому внимание. Доспех и тонкий влажный подлатник не грели, наоборот — сквозь них легче уходило тепло, но снять она не могла, другой одежды с собой не было.
Шото, взглянув на нее, вышел из палатки и через несколько минут вернулся со свертком, положив его рядом с ней.
— Яойорозу, здесь моя запасная одежда, — тихо сказал он, аккуратно касаясь ее плеча, — можешь переодеться.
Она даже не удивилась. Шото слишком хорошо ее знал.
— Спасибо, — почти ровно ответила Момо и сразу же потянулась дрожащими руками к застежкам доспеха.
В казармах особенного места для нее не было, она давно привыкла переодеваться у всех на виду, когда это было нужно, поэтому сейчас даже не задумалась, действуя по привычке. Одна рука онемела, а ходящие ходуном пальцы другой соскальзывали по гладкому металлу, не слушались. Застежка никак не поддавалась, и Момо прикрыла глаза, сдаваясь и устало выдыхая.
— Мой лорд, помогите, пожалуйста.
Шото долгим взглядом посмотрел куда-то сквозь нее и в несколько быстрых движений расстегнул все застежки, сразу вежливо отворачиваясь.
— Я уже просил больше не называть меня так.
— Почему? — скидывая доспех и одежду, спросила Момо. Она никак не могла понять, что именно ему в этом не нравится.
— Как только мы перейдем границу, я окончательно перестану быть кем-то еще, — тихо ответил он, — наследником, лордом, сыном этого ублюдка. Останусь только я сам. Просто Шото.
Он вышел из палатки, не сказав больше ни слова. Момо знала, что его всегда это волновало — отсутствие свободы, невозможность быть тем, кем хочется. Она его понимала — никому не понравилось бы сидеть в клетке со строгим надзирателем, даже если эта клетка была золотой.
Момо надела на себя чужую одежду, затянула болтающийся пояс и тяжело сглотнула — в горле пересохло, дрожь не проходила, наоборот, усиливаясь, холод захватывал все тело. Она никак не могла отогреться, хотя на ощупь наверняка была горячей. Снова свернувшись в клубок, Момо погрузилась в тревожную дрему, замерзая все сильнее, но потом, внезапно, раздался тихий шорох полога. Сквозь дрему она почувствовала, как кто-то лег рядом, осторожно обнял ее и прижал к горячей груди. Момо уткнулась носом в грубую ткань дорожного костюма и замерла, глубоко вдыхая. Пахло уютно и привычно, домом. Пахло Шото.
Она постаралась не открывать глаз, не показывать, что не спит, но сердце уже предательски забилось, быстро и панически, как у пойманного кролика, и ей казалось, что Шото наверняка должен слышать его громкий стук. Момо ничего не могла с этим поделать — она чувствовала себя странно уязвимой, слабой и больной, словно ее проткнули насквозь чем-то горячим, оставив умирать на виду у всех.
Шото не должен был ее трогать, она не заслуживала таких прикосновений. Никто не заслуживал. Момо попыталась приподняться и отодвинуться.
— Прости, я не хотел тебя будить. Мне показалось, что что-то не так, ты вся дрожишь. Меня учили, что в таких случаях нужно помочь согреться, — негромко произнес Шото, неправильно истолковав ее поведение, и у нее перехватило дыхание.
Она вздрогнула, когда Шото осторожно коснулся ее волос и погладил, неловко и неумело, будто делал это впервые. Скорее всего, так оно и было — они оба вряд ли испытывали на себе в детстве родительскую ласку, откуда им было знать, как правильно. Но этот простой жест, и это — такое личное — доверие оказались удивительно умиротворяющими, успокаивающими. Дрожь уходила, становилось теплее. Момо даже не помнила, когда кто-то последний раз так делал — в голове вертелись только смутные воспоминания о большой теплой руке и сияющем доспехе, еще из тех несуществующих времен, что были до ее попадания в замок. Момо не помнила, не хотела помнить, что случилось, и почему отец оставил ее, но это воспоминание заставило ее сжать кулаки.
Она не позволит Шото уйти одному. Ни за что не бросит.
— Не делай так больше, — внезапно сказал он, и Момо удивленно посмотрела на него, приподнявшись на локте.
— Как?
— В одиночку. Ты не одна. И ты больше не моя мечница, а свободный человек. Можешь идти куда угодно, делать что захочешь. Я не хочу, чтобы ты думала, что все еще что-то должна… — начал Шото и осекся под ее тяжелым взглядом.
— В этом мы очень похожи, вам не кажется? В нежелании принимать чужую помощь, — сурово произнесла она. — Если я свободный человек и могу делать, что захочу, значит, я могу называть вас как угодно? И идти куда угодно, верно?
— Конечно, — серьезно ответил Шото.
— Вот и хорошо, — сердито выдохнула Момо и легла обратно. Других объяснений не потребовалось.
В накрывшей палатку тишине были слышны только шорохи колышущихся на ветру листьев. Момо давно не было так спокойно, боль утихала под теплыми прикосновениями. Шото продолжал осторожно гладить ее по волосам, она согрелась и почти заснула. Даже сердце перестало колотиться как безумное — только жгло в груди, не переставая, но это было гораздо лучше леденящего холода.
— Послушай, Яойорозу… — вдруг начал Шото.
Он замолчал, и Момо вынырнула из полудремы, заинтересованно приоткрывая глаза. Она не видела его лица, но голос звучал неуверенно, будто Шото никак не мог на что-то решиться. Для него это было редкостью — Момо почти всегда видела его собранным, сосредоточенным, мало что могло выбить его из колеи.
— Ты пойдешь со мной в огненные земли? — наконец, спросил он.
«Не оставляй меня», — прозвучало тихим подтекстом, беззвучным фоном, и Момо прикусила губу, заставляя себя дышать ровно. Возможно, ей показалось. Просто хотелось так думать, хотелось это услышать, хотелось быть полезной.
«Даже принцы не любят одиночество», — подумала Момо.
— Да, — твердо ответила она вслух. И добавила про себя: «Куда угодно».
— Спасибо, — сказал Шото тихо, и его теплое дыхание пошевелило ее волосы.
— Только, прошу, обращайтесь со мной как раньше. Я не сказочная принцесса, чтобы обо мне беспокоиться. Ничего не изменилось, я все еще воин.
— Не принцесса, — как-то облегченно улыбнулся он, соглашаясь, и его улыбку Момо услышала, почувствовала — она показалась ей самой ценной вещью в этом мире, за которую стоило пройти через ад. Все в Шото было таким — бесценным, изумительным, и она просто хотела оставаться рядом, защищать его, свой драгоценный камень — как можно дольше. Это чувство никуда не делось, оно росло, горело внутри, и Момо совершенно не хотела от него избавляться. Ей не нужен был никто другой.
— Я читал другие сказки, — почти неслышно прошептал Шото, — и ты больше похожа на бесстрашного рыцаря…
Момо вздохнула и прикрыла глаза. Она никогда не была принцессой из сказки — та казалась слишком беспомощной, бесполезной и излишне женственной, хотя и, несомненно, прекрасной.
Момо была живым оружием. Выросшей в казармах маленькой девочкой, дочерью павшего рыцаря, воспитанной в замке старым гвардейцем. Способной сражаться на равных, способной постоять за себя и защитить то, что ей дорого. Точно не принцессой.
Но именно ее прямо сейчас осторожно обнимал настоящий волшебный принц. Ее, простую мечницу, Шото так запросто гладил по голове — робко и неуверенно, тихо выдыхая куда-то в волосы, — будто она тоже была для него кем-то важным.
И Момо считала, что за это точно стоило однажды умереть.
— Я буду называть вас своим принцем, — прошептала она, засыпая.
Потому что ей этого хотелось. А Шото и так всегда был им.
Ее собственным сказочным принцем.