Work Text:
Он попытался провести ритуал призыва на следующий день после второго погребения — с безумной надеждой, что брат откликнется; с отчаянным страхом, что ничего не получится. Но он не мог не попробовать.
Не Хуайсан чувствовал, как наливается воздух обжигающей ненавистью. Он радовался просто тому, что дух Не Минцзюэ отозвался.
Сложнее всего было не проводить ритуал каждый день; он проводил его каждый год, шепча в клубящуюся тёмной злостью пустоту «Дагэ», спрашивая себя, зачем он это делает. Что он хочет ему сказать? Попросить прощения, что не догадался раньше, что не смог спасти? Произнести такое бессмысленное, горькое и трепетное «Люблю»? Просто увидеть его ещё раз, без всяких слов, — его настоящего, самого близкого, самого важного?..
Через двадцать три года, уже собираясь завершать ритуал, он услышал шелестящее, робкое «Хуайсан»; он весь подался вперёд, протянул руку, которую вдруг обожгло тёмной энергией; он прокричал отчаянно «Дагэ!», но ответом снова была тишина.
Не Хуайсан так много хотел бы ему рассказать. Как снова крепнет клан Цинхэ Не, как растёт его сын — отчего-то необычайно похожий на дядю, — как проходят все вёсны и осени… Он и говорил; он знал, что ни одного его слова Не Минцзюэ не слышит.
Ещё через четырнадцать лет он смог всё же мельком его увидеть — и поразился, как же молод его брат… Каким юным был Не Минцзюэ. А тот исчез через пару мгновений; Не Хуайсан провёл ещё один ритуал на следующий день, и через день, и ещё через день, — пока не поинтересовался с беспокойством сын, отчего у него такой измотанный донельзя вид. И Не Хуайсан стал ждать следующего года.
Иногда он смутно видел брата, иногда — слышал шелестящие обрывки слов.
«Хуайсан».
«Где я?»
«Прости…»
Через шестнадцать лет он, кажется, перестал надеяться, что услышит больше. Временами, смотря на свои морщины в зеркале, он снова спрашивал себя, зачем же проводит ритуал. В его жизни уже давно нет Не Минцзюэ; у него есть не только сын, но и внук, и совсем маленькая внучка; он ни капли не похож на того юношу, для которого брат был — весь мир…
Но ему всё ещё отчаянно нужно было увидеться с ним, а время его было на исходе.
И он проводил ритуал каждый год, и однажды Не Минцзюэ повернулся к нему, посмотрел недоумевающе.
— Я умер?
Не Хуайсан кивнул.
— Дагэ, — тихо позвал он. Странно было так обращаться к настолько молодому по сравнению с ним человеку…
А тот распахнул глаза в изумлении, оглядел его быстро и метнулся к нему. Развеялся у круговой черты, и возник снова — мерцающий, дрожащий призрак. Не Хуайсан шагнул к нему, наплевав на безопасность, запреты, разум, — Не Минцзюэ быстро склонился, обжёг его губы холодом. «Хуайсан…» — прошелестел со слабой улыбкой и растворился в воздухе.
Не Хуайсан долго ещё не мог сдвинуться с места.
На следующий день он попробовал снова, и снова ощутил лишь тёмную злость — но хотя бы не такую густую, как раньше.
Он стал сам себе казаться безумцем, проводил ритуал раз в неделю, проводил бы каждый день, будь у него достаточно сил; в один вечер он едва смог подняться и свалился на лестнице. Подумал, что нужно встать, и вместо этого провалился в темноту.
Сын потом ходил из стороны в сторону подле его постели; говорил о том, как беспокоится, едва удерживал почтительный тон, а в голосе то и дело звучало раздражение, за которым прятался страх; Не Хуайсан про себя усмехнулся, услышав ожидаемое: «Ты же глава клана, отец!». Его сын — тот, кто фактически управлял всеми делами последнее время; Не Хуайсан лишь наблюдал и советовал. Меньше всего он хотел, чтобы после его смерти на сына вдруг свалились незнакомые обязанности.
— Я всё равно скоро умру, — тихо произнёс он, когда сын замолчал.
— Тогда и наговоришься с мёртвыми! Я едва смог тебя найти — а если бы не нашёл?! — воскликнул тот и тут же устыдился своей вспышки. — Прости, отец… Я просто не хочу тебя потерять, — прошептал он.
— Я ведь не вечен, — мягко сказал Не Хуайсан. — И я уже стар.
— Так заботься о себе, пожалуйста! Если тебе нужно проводить ритуал призыва, хотя бы зови меня, я помогу… Ты ведь можешь прожить ещё долго.
Не Хуайсан ничего не ответил. Он не был уверен, есть ли ещё, что ему делать в этом мире; он чувствовал, что скоро умрёт, и где-то внутри ожидал смерти. Он по-глупому надеялся, что встретит Не Минцзюэ; он готов был ждать его за чертой, сколько потребуется, лишь бы уйти в следующую жизнь вместе.
Он всё же пообещал сыну больше не проводить ритуал в одиночку; и держал обещание, доживал дни, рассказывая внукам истории о прошлом, прогуливаясь по Нечистой Юдоли и окрестным горам, занимаясь каллиграфией, радуясь спокойной, размеренной жизни, — в сердце же билось тихое предвкушение встречи, скорой или не очень, но всё же встречи; иногда он задумчиво касался губ, на которых словно чувствовал холодный отпечаток, и улыбался.
Он прожил жизнь, полную боли и не лишённую счастья. Он сделал всё, что должен был сделать. Он любил сына и внуков, но он уже вырастил первого и дал, что мог, вторым.
И сейчас, наконец, для него пришло время просто ждать своей смерти.