Work Text:
***
“I am blooming from the wound where I once bled.”
(«На былой ране распустятся цветы»)
– Rune Lazuli, поэтесса
***
Цзян Чэн знал – знал, что это У Сянь. Просто нутром чуял, безо всяких доказательств. Того, кого считал братом, он узнал бы где угодно.
Они выросли вместе, как можно его не узнать?
Хлестко взметнулся Сань Ду, рассыпая фиолетовые всполохи и юркая фигурка поспешно спряталась за спиной Лань Ван Цзи. Должно быть, догадывался, как злится Цзян Чэн за то, что его вынудили выбирать, за всё, что пришлось из-за него сотворить. Цзян Чэну хотелось приволочь наглеца домой, привести на могилы родителей и заставить покаяться за то, как тот подвел его, заставить признать вину за всю ту боль, что семнадцать лет ему пришлось носить в сердце.
Но в конце концов его пришлось отпустить. В очередной раз. Как всегда.
***
Цзян Чэн понимал, что во многом был неправ. У Сянь не вернулся за флейтой, как он всегда надеялся. Он продолжал ускользать от Цзян Чэна так же, как увиливал от неприятностей в прошлом и преследовать его всюду не представлялось возможным. Только вот раньше свои способности избегать проблем он не использовал, чтобы избегать Цзян Чэна тоже.
Это бесило Цзян Чэна. Он думал, что с годами гнев утих, притупился. Но каждая встреча с Вэй У Сянем распаляла ярость, она вспыхивала с новой силой – ледяная, резкая, беспощадная, так похожая на безудержный гнев матери.
Грань между любовью и ненавистью такая тонкая, зыбкая. Цзян Чэн не смог бы сказать, любит он У Сяня или ненавидит.
***
Обнаружив У Сяня в зале памяти предков, он рассвирепел.
«Как ты смеешь? – захотелось крикнуть ему. – Как ты посмел подумать, что у тебя есть право здесь находиться?» Горькие, сумбурные слова, что тринадцать лет копились в душе, рвались наружу призывом к драке. Неважно, что рядом с У Сянем стоял Ван Цзи, готовый за него сражаться. Неважно даже, что У Сянь выглядел совершенно изможденным.
В итоге их остановили речи Вэнь Нина – немыслимые, в которые невозможно было поверить. Но привычная тяжесть Суй Бяня в руках, словно приговор, подтверждала их истинность.
Когда шок улегся и Цзян Чэн остался один, он вернулся в зал памяти предков, на время перестав быть главой клана, главой ордена, оставшись просто Цзян Чэном. Здесь он мог снова ощутить себя ребенком. Вспомнить, что значит быть сыном, братом. Братом У Сяня тоже, поклявшимся пройти с ним огонь и воду.
И здесь же он осознал, что все это уже в прошлом.
Он зажег благовония в память об усопших. Одну палочку для родителей. Одну – сестре и зятю. Опустился на колени у их могил, будто наказанный ребенок, постигающий тяжесть своих проступков. Подступили слезы, закапали, и невозможно стало поднять голову. Следом за слезами подкрались мысли – когда все пошло не так, правильно ли он поступил, могло ли все случиться иначе?
Погребальные таблички оставались безмолвны и не могли предложить ни совета, ни утешения.
***
Флейта знакомо лежала в руке. Однажды У Сянь пытался научить Цзян Чэна играть, и изрядно повеселился, когда у того ничего не вышло. Он научился, уже потом, потому что всегда был упрямым и целеустремленным. Играть так же хорошо, как У Сянь, у него не получалось, но Цзян Чэн всегда считал это неважным – ведь сам У Сянь всегда был с ним. У него получалось то, что не получалось у Цзян Чэна, и наоборот.
Те дни ушли безвозвратно. Цзян Чэн спрятал флейту в рукав, чтобы вернуть хозяину, когда они увидятся вновь.
Пока только такое подобие прощения он способен был дать.
***
У Сянь снова прощался. Не сказал, куда направляется. Скорее всего и сам не знал.
Цзинь Лин взглянул на Цзян Чэна хмуро, так же, как его отец в свое время глядел на У Сяня. Не было в нем мягкости и нежности его матери. Возможно, из-за того, как его воспитывал Цзян Чэн.
– У каждого свой путь, – резко заявил ему Цзян Чэн и парнишка замолчал.
Но затем, с изрядной и редкой проницательностью спросил – может, дядя хотел поговорить с Вэй У Сянем о другом? Иногда материнский характер все же давал о себе знать. Глубоко под ершистой натурой и едкими речами Цзинь Лина прятались сердечность, способность к доброте и всепрощению. Он спросил снова, упрямый, не веря словам дяди, и тот даже слегка смягчился. Объяснил:
– Не о чем говорить.
Что он мог сказать, в конце концов?
Так что снова пришлось заняться тем, к чему Цзян Чэн давно привык – наводить порядок за У Сянем.
***
Цзян Чэн знал У Сяня лучше, чем кто-либо другой. Лучше даже, чем Лань Ван Цзи. Когда-то он был в этом уверен.
Правда в том, что У Сянь никого не предавал. Не предавал Цзян Чэна, не предавал клан Юнь Мэн Цзян. Он не сделал ничего такого, чего нельзя было бы простить. Просто нарушил обещание, подвел Цзян Чэна.
Но тот мог бы простить и это, и что угодно еще, если бы только У Сянь вернулся. Вернулся, помог восстановить Пристань лотоса и орден, совершить то, о чем они мечтали в юности – тогда ему простилось бы все на свете. Если бы только он не сказал просто: «Прости», если бы вернулся в место, бывшее им обоим домом.
Что он считал домом теперь, Цзян Чэн не знал. Как не мог больше утверждать, что понимает У Сяня. Прошедшие годы изменили их обоих. Цзян Чэн не знал, что пришлось вынести У Сяню, что пришлось пережить. А тот не знал о страданиях Цзян Чэна и о накопившейся в его сердце горечи.
После всего, мог бы Цзян Чэн утверждать, будто знает, что на сердце у У Сяня?
А У Сянь что ответил бы на подобный вопрос о Цзян Чэне?
***
Простить можно многое, но боль из сердца этим не вытравишь. Всю неделю после отбытия У Сяня Цзян Чэн слонялся по Пристани лотоса под предлогом, будто хотел проверить все ли в порядке, нет ли где проблем. На самом же деле он навещал все те места, где бывали они с У Сянем. Где играли в детстве. Где продавали его любимые пирожки. Где Цзян Чэн впервые раздобыл сосуд вина, выбравшись однажды из дома под покровом ночи. Совсем мальчишки, они прежде ни разу не пробовали алкоголя, и не успел Цзян Чэн выпить и половины, Вэй У Сянь уже умудрился захмелеть. Так что пришлось Цзян Чэну на спине тащить его до дома и до самой спальни.
Он взял лодку и несколько часов провел на озере в окружении цветущих лотосов. Когда они завянут, фермеры займутся сбором корешков, которые вскоре появятся на столе – в супе, в других блюдах. У Сянь любил корни лотоса почти так же сильно, как острую еду. Но больше им не отведать супа, что готовила сестра, а ее добродушный смех, вторящий их с У Сянем спорам, остался лишь воспоминанием, как и многое другое.
Давным-давно Цзян Чэн отважился бы утверждать, что так будет всегда. Что они с У Сянем всегда будут вместе. У клана Гу Су были Два Нефрита, а у клана Юнь Мэн – два героя. Но за прошедшие годы ему пришлось проглотить столько горечи, сколько он вообразить не мог и не знал, как с ней справиться. Пристань лотоса перестала быть У Сяню домом. Цзян Чэн перестал быть ему близок. Когда У Сянь попросил прощения за нарушенное обещание, он не просто отказался от своих сказанных в юности слов, но и уничтожил будущее, на которое Цзян Чэн не переставал надеяться.
Порой казалось, что все мечты сгорели тогда, давно, вместе с домом. Сидя в той лодочке и глядя на пылающую Пристань лотоса, Цзян Чэн оплакивал родителей, дом и все то, чего хотел прежде. Возможно, тогда же он горевал и о том, что еще только предстояло потерять.
***
Пожалуй, сильнее всего ранило то, что У Сянь постоянно выбирал не его.
Он предпочел жить с остатками клана Вэнь и попросил Цзян Чэна отпустить его.
Явившись недавно в Пристань лотоса, потом он все равно предпочел Лань Ван Цзи.
Единственный раз он выбрал Цзян Чэна, когда пожертвовал ради него частью себя. Вырвал свое золотое ядро и отдал, чтобы тот носил его в себе до самой смерти. И ничего не сказал, потому что о таком он никогда не говорил, никому. Не такой он человек.
***
Узнав, что в Пристани лотоса появился Лань Ван Цзи, Цзян Чэн понял, что и У Сянь с ним, потому что где один – там непременно и второй. Он не знал, обижаться или нет на то, что поместье У Сянь не навестил. Но ведь сам так и не сказал ему, что тот прощен, что это место снова может стать ему домом, если только он захочет.
Стоя перед погребальными табличками в зале памяти предков Цзян Чэн задумался – он в самом деле простил У Сяня? Зажег благовония, поклонился. Уважение и долг глубоко укоренились в сознании, въелись в самые кости.
Кажется, целую жизнь назад Вэй У Сянь попросил отпустить его – и Цзян Чэн отпустил. Не сказав, как близок был к тому, чтобы все бросить, как хотелось ему не взваливать на себя обязанности, отказаться от наследия и традиций. Место Вэй У Сяня было рядом с ним, он должен был стать силой, движущей их обоих вперед, его смех и беспечность должны были уравновесить чувство долга Цзян Чэна, груз его обязательств. Тогда Цзян Чэн не боялся мечтать о будущем, но никогда не представлял будущее без Вэй У Сяня.
У ордена Гу Су Лань все еще есть Два Нефрита.
У ордена Юнь Мэн Цзян не будет двух героев.
***
Цзян Чэн держал в ладонях бумажный лотос-фонарик. Аккуратно свернутый, с четкими линиями и острыми гранями, тот казался слишком маленьким для той ноши, что ему предстояло нести – все сожаления и гнев последних пятнадцати лет. Но Цзян Чэн устал держать их в себе.
Тринадцать лет он делал это один – зажигал огни для душ почивших родных, провожая их в загробный мир. Жег для них бумажные деньги, оставлял подношения. Для отца, матери, сестры и зятя, даже для Вэй У Сяня.
Солнце опустилось за горизонт. Нетерпеливо смеялась детвора. Жители Пристани лотоса собрались на пирсе, в руках многие держали бумажные фонарики. Цзян Чэн зажег свечку в своем и опустил на воду. По негласной традиции его фонарик первым скользнул по озерной глади. Цзян Чэн бесстрастно наблюдал за мерцающим в сумерках одиноким огоньком. Вскоре его окружили десятки других. Показалось, будто озеро охватило пламя. Но Цзян Чэн не спускал глаз со своего, уносящего прочь духи родных. Когда огонек замерцал и потух, он ощутил, как сожаления и гнев покидают его.
***
Прощение пришло случайно. Хотя, сказать так значило бы признать, что Цзинь Лин кое-чему научился. Цзян Чэн был почти уверен, что племянник приложил руку, позвал его специально, притворившись, что нуждается в помощи. В ответ на сердитый дядин взгляд мальчик замер, затем дерзко вскинул голову. Навстречу вышел улыбающийся Вэй У Сянь. Остановился в десяти шагах, будто не зная, дозволено ли ему подойти ближе. Цзян Чэн знал его хорошо и понял, что он пытается скрыть неуверенность.
– Цзян Чэн, – произнес У Сянь.
Тринадцать лет никто так не произносил это имя. Цзян Чэн внезапно почувствовал себя уставшим и потерянным, словно отвязавшаяся лодка.
– Вэй У Сянь, – в голосе его вместо гнева звучали усталость и смирение.
Вэй У Сянь это услышал, улыбка его пропала. Что он видит, глядя на него сейчас, подумал Цзян Чэн. У Сянь кивком позвал его во двор, и Цзян Чэн пошел.
Разговор вышел недолгим. Цзян Чэн хорошо знал того, кто был ему братом. Знал, что тот скажет, прежде чем У Сянь успевал заговорить. Знал и то, о чем он промолчит, потому что не знает, как такое сказать. Вот что бывает, когда знаешь кого-то вдоль и поперек. Ни один не вымолвит ничего по-настоящему важного, считая, что другой наверняка и так уже это знает.
– Приезжай в Пристань лотоса на праздник середины осени, – сказал Цзян Чэн.
Как раз тогда корни лотоса станут хрустящими и сладкими, такие У Сянь любит больше всего. Цзян Чэн сварит суп – сестра научила его, пока они восстанавливали дом. Ему хотелось показать У Сяню возрожденный им город – все стены, которые Цзян Чэн помогал возводить, все крыши, которые он помогал крыть, всех людей, которые смотрят на него и видят равного себе.
Вэй У Сянь поглядел на него ошеломленно, словно не мог поверить услышанному.
Такое прощение мог предложить ему Цзян Чэн. Простить его, простить себя и все долги между ними.
В той, прошлой жизни, Цзян Чэн верил, что им судьбой предназначено прожить жизнь бок о бок, словно братьям. Что Вэй У Сянь всегда будет рядом, будет поддерживать его, делить с ним радости и горести – и сам Цзян Чэн готов был сделать для него то же.
Той жизни больше нет. Может быть в этой они научатся быть братьями снова.
– конец –