Work Text:
***
Дерек врывается в лофт одной сплошной, безудержной яростью. Она клокочет внутри безумным потоком и, кажется, — вот-вот прорвется сквозь кожу. Зальет все вокруг багряно, кроваво-алым. Это будто пелена, будто натянутая на глаза повязка, перекрывающая обзор.
— Если не хочешь, чтобы мальчишка пострадал, мы можем начать пере…
Дерек не хочет ничего начинать. Он совершенно не в настроении, и когти входят в человеческую плоть, как в нож — в масло. Пространство тонет в булькающих, тошнотворных звуках, когда тело мешком оседает на пол.
Дереку плевать на беспорядок, плевать на то, что часть мебели, похоже, придется выкинуть.
Они не просто вторглись на его «территорию». Они пришли в его дом, запачкали его своим отвратительном смрадом. Они посягнули на то, что принадлежит ему.
Их больше. Но он куда сильнее. Злее. И злость его выключает боль, оставляя лишь желание убить. Всех. До единого.
Пол уже скользкий от крови, когда он не столько чувствует, сколько слышит выстрел и пуля прошивает плечо навылет. Запах пороха щекочет ноздри, но ядовитой едкой пыли в нем нет. Обычная. Человеческая. Пуля. Рана затянется меньше чем через минуту.
Он подлетает к охотнику прежде, чем тот успевает выстрелить снова. Запах страха бьет прямо в голову. Сорок градусов чистого ужаса.
Голос, раздавшийся за спиной, хриплый, клокочущий. Умирающий.
— Не трогай… мальчика… псина…
Дерек сжимает пальцами трепещущее горло, заглядывая в перепуганные карие глаза.
Страшно? Ему тоже. Было.
Дерек ломает тонкую шею одним коротким движением и лишь тогда оборачивается. Пожалуй, плачущего охотника он видит впервые. Но добивает его безо всякой жалости.
***
Он слышит сердцебиение. Наверху. В спальне.
Отчаянное, дикое, перекрывающее все остальные звуки. Дерек не запоминает, как оказывается в комнате, он помнит лишь сдавленный хрип:
— Сзади!..
И успевает поймать когтистую лапу прежде, чем та вонзится в его печень.
Дерек не то чтобы убийца. Ему не то чтобы это нравится. Но злость, прожигающая нутро, стирает границу меж человеком и зверем.
Наверное, он весь залит кровью, наверное, так и не смог сбросить обращение, когда делает шаг к лежащему на полу Стайлзу. Потому что его пульс ускоряется и звучит, кажется, прямо в голове. Запах его тела, его крови — пьянит.
— У них была омега, Дерек. Она меня почуяла. Я не… я…
— Заткнись, — Дерек рычит, не сдерживая вибрацию голоса. К тягучему аромату боли примешивается вина. Но больше всего — страх. Тягучий, вязкий, он забивается в ноздри, сбивает нюх.
— Твой дом… Я не должен был, я…
— Замолчи, — свирепо бросает Дерек, а затем подхватывает его на руки.
В его голове проклятья мешаются с едким матом, и Стайлз даже не представляет, каких усилий ему стоит просто молчать. Когда в твоей стае гиперактивный пацан — это проклятье. Когда в твоей стае умный гиперактивный пацан — это проклятье вдвойне. А если пацан — простой человек, то это уже локальный пиздец. Цепная реакция в картонной коробке.
Дерек переносит его в гостевую, на кровать, еще не заляпанную кровью. Стайлз совсем не сопротивляется, хотя в другой момент наверняка покрыл бы Дерека отборным матом. Но сейчас он лишь мелко и мучительно дрожит. Дрожит, когда Дерек снимает с него рубашку, открывая разбитые, израненные когтями руки. Дрожит, когда Дерек стаскивает штаны, опуская взгляд на усыпанные синяками бедра.
На животе черным разводом расцветают пятна гематом, и Дереку хочется убить охотников снова. Хочется обратиться в зверя целиком, разорвать их животы и сожрать внутренности.
— Какой бляди ради ты вообще туда полез? — Дерек возвращает себе человеческий облик и почти шипит эти слова, не надеясь на ответ. Потому что давно его знает.
Стайлз словно обнажен перед ним. Но не потому, что раздет. А потому, что все оболочки, все напускное резко спало. Стайлз поджимает губы, и Дерек ждет грубых, ехидных слов, но получает лишь молчание и приторный, сводящий с ума запах крови.
Кожа под его ладонью теплая — Стайлз отчаянно дергается, когда Дерек накрывает рукой потемневший бок.
Злость истаивает, и остается тупое бессилие.
— Мне нужно было приковать тебя цепью, — тише шепчет он, перетягивая к себе боль. Ее так много — хоть захлебнись. Он может вытянуть ее, но ничего не может поделать с тем, что у этого мальчишки в голове. А демонов там на порядок больше.
— Твой дом, — повторяет Стайлз едва слышно, — мне так жаль…
— Тише.
— Я все проебал, да? Хоть что-то еще осталось?
— Что-то — осталось, — негромко говорит Дерек. Ему хочется заорать во всю силу легких. Заорать, какой Стайлз идиот, что опять решил сделать все в одиночку, какой Стайлз идиот, что не дождался его или хотя бы МакКолла. Не лезь в пекло, не трогай руками горящие угли — это ведь так просто.
Порой легко забыть, что перед ним всего лишь ребенок. До жути упрямый, прямолинейный, колючий, словно ежик, ребенок. Подросток с искренней верой в непогрешимость собственной смекалки.
— Ты так не можешь, верно? — негромко спрашивает Дерек, когда лицо Стайлза чуть расслабляется. — Просто быть в безопасности? Просто, блядь, дать мне передышку?
— Не могу.
Стайлз тихо, сдавленно стонет, когда Дерек чуть сдвигает ладонь в сторону, мягко и осторожно оглаживая живот. Стайлз инстинктивно накрывает его пальцы своей рукой. А затем тянется к нему. С каким-то обессиленным отчаяньем.
Дерек не отстраняется, подставляется под прикосновение, склоняется ниже, ощущая горячую ладонь на своем затылке. Он чувствует, как пальцы вцепляются в волосы, как ногти вонзаются в кожу, но лишь склоняется ниже, ощущая щекой надсадное дыхание.
Стайлз дышит так, словно каждый глоток воздуха причиняет ему боль, словно кислород вливается в легкие раскаленным оловом. Дерек наклоняется, не отстраняя рук, прислоняется к его груди, слушая. Не поранили ли внутри? Люди — такие хрупкие…
— Дер…
Он поднимает голову и ловит усталый, какой-то измученный взгляд.
Дерек ведет кончиками пальцев по горячему нежному боку и чуть морщится. Сейчас их прочно связывает боль. Иногда ему кажется, это единственное, что их связывает.
— Я поговорю с твоим отцом. Чтобы отправил тебя куда подальше, пока это все не закончится.
— Я могу помочь.
— Ты не способен помочь даже себе.
— А ты — способен?
Дерек стискивает зубы. Он чувствует, как тонкие пальцы сжимаются на его загривке.
Дерек думает, что это ни хрена не нормально. То, как мальчишка действует на него и его зверя. То, какое влияние имеет. Это опасно. Это слишком опасно. Для них обоих. Все, что Дерек может дать, — кровь и боль. Лишь пустоту и бессилие.
Но одичавшему, одинокому зверю плевать на доводы разума.
Так смотри же, волк. Любуйся. Телом, способным переломиться в руках, словно кукла.
Дыши, зверь. Вдыхай. Запах пота, крови и боли.
Этого просишь? Вот это, колючее, ломкое? С вырванной с корнем функцией тормозов? С не предусмотренным комплектацией инстинктом самосохранения?
И Дерек слышит внутри односложный, короткий ответ: «Да. Хочу».
Хочу — уткнуться в нежную шею. Хочу — зализать каждую рану.
Волк жалобно скулит, припадает на лапы и рвет в мясо грудную клетку.
— Закрой глаза, — тихо говорит Дерек. Он не уверен, что сделает, если Стайлз не послушается, но тот подчиняется. Дерек наблюдает, как медленно смыкаются угольные, по-девичьи пушистые ресницы, как прячут опьяненные болью глаза.
Стайлз ни о чем не спрашивает и ничего больше не говорит. Лишь слегка вздрагивает, когда Дерек касается губами его плеча. Там, где когти омеги оставили кровоточащие раны. Он на пробу проводит языком по твердой, запекшейся корке, а после — слизывает свежие, спелые капли.
Они горят на языке, словно ягоды терна, колют небо и жгут глотку. Стайлз не шевелится и, кажется, почти не дышит. Только пальцы сжимают все так же крепко.
Это веление чего-то глубоко внутреннего. Ни злого, ни доброго. Сильного. Дерек способен лишь покориться. Если б мог — проник бы под кожу. Или забрал бы в себя.
Что делают безумные волки с тем, что любят? Глодают до белых костей.
Дерек целует алые синяки, зализывает отметины чужих рук и когтей. Он знает, что сейчас станет легче. Но не знает, что будет делать после.
Когда Дерек спускается к впалому животу, Стайлз, кажется, начинает задыхаться. Он сдавленно выдыхает, приоткрывает губы, и зверь жаждет прильнуть к ним, разбитым, своей пастью. Зверь жаждет обратиться, перехватить контроль, но Дерек устало натягивает повод, вжимает его, лютого, в свои ноги.
В нем говорит кровавый дурман. Близящееся полнолуние. И голод.
Дерек целует мягко, аккуратно обводит края ушиба кончиком языка и пальцами. И тянет, тянет, тянет, отнимает, прячет в себе, как в бездонном колодце, чужую боль.
Возможно, это жестоко. Но Дерек не уверен, кого из них истязает больше.
Он осторожно касается бледных ног, стараясь не потревожить ненароком раны, опаляет кожу дыханием, и Стайлз непроизвольно вздрагивает. Его сердцебиение совсем дикое, оголтелое.
— Дерек… — он зовет сипло, почти испуганно, — это…
— Не дергайся. От моей слюны заживет быстрее.
— Не в этом дело, я…
— Мне все равно, как реагирует твое тело, — Дерек отвечает негромко, ровно. Стайлз подросток. Это — естественно. В отличие от того, что делает он сам. Но инстинкты, желание убрать наконец источник этой боли столь сильны, что противиться им — абсурдно.
Стайлз слабо охает, и Дерек чувствует, как горячая, почти раскаленная ладонь соскальзывает с его затылка. Он подавляет в себе желание потянуться вслед за рукой, за ее прикосновением.
Самоконтроль — это все, что у него есть. И потому он просто старается дышать — хоть чем-то, кроме Стайлза, — и считать трехзначные числа задом наперед. Ему бы убраться отсюда подальше. Дождаться МакКолла и свалить в лесные ебеня. Но он не может. Он не способен на это.
Дерек думает, надеется, что это нормально. Не по человеческим меркам, но нормально. Он молод для альфы и на боль своей стаи реагирует слишком остро. И даже если сам Стайлз не считает себя ее частью — для Дерека меток-маячков предостаточно. Действия Стайлза решили за него самого.
Смешение запахов становится почти невыносимым: страх, стыд, вина. Солоноватая боль и терпкая, горькая нотка черемухи — возбуждение. Дерека рвет на части от желания то распахнуть все окна, то уткнуться носом в излучину стайлзового плеча, там, где аромат ярче, и вдохнуть его полной грудью.
Но Дерек не делает ни того, ни другого.
Он зализывает последний, медленно светлеющий синяк и отстраняется.
Стайлз выглядит как человек, пробежавший марафон или прыгнувший с обрыва без страховки. Он тяжело, надсадно дышит, а сердце его, кажется, в шаге от аритмии.
Дерек и не пытается разглядеть выражение спрятанного в ладонях лица.
Наверное, стоило бы что-то сказать. Но вместо слов Дерек молча укрывает Стайлза пледом и спускается вниз. К подоспевшим-запоздавшим волчатам.
***
Между ними не то чтобы что-то изменилось. Стайлз не то чтобы стал осторожнее. А Дерек не то чтобы перестал на него рычать.
Брошенный камень не изменит течение реки, Дерек это прекрасно знает. Дерек и не пытается.
Но порой, когда сумерки сгущаются на горизонте, а в воздухе сладко пахнет черемухой, Дерек шагает в ночь.
Запах ведет его красной нитью — к окну, что всегда открыто. К половицам, почти не скрипящим под поступью лап.
Альфа чувствует каждого из своей стаи. Но лишь один из них по-настоящему уязвим. Волк чует. И готов поделиться своей силой, если нужно.
И если этим рукам нужно держаться за его шерсть, чтобы устоять на ногах, пусть будет так.
Ведь он совсем не против.