Work Text:
— Чем ты будешь заниматься после войны?
— Не знаю. Куда Родина отправит, тем и буду заниматься. Что угодно может быть.
— А я бы хотел вернуться к разработкам отца и стать приличным инженером. То есть, я бы предпочел стать гениальным инженером, но мои таланты не так велики.
Генрих Шварцкопф вспомнил этот разговор полугодичной давности со своим лучшим другом Иоганном Вайсом (оказавшимся на самом деле Александром Беловым, или просто Сашей), стоя в кабинете Вальтера Ульбрихта, видного деятеля Коммунистической партии Германии, ныне руководившего созданием и назначением управленческих кадров из немцев в советской зоне оккупации. Ульбрихт, изучивший личное дело Генриха со всеми его метаниями от студента-инженера до заместителя высокопоставленного снабженца в СС, был сух и немногословен.
— Решено назначить вас директором одного из стратегических предприятий, электролампового завода AEG-Röhrenfabrik Oberspree. Наладите его работу в кратчайшие сроки. Материальное обеспечение и кадровые вопросы будете координировать с генералом Кутеповым, а технические — с полковником Шокиным. Назначение ваше согласовано с советской администрацией, документы подписаны.
Генрих пытался возражать, ссылаясь на полное отсутствие опыта в подобных делах, он был готов стать одним из инженеров или лаборантов на заводе, но руководить тысячей людей в условиях полной разрухи и сомнительной лояльности? Его обрезали замечанием, что сейчас каждый должен направиться туда, где он больше всего нужен для блага страны. Что ж, этот малоприятный хмурый человек с саксонским простонародным акцентом был, вероятно, прав. Но Генрих надеялся, что среди немецких коммунистов есть и другие товарищи, для которых он станет не только винтиком в новой государственной машине, но и единомышленником, и даже другом.
Первое время он почти не приходил домой, ночевал в рабочем кабинете на продавленном диване, а чтобы проведать в госпитале своего дорогого Иоганна, то есть Сашу, приходилось совмещать эти выезды из Берлина с рабочими заданиями. В разоренной войной Германии нужны были немалые усилия, чтобы добыть необходимые ресурсы для восстановления изрядно пострадавшего от бомбежек завода, отремонтировать цеха и лаборатории, организовать подачу воды и электроэнергии, не говоря уже о комплектующих для самого производства.
Но самым трудным была ежедневная необходимость встречаться с множеством людей, среди которых удивительным образом оказывались и его бывшие сослуживцы по СС. Генрих очень сильно сомневался, что они тоже работали на какую-нибудь союзническую разведку и тем искупили свои прегрешения. Скорей всего, просто скрыли свое темное прошлое и притворились рядовыми гражданами.
Каждый взрослый немец, перед тем как получить карточки на еду и товары первой необходимости, должен был заполнить анкету Erhebungsformular из 131 пункта 1, где указать, чем он занимался в Третьем рейхе и состоял ли в НСДАП. Но, разумеется, от бывших нацистов и их пособников не стоило ждать правдивости, а свидетели зачастую предпочитали отмалчиваться — на всякий случай. Некоторых ведущих инженеров, о ком он и сам знал неприглядные вещи, все равно приняли на работу с согласия советской администрации, и наказывать их никто не собирался. Во всяком случае, пока они добросовестно трудились на новые власти.
Когда такие люди встречали новоявленного директора, они понимающе усмехались и сплетничали между собой, какой ценой молодой Шварцкопф так отлично устроился. Самая популярная версия, как ему донесли доброжелатели в лице уборщицы Гертруды Штолле, гласила, что он, якобы, показал руководству Красной армии тайники, где его хозяйственный дядюшка спрятал награбленные в других странах несметные сокровища. А узнай они правду, его бы заклеймили предателем. Предателями считались даже полковник Штауффенберг и его соратники, устроившие неудачное покушение на Гитлера годом ранее, а такие как Генрих, агенты вражеских разведок — тем более. Немцы чувствовали себя проигравшими, но вовсе не виноватыми, на Генриха это производило гнетущее впечатление, вызывая одновременно и жалость, и негодование, которые он изливал в письмах Вайсу-Белову. Здесь, в Берлине, разделить эти чувства ему было не с кем.
Однажды под вечер, когда он уже серьезно подумывал об ужине — настолько серьезно, что аж сосало под ложечкой — ему позвонили, и молодой голос, очень хорошо поставленный, представился Маркусом Вольфом, сотрудником Берлинского радио. Радио это было рупором Компартии Германии, хотя и вело вещание из британского сектора. Генрих иногда его слушал, особенно передачу «Трибуна демократии», где выступали представители разных партий, и велись дискуссии о социальных и политических вопросах.
— Я бы хотел пригласить вас к нам на эфир, — сказал Вольф без долгих прелюдий.
— К сожалению, у меня практически нет свободного времени, и машина сейчас в ремонте, — быстро ответил Генрих, надеясь, что отговорка сработает. Тем более, дел действительно было по горло, сегодня пришлось потратить четыре часа на физика Карла Штеймеля, свеженазначенного главу конструкторского бюро при заводе — тому задерживали выдачу продуктовых карточек из-за участия в нацистских организациях, как утверждал сам ученый — чисто формальном. В итоге карточки выдали, но под ответственность Генриха.
— Я сам к вам приеду, назовите удобное время, — у этого Вольфа была типичная журналистская пиранья хватка. Встречу назначили через три дня, о чем Генрих сразу забыл. Практически до самого часа икс.
Маркус Вольф оказался очень высоким и очень молодым. С 34-го по 45-ый год он жил в СССР, куда его семья бежала от фашистского режима. Его отец был довольно известный писатель Фридрих Вольф, Генрих как-то наткнулся на сборник его пьес в доме у Румпфов, Шарлотте Румпф они очень нравились. На долю секунды нахлынули воспоминания о времени, проведенном в этой семье, и сердце болезненно сжалось. Что с ними стало, с Румпфами, пережили ли они войну, чем сейчас занимается Шарлотта?
— Я не понимаю, почему вы решили, что я могу рассказать что-то интересное вашему радио, — устало начал Генрих. — Мы тут не швейные машинки выпускаем, у нас секретное производство. Так что я ничего не могу…
— Я бы хотел побеседовать с вами не о вашей нынешней работе, — перебил его Маркус, настраивая записывающую аппаратуру, в которой опознавался знаменитый «Магнетофон-К4-ХФ» 2.
Генрих напрягся. Говорить о том, чем он занимался в рейхе до вербовки (хотя, положа руку на сердце — ничем предосудительным он не успел там заняться), а тем более после, в качестве советского агента, ему совершенно не хотелось.
— Сейчас решается судьба и будущее новой Германии. Вы, как представитель образованной части немецкого общества, не замешанный в преступлениях нацистов и разделяющий социалистические взгляды, могли бы помочь в убеждении ваших… наших соотечественников в преимуществах социалистического пути развития. Как вы сами пришли к этому?
Что мог сказать Генрих? Что он решил стать коммунистом, потому что его самый близкий человек, чей авторитет и одобрение для него чрезвычайно важны — тоже коммунист? Несколько томов сочинений Маркса, Энгельса, а также Сталина, лежали у него на рабочем столе, и он регулярно читал их, как правило, во время обеда или ужина, торопливо жуя свой спецпаек, но воодушевляло его совсем другое. Вернее, другой.
— Мой лучший друг, мой дорогой товарищ… Он русский, настоящий русский, он убедил меня. Я приехал в рейх в 1940 году, репатриантом из Прибалтики, и сначала не замечал… может быть, не хотел замечать чудовищные вещи, которые творили нацисты. Мой дядя даже убедил меня вступить в НСДАП и в СС. Да, я служил в СС, я не отрицаю этого. Но потом случилась вся эта ужасная история с профессором Гольдблатом, коллегой моего отца из Риги, его, как всех евреев, забрали в концлагерь, а когда я попытался его оттуда вытащить, убили. Мне доводилось бывать в концлагерях, понимаете, я видел, что там происходило, сам, а не из фильмов, которые сейчас крутят союзники для просвещения немцев 3, и не мог понять и принять такие порядки. Я был раздавлен и совершенно дезориентирован, не понимал, что делать и куда идти. А в сорок втором году встретил старого друга, тоже из Риги, и он объяснил мне, что происходит, и что я могу сделать для спасения Германии и ее народа. Я думал, он участник Сопротивления, немец-антифашист, уже потом оказалось, что он коммунист и русский разведчик, но я ему верил и согласился помогать. Дальше действовал уже в связке с советской резидентурой. Нет, послушайте, не записывайте это… Черт, я плохой кандидат для таких бесед, у меня в голове еще не все уложилось, я вот читаю пока, разбираюсь в теории…
Генрих выдохся и замолчал, чувствуя себя полным идиотом и болтуном. Зачем он разоткровенничался с этим юношей, которого в первый раз видит? Но Маркус, покладисто выключив аппаратуру, смотрел на него с доброжелательным любопытством.
— Вы бывали в Москве? — внезапно спросил Генрих, чтобы прервать неловкую паузу.
— Я там жил до эвакуации в 41-ом году. Потом вернулся в 44-ом, работал на радио, ведущим трансляцию на Германию.
— Мой друг живет в Москве, я бы очень хотел к нему приехать.
— И поэтому вы учите русский? — Маркус кивнул на немецко-русский разговорник и учебник русской грамматики на столе у Генриха. — А что-нибудь из русской литературы читали? Ее много переводили на немецкий до прихода Гитлера к власти.
— Я читал Пушкина. Роман в стихах про Ойгена Онегина. Столичный ловелас, которого полюбила юная девушка из провинции, он посмеялся над ее чувствами, а когда снова встретил через много лет, сам влюбился. И она, хотя все еще любила его, ему отказала, потому что вышла замуж за другого и хотела быть верной женой. Очень по-русски, все искренни и несчастны.
— В России «Евгения Онегина» в школе проходят, я его тоже читал, на русском, конечно. Пушкин — главный русский поэт, как у нас Гете.
Генрих, повинуясь внезапному порыву, достал из нижнего ящика стола потрепанный томик Пушкина, изданный еще лет пятьдесят назад. Он заполучил его всего за одну папиросу на толкучке у разрушенного Рейхстага, где велась оживленная торговля — вернее, обмен — всего на все. Генрих проезжал там довольно часто, с горечью наблюдая толпы оборванных берлинцев, предлагающих вещи и предметы домашнего обихода, инструменты, мебель, украшения, автомобильные запчасти и бог знает что еще. Главными покупателями были солдаты оккупационных войск, самая ходовая валюта — продукты, сигареты и спиртное. Впрочем, охотно брали и американские доллары.
Больше всего в «Онегине» Генриху нравилось Tatjanens Brief an Onegin — письмо Татьяны. Ему было немного стыдно, но он временами сочинял по его мотивам свои послания к Саше Белову, правда, доверить их бумаге так и не решился. Его письма и без того изобиловали пламенными «крепко тебя целую, мой дорогой» или «горячо прижимаю тебя к сердцу», но, кажется, дружеская привязанность такое позволяла. Однажды он все-таки процитировал несколько строк:
O sieh: hier steh' ich ganz allein,
Niemand versteht mich, unbeachtet
Verwelkt mein Herz, mein Geist verschmachtet,
Ich muß vergehn in stummer Pein. 5
Но Саша, очевидно, не узнал первоисточник и сурово велел не валять дурака, не хандрить, а читать Маркса и готовиться к вступлению в компартию.
Маркус взял книгу, посмотрел на титульный лист, и улыбнулся.
— О, у вас хороший перевод, самый лучший на данный момент. Фридрих Боденштедт 4 удивительно тонко чувствовал Пушкина и сам был отличным поэтом. У нас дома Пушкин и Лермонтов тоже были в его переводах. Кстати, если хотите, я могу найти вам учителя русского, у меня есть кое-кто на примете. Это немцы, которые долго жили в России, но вернулись сюда незадолго до войны. Они не имели никаких связей с нацистами, абсолютно порядочные люди.
Генрих и сам подумывал об учителе, самостоятельное изучение продвигалось еле-еле. Маркус сразу написал несколько адресов в видавшем виды блокноте, аккуратно оторвал листок и вручил Генриху. Этот жест словно скрепил их нарождающуюся взаимную симпатию, и у Генриха, измученного одиночеством после отъезда Саши Белова, вдруг появилась надежда что он, наконец, встретил здесь, на родине, родственную душу.
— Я надеюсь, мы скоро увидимся, и я все-таки возьму у вас интервью! — Маркус крепко пожал ему руку, ловко подхватил магнитофон и ушел, оставив товарища директора в неожиданно приподнятом настроении. Генрих докурил сигарету, достал незаконченное письмо Саше и дописал еще пару строк о своем новом знакомом.
В следующий раз они встретились уже на Нюрнбергском процессе, где Генрих выступал свидетелем, а Маркус — вел репортажи из зала суда. После судебного заседания Генрих от потрясения и гнева сильно напился — адвокаты обвиняемых очень старались обесценить его показания, упирая на привилегированное положение в Рейхе и непонятную приязнь к нему фюрера. Маркус наткнулся на него на улице уже в невменяемом состоянии, где-то потерявшего пальто и шляпу, довез до гостиницы, уложил в кровать и просидел рядом полтора часа, пока тот не заснул. Все это время Генрих называл его то Иоганном, то любовью всей жизни, и жалобно бормотал «Verachtung meine Strafe sein! Doch wenn, wo Angst und Qual mich treiben, ein Fü nkchen Mitleid fü r mich spricht — o dann verwerfen Sie mich nicht!» 6. Потом они оба никогда не говорили об этом случае, хотя Маркус Вольф, будущий знаменитый начальник разведки ГДР, скорее всего, прекрасно его помнил.
ПРИМЕЧАНИЯ.
- Анкетирование было добровольно-принудительным. Тех, кто отказывался, лишали продуктовых карточек. На основании анкет все немцы были поделены на «не замешанных», «оправданных», «попутчиков», «виновных» и «виновных в высшей степени». Граждане из трех последних групп представали перед судом, который определял меру вины и наказание. «Виновные» и «виновные в высшей степени» отправлялись в лагеря для интернированных, «попутчики» могли искупить вину денежным штрафом или имуществом. [ ▲ ]
- «Магнетофон-К4-ХФ» — магнитофон, выпускаемый с 1940 года немецкой фирмой AEG (Allgemeine Elektrizitäts-Gesellschaft — «Всеобщая электрическая компания»). Технические характеристики этого аппарата превосходили все существовавшие тогда приборы магнитной записи. [▲ ]
- Союзники организовали в Германии масштабную кампанию по перевоспитанию и просвещению немцев. В кинотеатрах постоянно крутили фильмы о зверствах нацистов. Ходить на сеансы жители Германии должны были в обязательном порядке, иначе могли лишиться продуктовых карточек. Также немцев водили на экскурсии в бывшие концлагеря и вовлекали в проводимые там работы. [ ▲ ]
- Фридрих Боденштедт (1819–1892) — немецкий поэт и переводчик, получил прекрасное образование, в 40-х годах XIX века жил и работал в России, хорошо знал русский язык и литературу, считался одним из самых удачных переводчиков Пушкина, Лермонтова и Тургенева на немецкий язык. Так же успешно переводил У. Шекспира и К. Марло с английского. [ ▲ ]
-
В переводе на русский:
О, видите: я стою один,
Никто не понимает меня, не замечает
Увядания моего сердца, мой дух томится,
Я должен уйти в тихой агонии.В оригинале это строки из письма Татьяны:
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна. [ ▲ ] -
В переводе на русский:
Презрение будет моим наказанием!
Но если там, где меня преследуют страх и мука,
Тлеет искра жалости ко мне —
О, тогда вы меня не отвергнете!Это так же строки из письма Татьяны, в оригинале:
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня. [ ▲ ]