Work Text:
Ночью в Облачных Глубинах так тихо, что можно услышать, как веет над крышами ветер и плещется вода в холодном источнике.
Лань Ванцзи шел по крепостной стене. Он знал, что все ученики — и свои, и приглашенные — видят десятый сон, и сам после возращения из уединенной медитации устал от обилия цвета и звука и хотел побыстрее покончить с дежурством, как вдруг...
Не веря глазам своим, Лань Ванцзи ущипнул себя за руку. Нет. Не показалось.
По Стене Правил ползла огромная черная клякса с кучерявым хвостом и выводила что-то кисточкой.
Лань Ванцзи замер, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Вроде умопомешательством в его роду никто не страдал, буйных и самоубийц тоже не водилось, а за искажением ци следовало лететь в Цинхэ Не.
Клякса возмущенно попискивала.
Добравшись до вершины, она по косой съехала вниз, погрозила кому-то кулаком, закряхтела и вновь полезла обратно, правда, теперь уже на крепостную стену. Карабкаться ей пришлось долго. Когда же клякса шлепнулась на пол, Лань Ванцзи разглядел и черную, как сажа, шкуру, и жирное тело, и острые уши с кисточками, и маленькие лапки, и большую голову.
— Ты кто? — только и смог спросить Лань Ванцзи.
Клякса засопела и, заплетаясь в лапках, пошла к нему. Судя по запаху, она была пьяна, ничего не соображала и не понимала, кто перед ней. Проворно и живо она не только взобралась по одеждам Лань Ванцзи ему на плечи, но и полезла целоваться (Лань Ванцзи в ужасе отпрянул; клякса шлепнулась на пол, обиделась и вновь полезла по его ханьфу), уселась на плечо, и, достав из складок своего тела кувшин с вином, предложила ему выпить! Лань Ванцзи грозно смотрел на кляксу. Клякса хлопала длинными ресницами и молитвенно складывала лапки. Убедившись, что ее подарком пренебрегают, клякса всхлипнула, вылакала все, что оставалось в кувшине, грузно плюхнулась на пол и дала стрекача!
Лань Ванцзи, наконец, отмер. Возмущению его не было предела.
Клякса показала язык и высоко задрала кучерявый хвост, будто призывая то ли надрать ей уши, то ли поиграть в догонялки. Носилась она, несмотря на жирное тело, как не всякий воин, и, конечно же, Лань Ванцзи погнался за ней! Он всего лишь хотел поймать нарушителя и притащить на совет старейшин, но в пятый раз обежав вокруг ближней сосны, пораженно спросил себя: «А что я делаю?» Клякса восторженно пищала и стрекотала, обмахиваясь хвостом на манер веера. Лань Ванцзи почти поймал несносное создание и загнал в угол, тут клякса подскочила, звонко чмокнула его в нос, сорвала с потрясенного юноши лобную ленту и унеслась на шаровой молнии с громким гиканьем!
На деревянных ногах Лань Ванцзи пошел через все Гусу Лань, мысленно прощаясь с жизнью. Страшно представить, что скажет дядя, когда узнает, где и с кем потерял племянник лобную ленту. Ох, лучше сразу утопиться.
Делать этого, впрочем, не пришлось.
Шум несносной кляксы перебудил взрослых, которые столпились напротив Стены правил и тыкали в нее пальцами. Лань Ванцзи ощутил жгучее желание сбежать на другую окраину Поднебесной и не видеть людей лет сто.
Заметив, однако, что не один он остался лобной ленты, он почувствовал огромное облегчение.
— Что здесь происходит?!
К Стене правили спешили заспанные дядя и брат. Когда же Лань Ванцзи приблизился вплотную, то чуть не лишился дара речи.
Ужасным, кривым почерком клякса вывела новое правило.
«Запрещено носить лобные ленты как попало. Причина: могут побить».
Однако и этого ей показалось мало. Клякса еще и написала огромную картину, проступившую на белых камнях: ленты заклинателей Гусу Лань, их честь и гордость, пытались отобрать грубые и невоспитанные воины Цишань Вэнь. Стиль се-и, который Сичэнь однажды в шутку назвал «стилем пьяного мастера». Безупречная, но до чего похабная работа!
Первым пришел к себя дядя. Он был в ярости.
— Немедленно сотрите эту бездарную мазню! Я не потерплю... Ванцзи, мальчик мой, а где же твоя лента?
— Там же, — ответил четвертый шиди Лань Мао, — где и наши. Что это вообще было?
— Мне кажется, я знаю ответ. — Сичэнь указал на левый нижний угол Стены Правил. — Вот подпись.
Иероглифы сложились в слово «Уляо».
— Бессмыслица и убожество.
Так следовало читать это слово.
— Бедствие длится тысячелетие, — брат выглядел не на шутку испуганным, — мы знаем, кто так себя называет.
Так Гусу Лань возвестили о нашествии ерундука.
*
Прошла неделя. Лань Ванцзи потерял покой и сон. Ерундук бесчинствовал.
Ученики Гусу Лань утратили и сдержанность, и всякое почтение к наставникам. Тут и там раздавался веселый смех: это значило, ерундук затеял очередную каверзу, а адепты, вместо того чтобы поймать пакостника, с удовольствием ему потакали.
Да что там потакали: оставляли тайком от дежурных молоко на блюдечке и сладости!
Началось это безобразие с Цзян Ваньиня.
— В Юньмэне, — втолковывал он сидящему рядом с ним молодому господину Не, — есть примета. Погладишь ерундука по животу — всю жизнь горя не знать будешь.
Младший Не хихикнул и прикрылся веером.
— Не больно тебе ерундук дается, Цзян-сюн.
— Однажды дастся. Если на мед с орехами... — увидев Лань Ванцзи, наследник Юньмэн Цзян изменился в лице, — не неси чепухи и открывай учебник.
Младший Не витал где-то в облаках, а вместо того, чтобы слушать дядю, рисовал на полях тетради черные кляксы. На его беду, эти каракули увидел дядя.
— Что это?
— Совершенство, во всем подобное нефриту и яшме, учитель Лань. Вы посмотрите, какие у ерундука ушки, лапки и усики, какой чудный хвост, подобный метелке заклинателя!
Дядя побледнел, переживая оскорбление, а затем громко, на всю ланьши сказал:
— Не Хуайсан, ты нездоров и мелешь вздор! Ступай сейчас же к целителям и попроси поставить тебе иголку под язык.
На губах у младшего Не играла мечтательная улыбка, способная напугать кого угодно.
Лань Ванцзи пробовал бороться с подношениями ерундуку, и строго наказывать нарушителей, но это ужасное создание находило новые способы развлечься, например, протащив на женскую половину весенние картинки и книги о любви юношей. Барышни были в восторге. Наставница девочек ругала кривое и косое построение и неизменно утверждала, что такое в живого человека запихнуть нельзя!
Дядя распорядился сжечь эту мерзость во дворе.
В ту же ночь на стене правил появилось новое изречение и картина в стиле си-у: «Запрещено отбирать у барышень весенние книги и мешать подсматривать за юношами во время купания. Причина: когда и где они еще столько красоты увидят?»
На картине в лесном озере купались красивые юноши, похожие на них с братом. Ленточки и сброшенные одежды лежали рядом.
И подпись «Уляо», проклятая подпись «Уляо».
Лань Ванцзи взял у каменщиков инструмент и отправился стесывать это безобразие. Ему тут же выговорил дядя:
— Ванцзи, ты что же, не бережешь руки? Немедленно слезь!
— А стирать кто будет?
Пришлось приложить немало сил телесных и духовных, чтобы стена вновь стала белой. Дядя же совсем не оценил его усилий:
— Ванцзи, это работа не для.... Ах ты, бездонный омут!
На белоснежной крепостной стене вновь проступила картина с юношами, причем Лань Ванцзи заметил то, чего не видел раньше. Ханьфу юношей валялись нарочито небрежно, как после беспокойного сна.
Или не совсем сна.
Дядя стоял с темно-красным и злым лицом.
— Неслыханное бесстыдство. Я сегодня отправляюсь к твоему отцу и в храм предков!
— Зачем!
— Просить о помощи в изгнании этого гнусного создания! Хотя... ты уж меня прости, Ванцзи, родителей надо уважать, но от наших святых предков толку будет побольше, чем от главы ордена, моего брата и твоего отца!
Везде в Гусу стояли ловушки с зубьями и ядом. Ерундук их с легкостью обходил, в них попадались сплошь старшие наставники.
По совету жены старосты из рыбацкой деревни, Лань Ванцзи напустил на него гуся, стащенного с гусыни. Ерундук и здесь сбежал, а гусь так взбеленился, что укусил дядю за тыл. Эту позорную историю ерундук увековечил на стене правилом и картиной. «Запрещено насильничать гусей. Причина: вы их пасть видели?»
По собственному почину Лань Ванцзи отправился в библиотеку переписывать правила и размышлять над опрометчивостью своего поведения. Десять тысяч раз, не меньше, пока его дух не успокоится.
Пока Лань Ванцзи переписывал правила, не оставляло чувство, что за ним наблюдают. Причем наблюдают бесстыдно и жадно, стараясь выучить наизусть. В последний день в библиотеку залетела испуганно верещащая малиновка. Пришлось ловить глупое создание и отпускать на волю. Вернувшись, Лань Ванцзи с негодованием нашел на столе вместо сборника правил Гусу книжку любовной поэзии, свой портрет с пионовым венком на голове и вусмерть пьяного ерундука.
— Ты... — от возмущения Лань Ванцзи забыл свое обещание не водить бесед с этим наглецом, — да что ты за человек такой и откуда взялся?!
Ерундук громко икнул, потянулся к кисточке и лапками вывел кривой иероглиф «мужчина»...
— «Человек как человек. То есть, ерундук. Гэгэ, как думаешь, а снятся ли ерундукам люди?»
Немного подумав, приписал еще более корявое:
— «А где живу я — да на бороде твоего дяди. Скажи, тебе понравился портрет? Ты такой хорошенький, что влюбиться можно».
Дожили. Его домогается ерундук. Стыд и позорище, как дальше жить, и главное, зачем?! Рука Лань Ванцзи потянулась за мухобойкой.
— Не твори бесчинства!
Но вместо грозного и сурового получилось умоляюще. Ерундук посмотрел на него, хрюкнул, упал на спину и задрыгал в воздухе короткими лапками. Лань Ванцзи почувствовал себя беззащитным и уязвленным.
— Ты зачем наши лобные ленты украл?
Отсмеявшись, ерундук вновь взялся за кисть.
— «Просто так. Ради бессмыслицы и ерунды, они же такие красивые».
Если это создание овладело грамотой и письмом, значит, оно не совсем пропащее. И вообще, может, оно такой же брат на тропе самосовершенствования, как другие люди. Значит, до него можно достучаться.
— Верни. Немедленно.
— «Зачем? Я сплел из них сеть для ловли бабочек. Если хочешь, приходи через два дня на горный луг».
— Верни.
— «А ты поцелуй», — написал ерундук, хрюкнул, скатился со стола и уполз, отклячив зад.
Вслед ему полетела тушечница.
Лань Ванцзи не знал, что делать. Он очень хотел вернуть свою лобную ленту (и ленты еще сотни заклинателей), но целоваться с ерундуком?! С этим противным толстым воришкой и возмутителем спокойствия? А главное, ни брат, ни дядя, никто в целом свете не мог дать Лань Ванцзи дельного совета. Но правила не запрещали целоваться с ерундуком! И вообще, вовсе он не собирается заниматься такими неестественными вещами, а только сделает вид и пойдет на военную хитрость!
Через два дня несносное создание разбило планы Лань Ванцзи. Наперевес с сачком, сплетенных из орденских лент, с хрюканьем и подвыванием ерундук носился за демоническими бабочками. Бабочки не знали, куда от этого чудовища деваться. Лань Ванцзи жевал локву и ставил ловушку. Набегавшись и не поймав ни одной, ерундук возлег под раскидистой ивой, принялся пускать в небо из мыльные пузыри и забавляться с лобной лентой Лань Ванцзи, да так, что хоть плачь.
Помнится, кому-то из их с Сичэнем прославленных предков пришлось после состязания лучников жениться на лягушке.
Но связываться с ерундуком? Лань Ванцзи быстро, но не теряя спокойствия подошел к зверьку.
— Отдай ленту.
— «Поцелуй», — вывел правой передней лапой в воздухе ерундук, но безнадежно запутался в ленте и теперь лежал сердито сопящий и связанный.
Лань Ванцзи взял его за шкирку и прежде чем сунуть в цянькун, не преминул прочитать мораль:
— Не рой другому яму.
Ерундук попытался вырваться и брыкался. Лента держала крепко.
Домой он возвращался со сладчайшим чувством выполненного долга, представляя, что сделает с ерундуком. Наглеца следовало проучить раз и навсегда, например, обрив его и заставив переписывать труды Кун-цзы. Или что-нибудь еще.
По дороге Лань Ванцзи столкнулся с братом.
— Ты чем-то доволен?
Гордиться собой не полагалось, но Лань Ванцзи не мог сдержать довольства:
— Я поймал ерундука.
— Вот как? Покажи.
Лань Ванцзи потянулся к мешочку цянькун, потянул за завязки и с негодованием увидел прогрызенное дно. Черный негодяй сбежал, оставив после себя только сачок и красную ленту. Сичэнь только что в голос не смеялся.
— Ванцзи, кажется, тебя провели. Какой, однако, мастер Уляо затейник!
— Не смешно.
— Не сопи, не то станешь похож на ерундука.
День величайшей победы Лань Ванцзи обернулся его же позором. Казалось, даже жирные карпы в пруду осуждают его наивность. Ночью на стене появилось еще одно правило: «Запрещено связывать ерундуков лобной лентой, если сам ерундук не просит». На этот раз гнусная черная морда изобразила связанного себя в развратной позе, с кокетливым взглядом и подведенными губами. Окончательно добили голые ерундучьи лапы без туфель, что, конечно же, было тем еще безобразием. Лань Ванцзи решил драться до последней капли крови.
Или он, или ерундук.
*
Прежде чем ловить эту пакость дальше, следовало хорошенько разузнать все о ерундуках.
Лань Ванцзи отправился в библиотеку, но ничего, путного не нашел. Говорилось, что ерундуков привез в подарок Ян Гуйфэй влюбленный в нее посол западных варваров. Эти-то ерундуки и спасли распутную женщину от справедливой петли, подменив ее тряпичной куклой и увезя неведомо куда. Нашелся и сборник изречений, который мало что прояснил. Одно из них гласило: «Истинный ерундук подобен красавице. Взглянет один раз — ему сдастся город, два — опрокинет царство».
Новые правила все появлялись и появлялись. Дядя воевал с ними щелоком, но у него ничего не выходило. Когда же на стене проступили буквы: «Учителю Ланю запрещено изображать умирающего лебедя над сочинениями младших адептов. Причина: у него аскеза, а у меня лапки».
Первый раз на памяти Лань Ванцзи несгибаемый дяля расплакался и пригрозил уйти в затвор!
Еще бы: ерундук изобразил его в виде бородатой небесной танцовщицы в полупрозрачных одеждах и с радужными крылышками.
Положение спас брат.
— Портреты, написанные мастером Уляо, — тщетно Сичэнь пытался спрятать улыбку, — хороши и радуют взор. Но вот пейзажи у него скучные и совсем не живые. Разве это вода? Разве это лес? Разве это горы! Мастеру Уляо бы поучиться у хорошего наставника.
Дядя сразу перестал плакать.
— Сичэнь, ты что делаешь?!
— Спасаю репутацию Гусу Лань и вкладываюсь в наше будущее, дядя.
Говоря иначе, брат пытался взяться несносного ерундука на слабость и бросить ему вызов.
Ерундук вызов принял. На следующее утро на крепостной стене в лучах восходящего солнца в обнимку с кисточкой посапывал ерундук, а на белых камнях... То есть, теперь уже не белых, проступил дивной красоты и сложности пейзаж, изображавший осенние горы, реку с высоты птичьего полета и ерундука на сосне. Дядя не пытался скрыть досаду:
— Заботишься? О нашей репутации? Сичэнь, мне стыдно за тебя.
Брат ничуть не смутился, наоборот, глядел на оставшиеся чистыми участки стены как-то даже мечтательно.
— Дядя, если орден Цишань Вэнь совсем забудет стыд, и сравняет Облачные глубины с землей, то мы быстро восстановим былое величие, если станем водить к крепостной стене гостей, любящих искусство. Столько картин, написанных ерундуком, не найдешь во всей Поднебесной.
Дядя яростно кусал губы, а до Лань Ванцзи дошло.
— Не можешь прекратить безобразие...
— Возглавь его.
— Но что люди скажут, когда это все увидят?
— Дядя, гости узнают ровно то, что хозяева сочтут нужным им сообщить.
Младшие адепты восхищенно глазели на стену и перешептывались. При словах: «А может, объявить ерундука достоянием Гусу Лань, он такой милый», терпение дяди иссякло:
— Взять его!
Юношам и барышням ничего не осталось, как броситься в атаку. Ерундук тут же пробудился, наподдал сильными задними ногами тем, кто шел в первых рядах, подскочил, исполнил боевой танец «Полет шмеля», взобрался на Стену Правил и возложил на них кучерявый хвост, а после повернул голову и показал дяде язык!
— Самоубийца, — бурчал под нос Цзян Ваньинь, прикладывая к фонарю под глазом холодное, — вот что ты притащился в Гусу? Шел бы ты к нам в Юньмэн! Знаешь, как у нас готовят хорошо, а здесь одна трава!
— Цзян-сюн, в Юньмэне, — голос младшего Не полнился почтением и ужасом, — твоя матушка. Она не любит ерундуков!
Ерундук весело застрекотал, бросил Цзян Ваньиню и Лань Ванцзи по цветку пиона и сбежал. На Стене Правил остался отпечаток его хвоста.
В обед случилось невиданное чудо: дядя заплутал в трех соснах и нашелся лишь к вечеру, но самое главное, когда принесли похлебку, все чуть в обморок не упали от восторга, так соблазнительно пах бульон.
— Настоящим мясом, — Цзян Ваньинь с предвкушением смотрел на свою тарелку, — почти как у моей сестры! Как это у ваших поваров получилось добиться? Да это же корень лотоса! Ай да ерундук!
В тот день адепты Гусу Лань и приглашенные ученики первый раз за много лет попросили добавки. Сам Лань Ванцзи из любопытства попробовал и остался скорее доволен. На его вкус, суп вышел несколько островат, а в сравнению с травами отвар на мясе получился насыщеннее и тяжелее. Зато у него сразу прибавилось сил и ясности в голове.
Остальные ученики повеселели и в нарушение всех правил принялись оживленно переговариваться.
Движимый самыми черными подозрениями, Лань Ванцзи пошел на кухню, где нашел спящих поваров и остатки мясной накипи. Но где же суповая кость? Он перевернул кухню и припасы вверх дном, но ничего не нашел.
Зато нашел дядя. Вечером, освободившись от морока и выбранив ерундука, дядя пошел к себе, но вскоре из его домика раздался гневный вопль. Лань Ванцзи поспешил на зов.
В постели дяди лежала большая кость а на подушке, в горшочке, упругий и странный студень.
Дядя бранился на чем свет стоит. Ритуалы изгнания злых духов не помогали.
Сжечь проклятый портрет не поднималась рука: очень уж хорошо Лань Ванцзи на нем получился, и это несмотря на венок из пионов. Лань Ванцзи на нем и нравился, и не нравился сам себе. Проклятый ерундук верно передал его серьезность и сосредоточенность, и благопристойную позу, но зачем же было так задирать рукав ханьфу, обнажая кисти рук!
Если нельзя поймать это несчастье в капкан и ловушку, то не подманить ли на... сладости? Как там говорил Цзян Ваньинь: мед и орехи?
На следующий день рядом с кухней поставили часовых, но ерундук и их обвел вокруг пальца, притащив из Цайи не только сладости, но и вино вместо воды. Лань Ванцзи так крепко задумался, что не сразу сообразил, что пьет. Дальнейшего он не помнил до самого своего пробуждения посреди ночи в постели раздетым, но не голым. На правой руке красовалась повязанная бантиком ленточка, на губах — следы киноварной краски.
На стене появилось новое правило: «Запрещена беспробудная трезвость. Причина: потом не добудишься».
Утром все Гусу Лань маялось от похмелья, но зато уединение покинул отец! Уже за это следовало сказать ерундуку спасибо.
— Это, конечно, — Цинхэн-цзюнь протянул дяде травяной отвар, — безобразие. Как только я изловлю это создание, то немедленно вернусь к покаянию....
— Ну уж нет, — без всякого почтения перебил отца дядя, — в затвор теперь пойду я! А ты, старший брат, возьми-ка на себя ответственность и хоть раз в жизни позаботься о собственных детях.
Проклятый ерундук довел дядю до того, что тот начал говорить напрямую, забыв о сыновьей и братской почтительности. Отец такого не ожидал.
— Брат, ты болен...
— Я вполне здоров! Больше того, я готов признать это несносное существо сыном: у этой жирной туши за две недели вышло то, чего я не мог добиться почти двадцать лет! Да я ему табличку в храме предков поставлю и в жены красавицу в красном паланкине подберу!
Сказав это, с величайшим достоинством дядя удалился в затвор. Отец деликатно кашлянул:
— Учительская должность весьма способствует порче характера. Лань Цзинь, ты ведь поэтому Цижэню отказала?
Наставница девочек, которую по случаю возвращения главы позвали с женской половины, только фыркнула:
— Я, Цинхэн-цзюн, отказала твоему брату потому, что, когда дело доходит до любви, мужчины старшей ветви нашего ордена ведут себя подобно ослам и буйволам: упираются рогами в ближайший дуб, лягаются и ничего не хотят слышать! Да лучше уж за ерундука выйти и с черепахой сожительствовать, чем с вами предкам кланяться!
Ничуть не заботясь о репутации главы ордена, госпожа Лань Цзинь отправилась на урок, свистом подзывая ерундука:
— Пойдешь ко мне жить, будет младшим учитель и нянька, пока я тетрадки проверяю!
Кусты с сомнением зашуршали. Лань Ванцзи отправился по душу Не Хуайсана.
— Говори.
Глаза у младшего Не так и бегали.
— Что говори?
— Кто такие ерундуки, и где они обитают?
— Порождения хаоса из Белого Города!
— Откуда?
И Не Хуйасан, заламывая руки и причитая о своей горькой судьбе, начал рассказывать о том, как был в незапамятные времена на дальнем западе в тайной долине прекрасный белый город, в котором жили не знавшие горя и болезни люди, умевшие быть счастливыми и веселиться, а правил ими мудрый владыка.
Но пришли захватчики и возжелали они заполучить бессмертную красоту и перебить всех жителей города, и двинули тьму тьмущую войска.
Опечалился владыка, ибо любил он свое создание любовью отца, и побил множество посуды, и чуть не снес голову половине советников и племяннику, но успокоившись, сказал такие слова:
— А не желаю я говорить с этим завистником и неумехой. Ишь чего захотел! Но и город свой на разграбление я не оставлю. Поэтому мы сегодня же переезжаем.
После этих слов свернул мудрый владыка свой город в клубочек, которым играют храмовые котята, а сам превратился в ерундука и был таков. И ничего не нашли захватчики, только голый холм в оставленной долине.
— Это правда?
— Конечно, нет! Это я придумал, потому что очень уж история про Ян Гуйфэй похабная! На самом деле все было не так! Ведь всем известно, что ерундук заводится там, где слишком много порядка и почти не осталось места жизни. Эх, ну почему ерундук не пришел в Цинхэ, у нас наоборот слишком много жизни и мало порядка...
Слушать такое было обидно, а потому младший Не отправился рисовать картинки к книжкам о благонравии и добродетели, а не цветочки и птичек.
Дни проходили за днями.
К ерундуку постепенно привыкли. То есть, на него по-прежнему охотились, пытались изловить и поймать, но уже как-то лениво, ученики и взрослые заклинатели будто соревновались друг с другом, придумывая новые способы ловли этого ужаса. Ерундук с блеском обходил их все! Единственным существом, которое могло напугать его до неприличного визга, была добрейшая собака Цзинь Цзысюаня, которая потом долго плакала и жаловалось на колючки в носу.
А ведь она всего лишь хотела дружить и играть! Лань Ванцзи притащил несчастной псине косточек от мясника, и она вообразила, что теперь они друзья, и не стеснялась вымогать угощения при каждом удобном случае.
Что и говорить, Лань Ванцзи забыл, когда спокойно спал и не вздрагивал в ночной тиши.
Ерундук больше не показывался ему на глаза, а картины его становились затейливее и затейливее, а новые правила — все дурнее.
«Запрещено доводить мышей в пустом зернохранилище. Причина: мышь повесится». «Запрещено читать плохие стихи под Луной. Причина: можно вызвать демона порядка и учителя Ланя».
И так везде и во всем.
Отношение Лань Ванцзи к этому варвару, впрочем, изменилось после одного случая. Ученики Гусу Лань ловили на озере Билин гулей и чуть не попали в бездонный омут. Все успели взлететь, а вот Су Шэ — мальчик из Ланьлина — зазевался и едва не утонул, не спаси его ерундук на какой-то летающей жаровне. Под пораженными взглядами юношей и торговок ерундук дотащил Су Шэ до берега, попрыгал у него на груди, приводя в чувство, отвесил пару несильных пощечин и с радостным стрекотанием унесся в закат.
— Су-сюн, — Цзян Ваньинь только что не ухохатывался, — теперь вам жечь до конца жизни благовония в честь этого ерундука.
— И буду, и что! Да этот ерундук получше многих людей будет, только скакать по моим бедрам... то есть ребрам, ребрам, конечно, было не обязательно.
Что на уме — то на языке. Да как не стыдно о таком думать!
— Су Шэ, вы перегрелись.
— Попрошу, второй молодой господин Лань! Я всего лишь нахватался воды.
— Берегите головы.
Весь день после этого у Лань Ванцзи было плохое настроение. То есть, он уважал ерундука за спасение чужой жизни и был благодарен за то, что отец покинул затвор, но можно же поприличнее себя вести? Окончательно добил его кулек с локвой на окне в цзиньши и следы цепких черных лапок.
Локва оказалась вкуснейшей. Лань Ванцзи отнес несколько плодов брату, честно признавшись себе по дороге, что ему не о чем говорить с отцом, который чем дальше, тем больше казался далеким, как звезда. Отца такое полное почтительности отношение устраивало. Зато дядю Лань Ванцзи с неожиданно для себя навещал с удовольствием, и выполнял его маленькие задания.
— Мне кажется, — локве дядя тоже обрадовался, хотя и не любил сладкое, — с Сичэнем что-то происходит.
— Брат ведет себя как обычно.
— Я же не сказал, что это плохое. Понаблюдай, Ванцзи.
С тех самым пор черное чудище выпасывало молодых заклинателей Гусу Лань на ночных охотах, то и дело приходя на помощь. Барышни его обожали и даже сшили красивую лобную ленточку, которая казалась Лань Ванцзи слишком уж вычурной. И вообще, недопустимо так тискать живое существо, а после делать вид, что «Ванцзи-сюн, мы тут ерундука гоняем, помогите нам пожалуйста».
Ерундук лежал на окне и блаженно икал, пожирая перебродившие яблоки. Лань Ванцзи усаживал барышень за вышивку и пытался изловить ерундука, который обнаглел настолько, что чуть ли не лез ему на плечо. Каверзы и проделки его стали гораздо изобретательнее, но будто бы тише.
Через три месяца на крепостной стене не осталось живого места, и тогда же Лань Ванцзи нашел ответ на загадку дяди.
В час собаки, перед отходом ко сну, он увидев, как в домике брата слишком ярко горит свет, хотя обычно в это время Сичэнь уже задувал лампу и жаровню. Накинув на плечи мантию, Лань Ванцзи поспешил разобраться.
Он не хотел ничего плохого, лишь убедиться, что с братом все в порядке.
Дверь была не заперта.
Лань Ванцзи ожидал увидеть что угодно, но не это!
Дорогой и уважаемый старший брат, которого Лань Ванцзи любил и почитал, вместе с ерундуком на полу личных покоев Сичэня занимались вещами вовсе непотребными.
Они ползали среди бумаг, рисунков и чертежей и что-то горячо обсуждали. Вернее, говорил брат, а ерундук выводил кисточкой свои кривули. Речь, как понял Лань Ванцзи, шла о стенах Нечестивой Юдоли.
— Вы хорошо потрудились, мастер Уляо, но у нас не осталось ни единой свободной стены.
— «Построим новые, — вывел ерундук, — это безобразие, когда в мире слишком много чистых и белых стен. За ними вечно творится неимоверная гадость».
Нет, Сичэнь бы никогда! Он сроду не проявлял ни двоедушия, ни лицемерия, а уж вступить в сговор с ерундуком и... парочку этих отвратительных картин Лань Ванцзи ведь видел на стене!
— Мастер Уляо, я весьма благодарен вам за участие в делах моей семьи и воспитание в нашей молодежи духа заботы о младших и товарищества, но слово чести, я не хочу остаться сиротой. Батюшка пьет уксус, дядя — в отчаянии. И кто в этом виноват?
Ерундук пригорюнился, опустил уши и написал: «Твой отец и дядя — безнадежно скучные люди».
— Но это их дом. Мастер Уляо, есть ведь и другие стены... О, Ванцзи наконец пришел. Заходи.
— Вы чем занимаетесь?
Лань Ванцзи постарался, чтобы речь его звучала сурово и грозно, но против воли в нем поднял голову обиженный шестилетка, которого опять не позвали играть. Сичэнь же ничуть не чувствовал вины:
— Отменной ерундой, братец. Мастер Уляо — превосходный собеседник!
— А пишет, как курица лапой.
— Ну-ну, никто не совершенен.
Ерундук прокашлялся и вывел на бумаге мстительное.
— «А ты пьешь уксус, второй братец Лань».
— Завтра мастер Уляо нас покинет и отправится в Цинхэ с моим поручительством. Мастер Уляо, глава ордена — мой добрый друг, только он человек вспыльчивый и скорый на расправу. Когда будете расписывать стены Нечистивой Юдоли — уподобьте вашу живопись музыке.
«Не можешь прекратить — возглавь», — вспомнил Лань Ванцзи слова брата. Уши припекало, перед глазами мелькали красные искры.
Старший брат не только сговорился с ерундуком, он еще и выгоды из этого бедствия извлек. И немалую, и наверняка чему-то научился у этой наглой черной кляксы! Клякса сидела с гордым видом и подпиливала себе когти под новенькие чехлы из серебра и нефрита.
— Рисовать на стенах — против правил. Привечать ерундука — против правил. Лгать против правил.
Брат рассмеялся.
— Ванцзи, не дуйся. И перечитай наши правила, там нет ни слова ни о рисовании на крепостных стенах, ни о ерундуках. Скажи, кому же я лгал? А мастер Уляо пытался с тобой подружиться...
Неважно. Кроме письменных правил на стене есть еще и честь, и совесть, и здравый смысл!
— Он доставил мне множество неприятностей.
— И не лучше ли вам попрощаться до следующей встречи? Я вас оставлю, говорят в холодном источнике видели зародыш короля карпов. Это нехорошо.
Лань Ванцзи тут же вспомнил, что с месяц назад во время омовения почувствовал на себе слишком пристальный взгляд. Когда брат ушел, он грозно спросил ерундука:
— Ты посматривал за мной?
Ерундук закряхтел, заохал и вытащил на свет картину, изображавшую Лань Ванцзи со спины в водах холодного источника.
Нет. Это уже наглость.
— Чем ты объяснишь свое поведение?
Не испытывая ни тени раскаяния, ерундук показал ему ярко-красный язык и вывел небрежное:
— «Ты красивый. И ты мне очень нравишься».
Да у последней хули-цзин больше целомудрия и стыда! Да к Лань Ванцзи никто сроду так нагло не приставал! Особенно очумевшие ерундуки!
Исключительно из желания уесть это несносное чудовище Лань Ванцзи вывел на бумаге: «Благородный муж нравом своими подобен холодной рыбе из дворца царя-дракона: ничто и никто не поколеблет его спокойствия».
Но у ерундука точно был язык без костей: «Ах, до чего хороша холодная рыба под острым соусом и с «Улыбкой императора!» Не хочешь почесать мне пузико на удачу? Но нет — так нет».
Выведя эти слова, ерундук прижал лапку ко рту, помахал ей, ударился о землю и был таков. Лань Ванцзи почувствовал себя обманутым и не разговаривал со старшим братом целых две недели. Как и отец с дядей, когда Цинхэн-цзюнь вновь заговорил об уединенной медитации.
— Нет уж, брат! Я за тебя сколько лет трудился?
— Я это очень ценю, но...
— Но я учитель! Я ничего не хочу решать, особенно в этой вашей политике! Я хочу страдать над сочинениями своих дурней, а не думать о том, что Цишань Вэнь скоро придет сюда и установит свои порядки! Хоть раз в жизни поработай главой великого ордена и не бегай от ответственности. Мальчики мои, вы ничего этого не слышали!
В Гусу Лань воцарились мир и тишина, и только Цзян Ваньинь сокрушался, что ему не удалось погладить ерундука и заручиться удачей на сто лет вперед, и теперь ему стыдно домой возвращаться, как последнему дураку.
Вернулся из затвора, точнее, спалил его ко всем гуям дядя, а произошедшее стало казаться диковинным сном. О том, что ерундук бесчинствовал на самом деле напоминали лишь картины на крепостной стене, и их был не в силах смыть ни дождь, ни могущественные чары.
Замолк смех, и только свист ветра и плеск воды разносились ночью над Облачными Глубинами, а Лань Ванцзи видел во снах наглый красный язык.
*
С ерундуком он столкнулся через год на состязаниях лучников, когда это несносное создание уперло лапки в боки, покусало Вэнь Чао и долго утешало огорченного Вэнь Цюньлиня, распуская перед ним хвост, как будто Лань Ванцзи сюда на гуцине играть приехал. Людям Цишань Вэнь это не понравилось. Ерундука попытались истребить, но этот четырежды негодяй умирать не собирался и, прежде чем сбежать, поколотил всех, кто под руку подвернулся. А к нему даже целоваться не полез! Это не мастер Уляо, это мастер Повеса! Нашел себе молодую госпожу в беде!
Первенство в соревнованиях по стрельбе взял Сичэнь, но героем дня, несомненно, был ерундук, в которого полетели и цветы, и пара расписных вееров, и даже девичьи ленты.
— Опять он от меня ускользнул, — печалился Цзян Ваньинь, — да что же ты будешь делать, у нас в Пристани Лотоса нет крепостных стен!
Лань Ванцзи поправил свою лобную ленту, которая, пакость такая, чуть не развязалась и не убежала вместе с ветром.
— От ерундуков, — строго сказал он Цзян Ваньиню, — одна печаль, позор и огорчение. Сказано мудрыми: «Правители тиранствуют, подданные бунтуют, сыновья бесчинствуют».
— Ерундуки не при чем, — дополнил брат, тонко улыбнувшись, — но не перестают удивляться.
— Тебе смешно, — проскрипел дядя поздно вечером, — а я боюсь, как бы нам вскоре не пришлось плакать.
С Лань Ванцзи творилось что-то не то. Сначала он грешил на лисье наваждение или проклятье, но стоило увидеть ерундука, и сомнения развеялись, как дым.
Сегодня это несносное создание застенчиво улыбалось и приволокло вкуснейших персиков. И на ручки лезло, куда же без этого!
— У тебя совесть есть?
Ерундук покачал головой и молитвенно сложил лапки.
— Как тебя не выгнали из Цинхэ Не?
Потому что нет на свете человека более великодушного и более вспыльчивого, чем Не Минцзюэ. Он бы точно не стал терпеть творимые вредной кляксой безобразие! Ерундук хихикнул и запросил кисточку.
— «А я ему голых феечек рисовал. И тренировки устраивал».
Лань Ванцзи ведь это представил: картинки с голыми женщинами и то, как великий и могучий Не Минцзюэ, обливаясь потом, бежит за беззаботным и жирненьким ерундуком. Или ерундука посреди цветущих слив, пьющего вино под луной.
— На стенах Нечистивой Юдоли?
Тяжко вздохнув, ерундук постучал Лань Ванцзи по голове:
— «С ума сошел, на бумаге, конечно! Гэгэ, а гэгэ, а тебе совсем не нравится бегать за мной?»
— Не нравится. Ты что сегодня на соревнованиях лучников устроил?
— «Заступился за красивого и доброго юношу, которого притесняют в собственном доме. Гэгэ, гэгэ, я ведь думал, что я очень нравлюсь, но ты этого сте...»
Решив, что больше не станет терпеть чужого бесстыдства, Лань Ванцзи схватил вдохновенно строчащего ерундука за шкирку и пять раз отшлепал. Ерундук верещал, плакал и вырывался. Лань Ванцзи был неумолим, но укушенного пальца не ожидал.
Ерундук вздыбил шерсть, и прежде чем уйти, вывел на стене огненными буквами:
— «Ты противный и гадкий. Я не разрешал себя шлепать!»
Оставшись один, Лань Ванцзи сполз по стеночке. Руку жгло и пекло, и вовсе не от укуса. Призрак догадки то и дело мелькал перед глазами, и приходилось прилагать нешуточные усилия, чтобы его не видеть.
Вовсе Лань Ванцзи не хотел признаваться, что ему нравятся ерундуки в том самом смысле! Что говорить отцу, Сичэню? А дяде?! Он же этого не переживет!
Нет, Лань Ванцзи просто выше всех этих нелепостей, подглядываний и шушуканья, он слишком хорошо воспитан. Тем более, что такого таинственного в том, как купается ерундук, или складывает лапы, умываясь на манер кошки. Ничегошеньки любопытного. И как можно думать о ерундуках, когда не сегодня-завтра начнется война, очень уж Вэнь Жоханю не понравилось, что отец вышел из затвора не исхудавшим стариком, а полным сил воином...
Оглушенный этими мыслями Лань Ванцзи вышел погулять, и, само собой, натолкнулся в глухой ночи на младшего Не, показывающего Цзян Ваньиню веера с ерундучьей росписью.
— Иногда, Цзян-сюн, ерундуки воруют себе человеческих детей.
— Воруют?
— Или забирают на воспитание сирот, особенно если ерундукам полюбились их родители. Тогда они обучают человеческих детей своей магии, и если такой ерундук захочет, то он может превратиться в человека.
— А ты откуда знаешь?
— Кормилица рассказывала, когда матушка и старший брат не слышали.
Ну кто еще будет собирать истории про ерундуков? Только Не Хуайсан.
Лань Ванцзи вернулся в Гусу Лань и принялся тренироваться вчетверо усерднее. Он вставал первым и ложился последним, а когда не упражнялся с мечом, ходил на ночную охоту или гонял нарушителей, то сидел за инструментом.
На самом деле во всем виновата был не только проклятая черная клякса, чьи обиженные глаза мешали уснуть, но и, стыдно признаться, нежелание разговаривать с отцом. Цинхэн-цзюнь безукоризненно выполнял обязанности и главы секты, и отца, но вел себя так, словно не затворялся на два десятка лет. И Лань Ванцзи злился на это, и пытался быть безупречно вежлив, и чувствовал себя неблагодарным сыном, но ничего поделать с собой не мог. Поэтому и мучил гуцинь, доверяя обуревавшие его чувства, ведь чем дальше, тем больше казалось, что отец попросту бросил их с братом.
Хотя, разумеется, все было не так, все было даже близко не так, и иного способа сохранить лицо для человека, взявшего в жену убийцу собственного учителя, не существовало. И Лань Ванцзи вместо того, чтобы вести себя как взрослый человек и благородный муж, боролся с искушением бросить в лицо холодное: «Это ты нас бросил».
Однажды он вложил в игру так много гнева, что струны лопнули и разрезали давно загрубевшие пальцы. Дядя помог привести руки в порядок.
— Бережнее, Ванцзи, а то у меня чувство такое, что ты хочешь проломить кому-то череп.
— Я виноват.
На окне цзиньши Лань Ванцзи нашел следы цепких лапок и новенькие шелковые струны.
Той ночью ему приснился белый город с множеством фонтанов и очень красивый босоногий юноша, который тащил Лань Ванцзи танцевать и громко смеялся, счастливый и свободный.
— Я даже так тебе не нравлюсь, гэгэ? Ох, ну что с вами, заклинателями из Гусу, делать....
Просыпаться не хотелось.
Потому что через полгода его ждала смерть отца, спешное бегство Сичэня, сломанная нога — Лань Ванцзи отказался кланяться убийце Цинхэн-цзюна — и сожжение родного дома. Дядя сделал это, чтобы спасти ему жизнь. И приказ явиться на перевоспитание в Цишань Вэнь.
— Ради всего святого, — просил его дядя, — Ванцзи, веди себя благоразумно. Не твори ерунды.
— Ерундуки бы такого не допустили.
Дядя порывался сказать что-то еще, но быстро овладел собой. Лань Цижэнь сроду не позволял себе творить глупости. Слишком хорошо знал, как дорого они обходятся его семье.
Лагерь в Цишань Вэнь запомнился бы как череда бессмысленного мучительства и попыток его задеть, если бы...
Если бы не ерундук.
Который с самого первого дня не давал покоя Вэнь Чао и его прихлебателям. Юноши и девушки быстро воспряли духом и с упоением включились в игру. Ерундук незримо оберегал их на ночных охотах, когда у них не было ни мечей, ни луков, и эта забота поддерживала и окрыляла, и не давала терпеть безобразное отношение к другим.
Слово за слово, Лань Ванцзи оказался среди зачинщиков самого настоящего бунта. Вместе с Цзинь Цзысюанем он заступился за барышню Ло Цинъян, вместе с ним же и получил все шишки. Вэнь Чао собрался скормить их черепахе-губительнице.
Чего младший сын Вэнь Жоханя не ждал, так этого оплеух от ерундука, который показал, что истинный воин даже чайником дерется превосходно. Это дало возможность остальным бежать.
А Лань Ванцзи не успел. Нога его ни что не годилась, у него начался жар, и он решил не быть обузой остальным. Цзинь Цзысюань обещал вернуться за ним. Лань Ванцзи понимал, что либо это ложь, либо молодой господин Цзинь найдет обглоданный скелет, а крысами объеденный или черепахой, неважно.
С ним остался только ерундук, всем своим видом от чернильного носа до кучерявого хвоста выражавший сочувствие.
Смотреть на это было невыносимо.
Прежде чем провалиться в марево горячки, Лань Ванцзи успел подумать одно: «Какого черта».
Он в жизни никого не целовал. И вообще, Лань Ванцзи жаба давила умереть девственником. Мысли эти ужаснули бы и брата, и отца, и дядю, но... они были далеко. А Лань Ванцзи остался один на один с сознанием того, что скоро окажется перед судом предков.
Это придало ему невиданные силы, тем более, что ерундук, несносное создание, натаскал откуда-то гору тряпок, жестами упрашивал прилечь, и смотрел влажными черными глазами и тяжко вздыхал. Обиды между ними оказались забыты.
Лань Ванцзи сграбастал ошалевшего и упирающегося ерундука в объятия, звонко поцеловал... ответили ему теплые человеческие губы.
— Ты сдурел кусаться как собака?!
На Лань Ванцзи круглыми глазами пялился тот самый юноша из сна, и не то чтобы он торопился сбежать, наоборот, сам полез целоваться и распускать руки. Теперь и умереть было не страшно.
Проснулся Лань Ванцзи от того, что лежал на чьих-то коленях и от прикосновений к затекшей шее.
— У меня есть предложение, — прозвучал в его ушах веселый голос, — давай прикончим эту тварь и продолжим?
— Сколько я проспал?
— Три дня, гэгэ, три дня. Ногу я тебе подлатал, но и ты напугал меня изрядно. Знаешь что, давай я тебя плохому научу? Например, творить ерунду?
Глядя в смешливые серые глаза, Лань Ванцзи понял, что совсем не против продолжить. И вообще, глупо отказываться от того, что само плывет тебе в руки!
Черепаху, правда, забивать пришлось с помощью палок и смертельной струны, но зато потом они выплыли наружу, к ветру и свежему воздуху. Ерундук оказался отличным товарищем и если бы столько не болтал, то цены бы ему не было.
— Куда ты хочешь идти?
Сердце Лань Ванцзи наполняла тихая благодарность и дурацкая обида на оборотня, который столько времени морочил ему голову.
— Домой.
— А где твой дом?
— Там, где творится полнейшая ерунда! В лучшее место в мире.
Невыносимый человек. То есть ерундук.
— Как тебя зовут? — Строго спросил Лань Ванцзи.
В конце концов, верх невежливости не знать имени человека, с которым ты целовался, а до этого отшлепал. То есть ерундука, который задорно хохотал, не пытаясь даже прикрыть рта.
— Мастер Уляо тебя не устраивает?
— Это имя для Стены Правил.
— Гэгэ, а догадайся сам.
— Мгм. Не неси ерунды.
— А что же делать настоящему ерундуку? Ну, хорошо. В моем имени есть призраки и дети, а дальше думай. За каждую неудавшуюся попытку — поцелуй!
— Бесстыдник.
— Мне просто понравилось с тобой целоваться! Эх, я тебя почти два года уговаривал, а ты, гэгэ, кочевряжился и нос воротил, и только угроза сме...
Лань Ванцзи заткнул ерундуку рот лучшим способом из возможных, и так до тех пор, пока у обоих не начали подкашиваться колени. Лань Ванцзи называл имена, ерундук не признавался. Зато он уговорил ерундука отправиться в Гусу Лань. Все лучше, чем болтаться по осенним лесам и брести неведомо куда.
Еще через четыре дня на лесной поляне (уходить приходилось кружными путями), встретили уходившего от погони Сичэня. Человеческому обличию ерундука он совсем не удивился.
— Плохо дело. Вам лучше уйти, я задержу их. Возьми книги, Ванцзи. А ты, мастер Уляо, не ерунди и позаботься о моем брате.
Воля старшего брата была законом, только ерундуку и самому Лань Ванцзи она не нравилась. Он не хотел становится главой клана и превращаться в помесь бревна с посмешищем.
Вэни подходили все ближе. Их голоса слушались чуть ли не в двадцати шагах.
— Знаешь-ка что, — ерундук постучал себя по лбу, порицая Сичэня за отчаяние, — так дела не делаются. Не путай глупость с отборной ерундой!
Он достал из рукава белый шарик и разломил его на две половинки.
— Ну-ка, полезайте-ка оба! Да-да!
Лань Ванцзи отчаянно не хотел терять брата и вцепился в его посеревший рукав.
— Другого выхода нет.
Сичэнь, о счастье, не стал упираться и полез внутрь, Лань Ванцзи — за ним. Ерундук захлопнул крышку и спрятал шар в рукав. И вовремя!
Отряд Вэней вместе с Сжигающим Ядра окружил его со всех сторон.
— Ты кто такой будешь?
— Мастер Уляо, отставной козы барабанщик, пьянь, бабник, музыкант, художник, обрезанный рукав, и просто хороший человек, а вы кто такие?
От такой дерзости Вэни утратили дар речи. Лань Ванцзи устроился в шаре, который внутри не только был уютен и чисто прибран, но и походил на цзиньши. Происходящее с наружи они оба отлично слышали.
— Глаза разуй, нелепое создание! Ты чем здесь занимаешься?
— Как чем? Полной ерундой. Уже и в кустики нельзя сходить, чтобы тебя не обвинили в заговоре или гуй ведает в чем!
— Проваливай, олух. Стойте. Обыщите его!
Лань Ванцзи было решил, что их с братом песенка спета, но у ерундука ни в рукавах, ни в карманах ничего не нашли. Вэни злились и только что зубами не скрипели.
— А не видел ли ты молодого господина в белых одеждах?
Ерундук расхохотался.
— Как не видел! Не только видел, но и щупал, только вам, пустобрехи, ничего не светит!
Послышался треск ломающихся веток: это ерундук оборотился обратно, и по своему обыкновению, сбежал, загребая опавшую листку короткими лапками. Вместе с братом Лань Ванцзи пришлось долго трястись на всех ухабах. Цветом лица Сичэнь сравнялся с молодой листвой. Счет времени они потеряли.
Наконец погоня прекратилась. Шар перестало трясти.
Ерундук отвинтил крышку и помог им выбраться. То есть, не ерундук, а человек — по виду ровесник Лань Ванцзи.
— Мастер Уляо, — брат долго не мог отдышаться, — я благодарю вас за спасение наших жизней, но не могу не отметить, что вы любите дразнить гусей.
— Ты меня три года знаешь, а понял это только сейчас! Пойдемте-ка со мной, вам нужно отдохнуть с дороги. А будете отказываться — наложу это ваше заклятье молчания!
Будь воля Лань Ванцзи, он бы рухнул здесь же, но вместо этого ему пришлось держать спину ровно и идти вместе с братом и ерундуком, который, не затыкаясь, болтал обо всем на свете.
— Мы пришли.
Когда Лань Ванцзи отогнул ветку, он не поверил своим глазами.
Перед ними в чаше долины, на высоком холме посреди нее, стоял ослепительно белый город с невероятно чистыми крепостными стенами, переливающийся в лучах неяркого зимнего солнца.
— Вот мы и дома, — сказал ерундук, и протянул им с Сичэнем руки. Лань Ванцзи схватился за крепкое запястье, и боясь отпустить, сделал первый шаг.