Chapter Text
люби меня люби меня люби
пока мы не застынем так навечно
как статуи
стихи
картины
речи
пока я сам тебя не позабыл
Они вваливаются к Фаулеру одновременно, вдвоём, едва не столкнувшись в проёме плечами – так и застряли бы, наверное, копошась и шевеля конечностями, как таракан, завалившийся в щель между досок. Вваливаются – и говорят в унисон, перебивая друг друга; два громких басовитых голоса сливаются в неразличимый, навязчивый шум:
– Капитан, блядь, что за херня!
и
– Фаулер, дружище, какого чёрта?
В принципе, флёр нереального ахуя уже разлился по всему отделу (даже Коннор в углу рядом со столом Хэнка неравномерно, почти тревожно мигает диодом), но весь отдел не влез бы в крошечный, похожий на аквариум кабинетик капитана, в котором за несколько секунд становится чертовски тесно и душно.
Капитан встаёт с кресла, с привычно-грозным видом сцепляет руки за спиной и смотрит на Хэнка и Гэвина не иначе как на двух нашкодивших щенков. Пару мгновений, глядя на его слишком серьёзный еблет с залёгшей между бровей складкой, Гэвин надеется, что капитан скажет, мол, это шутка, ребят, вы чего, я же не ебанулся. Потому что, если это не шутка, думает Гэвин, то он однозначно ебанулся. В край. Ко всем чертям. Девиантнулся на хуй с этими девиантами.
Капитан угрюмо молчит несколько минут, глядя на них с высоты своего роста (скорее даже с высоты собственной должности, ростом-то они все примерно одинаковые, шесть футов и что-то там дюймов), а потом садится обратно и тяжело, угрюмо вздыхает, потирая пальцами переносицу.
– Мне кажется, – устало выдаёт он, – я вполне ясно всё объяснил ещё в приказе. Хэнк, ты ведёшь целую пачку важнейших для нашего будущего дел – их нужно прорабатывать прямо сейчас, а не водить здесь экскурсии. Рид подобных дел не ведёт.
Они снова говорят одновременно. Вскидываются, как две собаки, и лают:
– Но почему Рид-
– Но какого я-
Капитан ощутимо долбит ладонью по стеклянному столу. Складка между его бровей становится ещё больше, но Гэвин, в отличие от Хэнка, не замолкает – только перескакивает с одной мысли на другую:
– Я, блядь, тоже не развлекаться сюда хожу! Почему не Миллер? почему не Чэнь? Какого хрена? Ёбаные тостеры...
К его сбивчивой тираде подключается Хэнк.
– Он прав, Джеффри. Он – самый неподходящий для этого задания человек, он же совершенно, на хер, не ладит с-
Гэвин слышит вздох капитана, и это не тот вздох, после которого человек сдаётся, или пишет признание, или сдаёт своих дружков. Это «боже-блядь-мой-вы-оба-что-тупые» вздох, после которого затыкаются не только Гэвин и Хэнк, но и, кажется, всё вокруг, даже сраные механические часы на стене.
– Проводить «интеграционный экскурс в дела центрального полицейского департамента Детройта» будет детектив Гэвин Рид. – Капитан отчётливо обозначает точку, даже пальцем в стол тыкает для большего эффекта, – Почему? Потому что только у детектива Гэвина рида, – взгляд становится острым и ледяным, – нет грёбаного напарника, следовательно, присутствие андроида его работе не помешает – может быть, даже поможет. Всё ясно?
И апеллировать к логике, как выражается Коннор, в этой ситуации совершенно бесполезно. Если капитану приспичило – а это как раз тот случай, когда ему приспичило, припёрло, пришёл ёбаный инсайт или что ещё, Гэвин понятия не имеет, – можно только смириться и делать свою работу.
Как он будет делать свою работу со сраным иерихонцем за спиной, Гэвин в душе не ебёт. За три недели этого дерьма – как там сказал капитан? интеграционного экскурса, бла-бла – он просто свихнётся на хер, и оставшуюся часть своей и без того не особо классной жизни будет куковать в дурке под наблюдением врачей и медсестёр. Половина из которых, если не больше, тоже сраные пластики. Пиздец, думает Гэвин.
– Пиздец.
Когда он разворачивается и выходит из кабинета-аквариума следом за Хэнком, ему вдогонку летит:
– Мир меняется. Вытащи уже голову из жопы, Рид, – и на душе становится ещё паршивее.
Хреновы пароварки. И ведь пароваркой его не назовёшь, этого... интегранта – после ноябрьских поправок к конституции честь и достоинство личности рандомного девианта защищается точно так же, как честь и достоинство личности рандомного человека. А ещё девиант из Иерихона вполне может дать в табло за «пароварку», «тостер» или «ведро с болтами», с них всех станется, они же революционеры сраные, свобода или смерть, вся хуйня.
Гэвин выходит на улицу, заворачивает за угол хмурого серого здания и смачно сплёвывает на снег. Отчаянно хочется закурить, но с тех пор, как он словил пулю в лёгкое на одном из выездов, курить ему строго-настрого запретили, и этого запрета, в отличие от остальных, пришлось послушаться: угрозы, которые озвучивал врач, были действительно стрёмными. Воспаление, некроз, смерть, ничего весёлого. Гэвин дёргает плечом и глубоко вдыхает, ощущая, как воздух холодит слизистую носа и лёгкие. Ему хочется орать, материться и месить что-нибудь кулаками – да хоть стену, – но Гэвин только дышит, стоя на морозе без куртки, ощущая, как ветер забирается под футболку. Мёрзнуть ему тоже, кстати, не советовали, но кого ебёт.
Когда Гэвин возвращается обратно, в него с размаху влетает Коннор – совсем как человек, словно бы и не заметил, хотя все знают, что он не может не заметить и копирует человеческие действия специально, чтобы втереться в доверие.
– Чё надо, пластик? – огрызается Гэвин.
Коннор моргает жёлтым диодом, на доли секунды уходя в красный. Обрабатывает что-то. Стоит на проходе, смотрит так, будто боится за своего собрата, но – серьёзно, что Гэвин ему сделает? Вдарит по пластиковой роже? Так ему самому потом с большой вероятностью прилетит – и сильнее. На хуй надо.
– На хуй надо, – повторяет Гэвин уже вслух. – Хоть увольняйся, блядь.
Диод Коннора начинает мигать ещё истеричнее. Пластиковый говнюк хмурится почти по-человечески, как хмурится обычно сидя в глубокой задумчивости Хэнк. Перенимает от человеческого – тьфу ты – папочки, что ли? Отвратительно.
– Ваше увольнение будет большой потерей для департамента, детектив Рид, – выдаёт Коннор после нескольких секунд удивительно шумного молчания. – Но я попросил бы вас...
– Я попросил бы тебя заткнуться на хер и не лезть в мою работу, пластик. Ферштейн?
Диод снова уходит в жёлтый, но в этот раз не моргает, просто светится, как сигнал светофора. Гэвин хмыкает, обходит Коннора по дуге, отмахиваясь от свербящего внутри желания задеть плечом (плечо пострадает сильнее, чем тостер), и плюхается в кресло перед своим столом, утыкаясь взглядом в терминал. У него есть ещё немного времени для того, чтобы разгрести незначительные дела – перед тем, как департамент превратится в музей, или зоопарк, или где там ещё детишкам экскурсии проводят.
Он засиживается до ночи, забивая на гудение головы и жалобное ворчание желудка: пожрать всегда успеется, а с башкой ничего не поделаешь – сказываются переработка и недосып. В полвторого ночи его взашей выгоняет Тина; она хлопает Гэвина по плечу на прощание, криво улыбается и говорит:
– Держись, Рид.
– Говоришь так, как будто Фаулер меня на пытки отправил.
Тина недовольно фыркает. За день её удивление немного спало, и теперь она выглядит всего лишь скептично и слегка недовольно – потому что все, блядь, кроме капитана, понимают, что Гэвин Рид плюс сраный тостер равно пиздец в квадрате.
– Ты весь день выглядел, словно тебя завтра хоронить будут, – она вздыхает, – отдохни, Рид. Три недели – это не смертельно. Отходишь с этим... кем бы он ни был, вернёшься к работе, въебёшь всем правонарушителям. Ну?
Тина ведёт себя, как его мамочка. Или добрая тётушка. Или старшая сестра. В любом случае – тянет развалиться на её коленях и пожаловаться, но он, блин, взрослый мужик, тридцать шесть лет, стаж работы в полиции почти тринадцать, страшное ебало, да и Тина мелкая, переодеть в нормальную одежду – так вообще за школьницу сойдёт. Так что Гэвин не разваливается у неё на коленях, говорит только:
– Придётся звать их по имени.
– Их?
– Коннора тоже.
Тина заливисто смеётся и, запихнув Гэвина в такси, возвращается в участок. Ночная смена, немного заторможенно думает Гэвин, не позавидуешь. Он по молодости старался только в ночные и выходить – ночами больше говна случается, веселее. Сейчас уже не особо весело, юношеский максимализм поутих, осталось только мрачное осознание: на свете полно уёбков, что днём, что ночью, – и желание этих уёбков наказывать. Как минимум законными путями.
Только вот в законах бывают дыры. Вот как сейчас – не закон, а одна огромная дырища, из которой высовывают свои пластиковые головы андроиды. Как их наказывать? Как – и зачем, почему, какого хрена – их защищать? Гэвину хочется вернуться в свой два-ка-восемнадцатый, в свои полузабытые пятнадцать-шестнадцать, где всё было просто: прайды, абстрактные мемчики, обсуждения на реддите и глухой туман от травки вместо мозгов в голове. И никаких андроидов, никаких революций, никаких новых форм жизни.
В шестнадцать у Гэвина ещё не было гениального брата и шрамов, поначалу уродовавших лицо так, что люди боялись подойти. В шестнадцать шутки типа «ты приёмный» ещё казались ему смешными.
Он моргает, когда такси останавливается у дома. Угрюмая, уёбищная высотка бросает жирную тень на улицу даже тогда, когда света за ней вообще никакого нет. Жёлтые окна похожи на хищные пустые глаза, отблёскивающие в темноте: иногда в них мелькают тени, напоминающие тонкие узкие зрачки. Гэвин вылезает из такси в холодный зимний воздух, делает глубокий дрожащий вдох, пытаясь привыкнуть к холоду, и шагает по вытоптанной в снегу дорожке к подъезду. Его квартира – на двадцать третьем, просторная и тёплая, с окнами, выходящими на частокол других уныло-уёбищных серых домов, кучей светильников в самых неожиданных местах и минималистичным дизайном; Гэвин выбирал её придирчиво и принципиально – ему самому было в целом плевать, где жить, лишь бы светло было, но...
– Пейота, твою мать!
Он спотыкается, едва не растягиваясь на полу. Пейота – клочковатая трёхцветная кошка, линяющая круглый год, словно завод по производству шерсти – подскакивает и строит недовольную морду, сверкнув бутылочной зеленью глаз. Гэвин невольно улыбается: ждала, – и, наклонившись, гладит её по мягкой спине, извиняясь, берёт на руки – лапы ложатся на плечи, когти сильно впиваются в кожу под футболкой. Ещё несколько пар глаз голодно сверкают из темноты кухни: наверное, корм в дозаторе закончился.
Гэвин шагает по квартире, включив везде свет, гладит Ктулху, Придурка и Принцессу Баблгам, взглядом разыскивает Хтонь, но находит только свежие царапины на кухонном гарнитуре.
– Падла мелкая, – Гэвин фыркает, отпуская Пейоту – та залезает ему на плечи и виснет на шее, как воротник.
Он находит пакет с кормом и засыпает его в опустевший дозатор. Кошки тотчас же заинтересованно подбегают к широкой, на шесть морд, кормушке и гипнотизируют её взглядом, и кто-то – кажется, Придурок – бьёт-таки лапой по рычагу, и корм высыпается в миску. Гэвин слышит урчание и хруст – и вспоминает, что ему тоже не мешало бы пожрать. Он выуживает из холодильника замороженную пиццу, суёт её в микроволновку, наблюдая, как умная – но не очень – машина превращает застывший кусок теста и кучки замороженного синтетического говна в нормальную человеческую пищу.
Поев, он забивает на мрачные мысли о завтрашнем дне и принимается искать Хтонь. Знает, что не уснёт, если не проверит, как она – что там с подживающей раной у неё на загривке, и гноящимися глазами, и скверным характером. Чёрный шерстяной комок находится под диваном, куда Гэвин неосторожно лезет сначала рожей, а потом уже руками – и заслуженно получает когтями по ебалу за тупость. Хтонь шипит и царапается, вырывается из рук, смотрит бешеными зелёными глазищами так испуганно, что у Гэвина сердце щемит.
– Что же с тобой делали, а, Хтоня, – почти ласково бурчит он, осторожно придерживая кошку исцарапанными чуть ли не в мясо руками и осматривая.
С глазами всё в порядке. С загривком тоже. Миска с кормом – специально для новеньких – стоит всё ещё полная в углу комнаты. Хтонь выглядит гораздо лучше, чем в тот день, когда Гэвин припёр её в ветеринарку: всю залитую чем-то чёрным, как мазут, и вонючим, как машинное масло, со здоровой дырой на загривке, шерстью, лезущей клочками и почти не открывающимися глазами.
Он отпускает её, и она с воплем забивается обратно под диван, в самый угол. Гэвин шебуршит кормом в миске для новеньких и уходит к своей кровати, где уже развалилась, заняв половину места, Принцесса Баблгам: одиннадцать килограмм гордости, манерности и снежно-белой шерсти. Едва Гэвин ложится рядом, Принцесса складывает на него лапы и голову и, урча, проваливается в сон, закрывая голубые глазищи, – а он ещё минимум час тупит в освещаемый светодиодной лентой белый потолок.
Утром он проёбывает первые два будильника, а потому не завтракает; второпях напяливает разные носки, хотя замечает это уже потом, по дороге (они у него все чёрные, но разных оттенков, и хренов пластиковый кен из Иерихона это по-любому заметит); несколько раз запинается об Пейоту, матерясь и извиняясь, и обещая купить ей вкусняшек по дороге обратно; едва не ловит штраф за превышение скорости почти прямо перед участком.
Но – не опаздывает. Появляется минута в минуту: небритый, с исцарапанным ебалом, разными носками и мерзким настроением. Бурчит на весь подозрительно притихший участок:
– Ну и где там мой пла... интегрант?
– Я здесь, детектив Рид.
Голос смутно знакомый, и Гэвин хмурится, поворачиваясь к иерихонцу – чтобы с размаху въебаться в отсутствие диода, мерцающий смуглый скин и глаза – разные, заглядывающие прямо в давно развороченное и криво зажившее нутро.
И Гэвин понимает: по его душу из Иерихона прислали не просто пластикового демона.
Из Иерихона по его душу пришёл сам, мать его, пластиковый Сатана.