Work Text:
Руки болели.
Зудели.
Ныли.
Даби одёрнул рукав плаща, неприятно цепляющийся за обгорелую кожу, и чуть ускорил шаг, чтобы побыстрее свернуть в пустующий коридор. Там он, наконец, сбросил плащ полностью, раздражённо взяв его в руки — слишком короткие рукава не позволяли повязать его на пояс.
Он мог сколько угодно закатывать глаза, когда Тога с любезным оскалом спрашивала, как он себя чувствует, и передёргивать плечами на все вопросы Твайса, но битва за Дейку оставила свои следы. И эти следы — бесконечное, непрекращающееся, отвратительное жжение во всём теле.
Уголок губ дёрнулся сам собой; хмурясь, Даби взял себя в руки и просто кое-как накинул плащ на плечи, чтобы не тащить его в руках, и пошёл дальше. Бетонные коридоры их новой базы петляли, пересекались и путались — и он не знал, куда идёт. Просто куда-нибудь. Куда-нибудь, где не будет придурков из бывшей освободительной армии, где не будет придурков из бывшей лиги, где не будет придурков из нынешнего фронта; где можно будет развалиться на полу, прижав руки к холодному бетону, и никто его за этим не застанет.
Он прошёл ещё несколько коридоров. Железная дверь в конце последнего вывела в просторный тёмный зал — свет из коридора падал через дверной проём, немного развеивая мрак, но Даби толкнул дверь — она хлопнула, и чернота поглотила его с головой.
Мгновение спустя вспыхнуло синее пламя. Он немного не рассчитал — огонь лизнул обгоревшую кожу, и Даби с шипением выдохнул, ограничивая огонь кончиками пальцев.
По ближайшей стене заплясали синие отблески — и он уже практически привалился к ней плечом, но откуда-то из тёмного угла донёсся шорох. Сначала он — а потом оборванный, судорожный вздох, подозрительно сильно напоминавший всхлип сквозь зубы.
Синий огонь погас так же быстро, как и появился.
На мгновение закрыв глаза, Даби медленно выдохнул, проклиная того, кто додумался прийти сюда до него.
Тяжёлая поступь отражалась от невидимых во тьме стен громким, неприятным, могильным эхом. Шорохов больше не раздавалось — но Даби и так помнил, куда ему нужно идти. И когда он скорее ощутил, чем увидел рядом с собой движение — вскинул обожжённую руку, и пламя взмыло к потолку, резким светом озаряя сидящую в углу фигуру.
Длинные белые волосы заблестели; светлые глаза, опушённые длинными, неестественно белыми ресницами неожиданно сверкнули ослепительно синим. К ним тут же взлетела тонкая, на первый взгляд девичья рука, заслонившая лицо от неожиданного источника света, а вторая ладонь опёрлась на пол чуть позади, на разложенную на полу парку, не давая завалиться спиной вперёд.
Синее пламя дрогнуло, но не погасло.
Умом он понимал, кого видит перед собой. Повелителя льда, мальчишку, заплаканного и раздражённого, сидящего на полу, как последний слабак, и злобно кусающего губы.
— Что тебе надо? — спросил тот, щуря припухшие от слёз глаза.
Видение, вставшее перед глазами, было другим.
Такие же длинные белые волосы и ресницы, глаза, горящие отчаянным огнём — не светлые, но тоже покрасневшие, тоже отражающие на глубине языки пламени. Руки, прикрывающие лицо. Закушенные губы.
Нависающий мужчина напротив, вскинувший руку, объятую пламенем.
Синий огонь затих, сменившись слабым огоньком, освещающим лишь ближайшие полметра. Мальчишка выглянул из-за руки, недоверчиво и недовольно, а затем медленно опустил её, гордо вскидывая голову.
— Что ты не рядом со своим Шигараки? — спросил он, поджимая тонкие бледные губы.
Дабы вскинул бровь.
— Что ты не рядом со своим Рикией? Не нравится, как он вьётся вокруг Шигараки, а не вокруг тебя? — бросил он в ответ с насмешкой, и злость в ответном взгляде кольнула ледяным блеском.
Мальчишка поднялся, схватил парку и выпрямился, глядя Даби прямо в глаза. Без малейшего страха, но со знакомым огнём — таким неподходящим для повелителей льда, почти противоречащим их природе.
Что ж. Даби уважал тех, кто против неё идёт.
Ещё больше уважал тех, кто к чему-то приходит.
— Не твоё дело, — тихо сказал Гетен — и прошёл мимо; а затем на мгновение остановился, и краем глаза Даби успел заметить, как он вскидывает ладонь, а вот отреагировать не успел — по рукам поползла тонкая корочка льда, моментально начавшая подтаивать, холодя шрамы, успокаивая бесконечный, так раздражающий зуд.
Гетен выдохнул облачко пара, не поворачиваясь. Плечи его опали в уставшем, почти побеждённом жесте.
Со спины сходство было невыносимым.
Все возможные ядовитые колкости затухли на языке так же, как затухли последние всполохи синего пламени — и уже во тьме, несколько долгих мгновений спустя, он услышал тихое, тусклое, но полное презрения:
— Мы же теперь на одной стороне.