Work Text:
Александр Белов, бывший кадровый разведчик-нелегал, а ныне ведущий инженер одного из ракетных КБ, всегда держал свой личный архив в идеальном порядке. В деревянном ящике от папирос, перевязанные синим шелковым шнурком, уже больше двадцати лет хранились письма его лучшего друга и коллеги Генриха Шварцкопфа, с тех времен, когда они еще жили в разных городах и странах. Двадцать два — на чистом немецком языке, сорок — на немецком и русском вперемешку, и еще пятнадцать — на русском с вкраплениями немецких ругательств. Белов иногда их перечитывал, не без удовольствия.
Аналитический опыт разведчика позволял ему извлекать смысл из текстов, лишенных чуть ли не половины слов, неважно, смыло их водой, как в записке капитана Гранта, или военная цензура кропотливо вымарала то, что ей казалось подозрительным. И письма Генриха из Берлина он расшифровывал почти без труда. С осени 1945 года Генрих руководил одним из филиалов Лабораторно-конструкторского бюро «Обершпрее» 1, занимался разработкой радиолокационных устройств для ракет дальнего действия на основе Фау-2, поэтому о работе не упоминал ни единого слова, зато подробно описывал свою берлинскую жизнь, чередуя сарказм с меланхолией. Тем не менее, бдительными цензорами вычеркивались даже пассажи вроде «гулял по Фридрихштрассе, вспоминал, как мы с тобой занимались нелегальной деятельностью под столом у дяди Вилли». Зато многочисленные «крепко тебя целую, мой дорогой», «люблю, скучаю», «мечтаю поскорее увидеть», «горячо прижимаю тебя к сердцу», «ты мне снился» и прочую сентиментальную чепуху оставляли, так что письма часто смахивали на любовные послания пылкой девицы. Идейным рассуждениям и мечтам о светлом будущем Генрих предавался неохотно — в компартию Германии он вступил только со второй попытки, несмотря на то, что цитировал «Капитал» и «Происхождение семьи, частной собственности и государства» с любого места — ибо на общем портрете не смог отличить Маркса от Энгельса, и был отправлен доучивать матчасть.
С октября 1946 года по февраль 1947 года Белов не получал от него никаких вестей, а по своим каналам узнал, что Генриха в Берлине нет. И где он — неизвестно. Видимо, послан на какое-то секретное задание, от коих бывший советский агент не отказывался, хотя и предпочитал стезю инженера стезе разведчика, как ныне и сам Белов.
Наконец, в конце февраля 1947 года Саше вручили обычный конверт, подписанный незнакомым четким почерком. Отправителем значился Генрих Шварцкопф, однако вместо обратного адреса был указан только номер почтового ящика, причем советского. Белова это насторожило. Но письмо действительно оказалось от Генриха.
«Здравствуй, любимый друг Саша! <...> На всякий случай сразу сообщаю, что жив и практически здоров, это главное, что тебе нужно знать. Как ты, наверное, уже понял, я не там, где раньше, а гораздо ближе к тебе.
Все случилось так стремительно, что я еле успел покидать в чемоданы самое необходимое. <...>
Я-то не в обиде, условия здесь в целом хорошие. Особенно зарплата — лучше, чем я получал в Берлине, <...> ну и паек продуктовый. Поселили в новом каменном доме, комната довольно просторная, <...>
<...> душ и уборная есть, <...> на зиму выдали овчинный полушубок, валенки и ушанку, я в них настоящий партизан, <...> иногда я их и дома не снимаю, потому что мы, немцы, мерзлявый народ. С другой стороны, меня два раза звали в русскую баню, <...> я там чуть не умер <...>
Теперь понятно, почему изнеженным европейцам не совладать с закаленными русскими, впрочем, это и по тебе было видно — ты самый железобетонный парень, какого я знаю <...>
Я боялся, что местные русские плохо к нам отнесутся, но зря — люди по большей части настроены приветливо, особенно дети, это так удивительно после всего, что они пережили по нашей вине. <...>
Едва только мы приехали, нам организовали курсы русского языка, пока я на них самый преуспевающий ученик, все-таки год кое-как учил его еще Берлине. Такой певучий язык, много мягких звуков, у меня они совершенно не выходят, а вот ты бы смог подтянуть мое произношение! Если ты так превосходно выучил мой язык, клянусь выучить твой не хуже!
Для поездок в город к нам приставляют сопровождающего <...> Однажды я решил погулять самостоятельно, поискать твой дом, и оторвался от коллектива <...> но, увы, все закончилось совершенно по-дурацки. <...> Попытался спрашивать дорогу у прохожих, но бдительные граждане, заслышав мой акцент, позвали полицейского, а тот доставил меня в отделение. <...>Потом появился их начальник, <...> и отвез меня в <...> где я зарегистрирован как служащий. Там я выслушал суровую нотацию, что устраивать побеги недостойно здравомыслящего человека <...>
<...>
Но хватит о грустном! Недавно нас вывезли в театр на «Ромео и Джульетту», это совсем новый балет, где танцует ваша самая знаменитая балерина, Уланова. Танцевали прекрасно, хотя я совершенно не разбираюсь в балете. Опять думал о тебе, сюжет располагал к этому. <...>
Не имею права рассказывать, чем я тут занимаюсь по работе, сам понимаешь. Но по воскресеньям я совершенно свободен. Может быть ты, как заслуженный офицер и герой войны, сумел бы как-нибудь устроить нашу встречу? <...>
Горячо тебя целую и крепко, по-коммунистически, обнимаю,
твой друг Генрих.
P. S. Если ты собираешься жениться, как угрожал в сентябрьском письме, то я ничего не хочу об этом знать!»
Письмо целиком, точнее его черновик, Саша прочитал лишь недавно, когда Генрих собрался писать воспоминания и перелопатил свои старые бумаги, чтобы уточнить детали некоторых событий. Эта идея пришла ему в голову после прочтения вышедших в ФРГ мемуаров деятелей Третьего рейха. Они настолько возмутили Генриха, что он долго не мог успокоиться и донимал Белова и днем, и ночью воплями «Не так все было! Совсем не так!» В конце концов, Саша не выдержал и сказал: «Ну напиши как было!» Сам он любые мемуары в качестве источника правдивой информации никогда не рассматривал, дураков нет, но стало интересно, что решится поведать Генрих.
Довольно скупой рассказ о детстве и юности до их встречи он проглотил в один момент. Жизнь сына состоятельного инженера из старинного немецкого рода в буржуазной Риге, конечно, весьма отличалась от детства Саши и его товарищей в советской Москве. Однако следующие пятьдесят страниц, посвященных их рижской дружбе, показались ему излишне подробными и неумеренно восторженными. Он даже упрекнул друга, что тот пишет о нем как о покойнике — исключительно в превосходной степени, мол, и невероятно умен, и хорош собой как Аполлон Бельведерский, и добр, и руки золотые. Не припомню, чтобы ты так обожал меня в то время! — сурово сказал он Генриху. Обожал, — возразил тот, - но скрывал, потому что я тогда был аристократ, а ты плебей. А когда классово прозрел, то скрывать перестал, вспомни нашу встречу в Варшаве! Белов очень сомневался, что в Варшаве сорок второго года случилось классовое прозрение Генриха, а не кое-что другое, но, конечно, именно там он перешел на светлую сторону, не без его, Белова, посильного участия.
Первоначально Генрих намеревался описывать только то, чему был свидетелем и участником во время войны, но так увлекся, что настрочил и о своем послевоенном бытии, в частности, о первом пребывании в Советском Союзе. Эта история, которую он почему-то очень любил вспоминать как романтическую, каждый раз немного менялась, обрастая все более цветистыми подробностями, и письмо с первыми впечатлениями оказалось очень кстати. А о некоторых моментах Саша узнал впервые.
«Здравствуй, любимый друг Саша! Наконец-то мне разрешили отправить тебе письмо. Я переписывал его три раза, но, кажется, все равно наболтал лишнего. На всякий случай сразу сообщаю, что жив и практически здоров, это главное, что тебе нужно знать. Как ты, наверное, уже понял, я не там, где раньше, а гораздо ближе к тебе.
Все случилось так стремительно, что я еле успел покидать в чемоданы самое необходимое. В полчетвертого ночи в мою берлинскую квартиру пришли советский офицер с переводчиком и солдаты, дали три часа на сборы, сказали — можно взять с собой жену и мебель 2. Жены, как ты знаешь, у меня нет, а мебелью я тогда не озадачился, теперь жалею, все же ваши русские табуретки нашим немецким стульям не чета, уж извини, да и кровати узкие и жесткие! Отвезли на вокзал, на перроне уже собралась огромная толпа, мои коллеги с семьями, всех посадили в поезд, дали еды, советских денег и отправили. Малодушно ожидал, что в Сибирь, но обошлось.
Я-то не в обиде, условия здесь в целом хорошие. Особенно зарплата — лучше, чем я получал в Берлине, почти 3000 рублей 3, ну и паек продуктовый. Поселили в новом каменном доме, комната довольно просторная, в двух других комнатах семья еще одного нашего инженера. Мы с ним починили плиту, которая топится дровами и углем, его жена готовит и на меня, родная тушеная капуста с биточками не дает полностью оторваться от родины.
К сожалению, ванны в квартире нет, нам говорили, что во время войны их забирали на фабрику квасить капусту для фронта, да так и не вернули. Но душ и уборная есть, а то я видел дома на соседней улице, где уборные в деревянных кабинках во дворе! Как там снимать штаны в тридцатиградусный мороз — даже не представляю. Кстати, на зиму выдали овчинный полушубок, валенки и ушанку, я в них настоящий партизан (особенно когда беру топор и иду рубить дрова), иногда я их и дома не снимаю, потому что мы, немцы, мерзлявый народ 4. С другой стороны, меня два раза звали в русскую баню, первый раз я там чуть не умер от жары и порки веником, а во второй меня выкинули в снег, и я чуть не умер пока дополз обратно!
Теперь понятно, почему изнеженным европейцам не совладать с закаленными русскими, впрочем, это и по тебе было видно — ты самый железобетонный парень, какого я знаю, молчал как на допросе в гестапо даже когда тебе было очень хорошо, отчего я иногда впадал в отчаяние.
Я боялся, что местные русские плохо к нам отнесутся, но зря — люди по большей части настроены приветливо, особенно дети, это так удивительно после всего, что они пережили по нашей вине. Правда, я не уверен, что именно они иногда кричат нам вслед, не знаю пока таких слов.
Едва только мы приехали, нам организовали курсы русского языка, пока я на них самый преуспевающий ученик, все-таки год кое-как учил его еще Берлине. Такой певучий язык, много мягких звуков, у меня они совершенно не выходят, а вот ты бы смог подтянуть мое произношение. Если ты так превосходно выучил мой язык, клянусь выучить твой не хуже!
Для поездок в город к нам приставляют сопровождающего, он и переводчик, и надзиратель в одном лице. Однажды я решил погулять самостоятельно, поискать твой дом, и оторвался от коллектива — навык-то не забыт, спасибо тебе, но, увы, все закончилось совершенно по-дурацки. В трамвае у меня украли портмоне со всеми деньгами до того, как я успел купить билет, и кондуктор высадил меня непонятно где. Попытался спрашивать дорогу у прохожих, но бдительные граждане, заслышав мой акцент, позвали полицейского, а тот доставил меня в отделение. Мои объяснения, что я приехал сюда работать как ценный технический специалист в секретный институт, не произвели никакого впечатления. Меня обыскали с ног до головы, обнаружили татуировку 5, ту самую, решили, что я беглый военнопленный и сильно рассердились. Но потом появился их начальник, велел прекратить рукоприкладство, посмотрел мои документы и отвез меня в Министерство промышленности средств связи, где я зарегистрирован как служащий. Там я выслушал суровую нотацию, что устраивать побеги недостойно здравомыслящего человека, и все могло кончиться очень плохо. Они имели в виду — меня бы расстреляли?
После этого месяц никуда не ездил, бродил вокруг поселка. Недалеко есть лагерь немецких военнопленных, несколько раз наблюдал, как их водят на работы — строительство и прокладку дорог. Они, бесспорно, заслужили свою участь, но все же они мои соотечественники... Давал им хлеб, они кричали: спасибо, рус. Почему-то было неловко.
Если бы ты тогда не спас меня, не вытащил из нацистского дерьма — и я, возможно, был бы среди них, или вообще болтался на виселице.
Но хватит о грустном! Недавно нас вывезли в театр на «Ромео и Джульетту», это совсем новый балет, где танцует ваша самая знаменитая балерина, Уланова. Танцевали прекрасно, хотя я совершенно не разбираюсь в балете. Опять думал о тебе, сюжет располагал к этому. Додумался до того, что увидел твой круглый затылок и оттопыренное ухо в боковой ложе, в антракте хотел подойти, но куратор вцепился в мою руку как клещ, и я не рискнул сопротивляться. Или мне показалось? Неудивительно, я так соскучился, что везде тебя вижу. Вернулись домой в три часа ночи — ужасно неудобное расписание электричек, час пришлось ждать на темном полустанке, чтобы пересесть на ту, что идет до нашей станции. В вагоне я почти всю дорогу простоял, а лучше бы и пробегал, некоторые товарищи из нашей группы примерзли к сиденьям и потом не могли подняться без помощи.
Не имею права рассказывать, чем я тут занимаюсь по работе, сам понимаешь. Но по воскресеньям я совершенно свободен. Может быть ты, как заслуженный офицер и герой войны, сумел бы как-нибудь устроить нашу встречу? Я со своей стороны написал уже миллион запросов, пока ничего не выходит — секретность, будь она неладна. Или, может быть, нарушение дисциплины не прошло для меня даром?
Горячо тебя целую и крепко, по-коммунистически, обнимаю,
твой друг Генрих.
P. S. Если ты собираешься жениться, как угрожал в сентябрьском письме, то я ничего не хочу об этом знать!»
Генрих проработал во Фрязино в НИИ-160 четыре года и потом перевелся в Москву в НИИ-885, он же НИИ космического приборостроения. Там они с Беловым и трудились для грядущей победы коммунизма. Советского гражданства Генрих не принял, несмотря на настойчивые предложения, но русский язык выучил очень хорошо. Мемуары, впрочем, писал на немецком, мотивируя тем, что в СССР их не издадут.
В ГДР их тоже не издадут, скорей всего, — сказал Саша, закрывая папку с толстой пачкой отпечатанных листов — Генрих от руки писать не любил и пользовался привычной еще с довоенных времен машинкой Olympia, — хотя, может быть, лет через пятьдесят...
Через тридцать лет они вышли на русском языке, в переводе А. Белова. А на немецком их так и не издали...
ПРИМЕЧАНИЯ
-
После победы было принято решение о перепрофилировании германской промышленности под нужды и заказы военно-промышленного комплекса СССР, т. к. в Германии было много высококлассных специалистов. Производимая в Германии продукция поступала в СССР в счет репараций.
Среди массы создающихся совместных научно-исследовательских организаций было организовано и радиотехническое Лабораторно-конструкторское бюро (Das Labor-Konstruktions-Versuchswerk Oberspree) с опытным производством, на базе электролампового завода AEG-Röhrenfabrik Oberspree. ЛКБ вело разработки в области специальных электровакуумных приборов, измерительных ламп, детекторов, радиодеталей, устройств для радиолокации, навигации и связи для поставки в СССР. Возглавляли его с немецкой стороны доктор математики, физик Карл Штеймель и с советской — Георгий Вильдгрубе. Довольно скоро OSV (Versuchswerk Oberspree) стало основным совместным научно-техническим комплексом в области радиотехники и электроники. [ ▲ ] -
22 октября 1946 года, в ходе операции «ОСОАВИАХИМ», около восьми тысяч немецких специалистов и членов их семей, а также оборудование лабораторий, где они работали, были вывезены в СССР. Согласно воспоминаниям немцев, приказ о немедленной отправке для работы в Советский Союз оказался для них полной неожиданностью. Некоторые согласились ехать добровольно, других увозили насильно. Каждому выделили продовольственный паек и денежное пособие в размере от 3 до 10 тыс. рублей, в зависимости от занимаемого положения. Уже через две недели после начала операции всех немцев распределили по 31 предприятию девяти министерств в различных точках Советского Союза.
Американцами была проведена аналогичная операция под кодовым названием Paper-clip («Скрепка»). [ ▲ ] - Немецкие специалисты в СССР получали очень хорошую зарплату, в несколько раз большую, чем их советские коллеги на аналогичных должностях, и даже в самой Германии. Например, зарплата советского инженера была около 1100-1200 руб., а немецким платили около 2500-3000 руб. [ ▲ ]
- Материалы почерпнуты из воспоминаний немецких инженеров, переселенных во Фрязино в ходе упомянутой в примечании 3 операции «ОСОАВИАХИМ». [ ▲ ]
- Татуировку с номером группы крови (на внутренней стороне руки или в подмышечной впадине) делали всем членам СС. Генрих тоже состоял на службе в СС, такая татуировка должна была быть и у него. По этой татуировке эсэсовцев вычисляли среди пленных и в послевоенные годы. [ ▲ ]