Work Text:
С контролем в доме Бакуго все было строго: время, когда все должны быть дома, жестко регламентировано, и в девяноста процентах случаев этот график неукоснительно соблюдался, даже когда сама Мицуки задерживалась в агентстве. Семь часов вечера означали, что все пришли домой и готовят ужин — хотя единственным, кто им всегда занимался, был Масару.
До ста процентов статистика не доходила исключительно благодаря Кацуки: у него была очаровательная привычка задерживаться «на подольше», окончательно сформировавшаяся годам к восьми. В конце концов, самое интересное происходило именно с заходом солнца: как минимум, начинало хотеться играть в «испугай прохожего до мокрых штанишек», иногда с приятелями, иногда — без. Чаще всего, конечно, второе. Одиночества Бакуго не чувствовал, даже если из-за рисковости проделки все оставляли его — так, например, он набирал нитроглицерин в воздушные шарики, а потом взрывал под ногами каких-нибудь мужиков.
Желательно, чтобы потолще и в костюме поофициальнее, у них еще на лице написано вечное недовольство мироустройством, а визжат они всегда тонко и протяжно, в этом и вся соль.
Но да, Мицуки не терпела опозданий.
Чем старше он становился, тем сильнее уменьшалось удовольствие от задержек. Больше не было стремления пугать прохожих — скучно, — но все больше времени тратилось на полузаброшенных спортивных площадках, либо пустырях где-нибудь подальше от центра, в незаконных тренировках его причуды. Каждая минута позже назначенного мамой времени отрабатывалась на его барабанных перепонках, временами — жестко и по голове, в остальном же проблем это фактически не создавало. Если кого-то и не устраивали его действия, они при всем желании не могли его догнать. Или поймать. Он тренировался как следует — все-таки составление индивидуального плана тренировок того стоило, однозначно: не зря он ночами ебался с диетами и классификацией физических нагрузок, распределяя их по месяцам на полгода вперед.
Даже пусть ему приходилось терпеть регулярный ор и походы в музыкалку, это было неважно. Кацуки мог осваивать свою причуду только так, ведь какие-либо иные методы подпадали под уголовную статью — поэтому вечерне-ночные часы становились чем-то большим, нежели просто возможностью лишний раз ощутить ладонями уплотнение воздуха и тяжелую отдачу от взрыва. Почему-то только в темноте он ощущал расслабленность и иногда — спокойствие, которое порой ставило его в тупик.
Что такое спокойствие? Это расслабленность и как следствие — невнимательность, которая могла вылиться в какое-нибудь дерьмо, а Бакуго для подобного был слишком умен, так что прогонял это ощущение куда подальше. Нахер подобное — мешает.
***
Урараке не нравилось. Она не любила плестись в конце — не ненавидела, но только потому, что слишком долго была последним номером, чтобы продолжать ощущать неприязнь к этому факту. Это отнюдь не означало, что она не прилагала усилий для роста, хотя зачастую между «я ленилась сегодня» и «я отдала все силы, что у меня были» она не видела совершенно никакой разницы. После дня работы над собой Очако вообще мало что ощущала, кроме мутной тошноты и желания упасть в кровать, чтобы не подняться больше никогда.
В UA действительно хорошо работали над развитием причуд, пусть и приходилось это делать практически с нуля. Это было логично — именно причуда определяет вектор развития каждого героя, давая ему определенную специализацию. Урарака не ощущала себя в какой-либо узкой специализации — спасательные миссии, в которых ее квирк мог помочь лучше всего, были неотъемлемой частью геройской работы. Так что оставалось только наладить атаки — и она сможет именоваться гордым словом «универсал». Как самые высокооплачиваемые герои.
С атаками, разумеется, дело шло более чем ужасно: на расстоянии причуда могла сработать только при опасных маневрах, таких, как “урони здание”. Подобное можно было использовать разве что в редких случаях, что означало одно — она должна научиться сражаться без причуды.
А этому в UA не обучали.
Именно эксклюзивность их навыков делала академию особенной. Но Урарака не собиралась сдаваться так просто: вечно сидеть в запасных в ее планы не входило, и именно поэтому она каждый вечер каждого изматывающего дня вставала и шла на улицу, нарушая комендантский час и еще пару правил общежития, а все потому, что навыков, полученных за время недолгой стажировки, катастрофически не хватало, чтобы просто держаться наравне с Мидорией. Да и вообще практически с любым из учеников 1А, если уж совсем честно.
Она скачивала видео с приемами тайдзюцу, а потом отрабатывала их на деревьях в парке, просто копируя увиденное. Естественно, ладони болели жутко — отбивать их по деревьям было неожиданно больно, особенно поначалу — она пару раз отбивала их до плотных синяков между костяшек, сдирала кожу на пальцах, но нельзя же сказать, что результата вообще не было! Тем более что отработка интуитивных движений, способных вывезти около пятидесяти процентов всего боя, однозначно приносила плоды: в последний раз во время сражения с Иидой она сумела отразить четыре из пяти его атак. Она очень гордилась своим прогрессом, достигнутым всего за три месяца.
А еще почему-то в голове в последнее время было слишком легко — а с другой стороны, чего еще ожидать от квирка обнуления гравитации? Конечно, необычная побочка, но как будто она мало странностей повидала.
Вот и сегодня тоже: дождавшись одиннадцати часов, она тихо вылезла в окно. Уже отработала траекторию, конечно, но пару раз были неловкие моменты, когда она падала в кусты. Очень повезло, что Айзава никогда не интересовался зелеными насаждениями на территории кампуса.
Она шла — кралась — к месту тренировки, ощущая саднящие фантомные боли на ребрах ладоней: на языке словно застыл вкус пота и металлический привкус крови из прокушенной губы. В голове было пусто.
Очако почти не ощущала ноябрьский пронизывающий холод.
***
Бакуго бесит холод: тем, что обжигает легкие, тем, что заставляет мурашки бегать под натянутой мышцами кожей, — но тем лучше для пробежки. Кацуки выдыхает облачко пара и бежит дальше, ритмично отталкиваясь подошвами массивных кросовок от замерзшего тротуара. В руках он сжимает палочки, причем с каждым шагом все сильнее. На сегодня у него нет особенно важных планов — все равно разгрузочный день, так что можно особо не заебываться. Вернее, нужно.
В целом, если привыкаешь к ночным прогулкам, у тебя есть геройские задатки. А с другой стороны - вряд ли порядочные граждане будут этим заниматься. Ведь именно герой должен вляпываться в неприятности, собирая злодеев, как пылесборник пыль. Тупое сравнение, но так и есть.
Он останавливается у площадки и на секунду замирает, затаив дыхание: прислушивается ко всем звукам сразу. Да, это территория UA — но от привычки осторожничать он не собирается избавляться. Ему не хочется в этом признаваться, но первая его летная практика состоялась, когда ему было двенадцать и он наткнулся на группу подозрительно выглядящих типов. Бакуго уже в десять мог цитировать наизусть Геройский кодекс, так что он прекрасно понимал, что может получисть в серьезные неприятности с законом, если ввяжется в стычку — причем неважно, победит он или проиграет.
Так что он ретировался, да. Первый полет был отвратительно несбалансированным, незаметным, как фейерверк (это спугнуло шайку, что не радовало — изначально он хотел добраться до патрульных и предупредить о группе с парой мешков и масками на пол-лица), но в итоге всего лишь ободрал себе левое колено о кусты. С мягкой тебя посадкой, Кацуки.
В округе сейчас было тихо, разве что шелестели подмерзшие редкие листья. Он фыркнул, выпустив облачко белесого пара, невысоко подбросил палочки, поймал. Конечно, Кацуки согласился играть на ударных, но это вовсе не означало, что он полюбил долбаные ритмы — просто вроде как в пении он был большим профаном, нежели в барабанных рудиментах, только-то. Поэтому выбор был очевиден.
Он отбил три двойных парадидла на металлическом поручне корявой лестницы на пять ступенек, прислушался к звону. Он, наверное, не играл уже года два — как раз с того момента, как окончил музыкалку (взорвал палочки в ладони через четыре минуты после вручения диплома), так что пальцы сейчас были задеревеневшими. Вдавив округлые бока в пальцы, он спрыгнул вниз и подошел к стволу, на коре которого начал отбивать последний разученный ритм — дурацкий, легкий, но непривычный: через шесть тактов хмыкнул и отошел. Звук был ему изначально не важен — просто хотел повторить, что именно он сегодня делал, но сейчас выяснилось, что у него, оказывается, есть компания! Здесь! В полпервого.
***
Урарака тычет кулаком в дерево и пытается отдышаться: четыре подхода по пятьдесят прошли не то чтобы плохо, но не так легко, как обычно. То ли из-за холода, то ли от напряжения ее немного знобит. Она утирает пот со лба и решает поработать с ногами, но те неприятно дрожат — неконтролируемо и мелко. Опираясь ладонями о колени, она прикрывает глаза: еще во время второго подхода в ушах начало надоедливо звенеть. Нахватавшись ртом воздуха, она решает, что с нее на сегодня хватит — после пары подходов. Или…
— Ты че здесь забыла?
При нормальных обстоятельствах она бы вздрогнула — но сейчас у нее просто не было на это сил, поэтому дернуться получилось только через три секунды после оклика.
— Кто здесь?!
В голове быстро проносится: преподаватель — выговор — понижение рейтинга — голос не похож на менторский — вывод, что все гораздо хуже.
Она подпирает поверхность дерева, которое только что отмудохала, плечом и фокусирует взгляд на темной фигуре. На скривившемсям лице гуляют тени от фонаря, делая его жутче.
— Ты следишь за мной, что ли?
— Да, надо мне, блять, за тобой следить!
— Тогда почему ты тут?!
— Я гуляю!
— Я тоже!
Она осекается, поняв, что оправдывается.
— И что, пойдешь к Айзаве?
— Ты тупая?
Внутри нее все сжимается, потому что она терпеть не может, когда ее безапелляционно называют глупой — это означает, что она в очередной раз облажалась.
— Я готова драться с тобой.
Она принимает стойку и приглашающе-угрожающе выкидывает правую руку вперед. Это начальная, “нулевая”. Но Бакуго вытаращивается.
— Че…
Ее взгляд цепляется за торчащие из его оттопыренных карманов барабанные палочки.
— Приступай!
— Ты поехавшая!
Странно, что он не набрасывается на нее с тем же ожесточенным выражением лица, что и тогда, на фестивале. И тут Очако понимает, что не сказала ему про беспричудность боя. Блин.
Сейчас все взорвет.
— Прием, не собираюсь драться!!
Э?
— Я говорю, что нам, сука, надо просто вернуться и не палиться!
— Нам?
Кацуки рычит.
— Ты меня слышишь вообще?!
Урарака старается проморгаться, потому что в глазах немного двоится.
— Н-не совсем, ты…
Он фырчит, потом отворачивается.
— Че ты вообще делаешь? Избиваешь дерево?
Урарака чуть ли не задыхается от такой наглости: уже второй раз он грубит ей и даже не задумывается. Она ощущает давящий комок в горле.
— Не твое дело. Раз ты предложил пойти в общежитие…
Она разворачивается, но все же слышит низкое:
— Ты неправильно тренируешься.
Перед ее внутренним взором встает лицо с безумной улыбкой. Зашибись, стала серьезной, Урарака?
— Это не твое дело, потому что тебя явно не касается!
Она чувствует, что разозлилась.
— Да-а?
От этого странного разговора Очако ощущает себя неуютно, поэтому очень хочет завершить его побыстрее и шипит:
— Хочешь научить, что ли?
— Ниче не хочу! Ты гробишь свои руки и не видишь этого? Что у тебя с башкой?
Он подходит к дереву и принимает стойку, и Урарака от удивления разворачивается, потому что неожиданно чувствует интерес. Он что, серьезно будет устраивать ей мастер-класс?
— Ты должна замотать все бинтами, иначе рукам пизда. И нога сзади подвижная, че здесь неясного?!
Он привычным движением бьет по стволу, и от того с глухим треском отскакивает несколько больших приличные щепок. Она не удерживается и все же трет глаза, желая сделать картинку четче: в конце концов, это же полезно для тренировки?
Чего?
— Э… А как именно?
— Ну так я тебе, блять, показываю, как именно!
Она копирует его стойку, и, хотя бить не становится легче, у нее появляется какое-то странное чувство правильности удара, и она слабо выбрасывает руку вперед. Кажется, так?
Бакуго встает нормально и пихает руки в карманы, расслабляя плечи.
— И какого хуя ты не оденешься нормально? Сейчас не выше пяти градусов, тебе, типа, совсем срать на мышцы? Сильная?
Она не выдерживает и тычет в него пальцем, грозно сведя брови:
— Научись уже разговаривать нормально!
— Че сказала? Не устраивает, да?!
В следующую ночь Очако спокойно отсыпается, а после проводит замечательный спарринг под аккомпанемент ругательств, на следующую — выслушивает отредактированный ритм, просто дыша холодящим воздухом поздней осени. И одевается она теперь тепло.