Work Text:
Я – фольклорный элемент,
У меня есть документ.
Я вообче могу отседа
Улететь в любой момент!
За жару ли, за пургу
Все бранят меня, каргу,
А во мне вреда не больше,
Чем в ромашке на лугу!
Ну, случайно, ну, шутя,
Сбилась с верного путя!
Дак ведь я – дитя природы,
Пусть дурное, но – дитя!
Коль судить, дак тех, двоих,
Соучастников моих.
Энто я по виду нечисть,
А по сути чище их!..
— Вз-з-з-з-з, вз-з-з!
Просыпаюсь я в шесть утра от гудения телефона, птичьего гомона и невыносимо яркого солнца, бьющего в глаза.
— Вз-з-з-з, вз-з-з, вз-з-з!!
Подпрыгивает на тумбочке порождение проклятого капитализма, крича не то колоколом, не то гонгом.
— Вз-з-з-з-з-з!!!
Больше всего на свете мне хочется швырнуть эту дрянь в стену, залезть под одеяло и проспать еще часа четыре. Но — нельзя.
Во-первых, администрация гостиницы выкатит большой штраф за шум, а во-вторых, эта гуева машина — подарок внучки. Она расстроится.
— Вз-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з!!!
— Да встаю я, уже встаю!
Ненавижу ранние побудки. Еще со времен службы в армии ненавижу. Что могу сказать — это были самые бесполезные три года моей жизни. Рядом с телефоном лежит утыканный стикерами Лю Цысинь. Называется, кто-то хотел поработать над статьей: «Реализация фольклорного мотива проклятого места в новейшей китайской литературе», но опять не сумел вытащить себя из истории Е Вэньцзе. Мой научный руководитель сказал бы, что это недопустимо, но сам он всю жизни писал статьи о проклятых буржуях и капиталистах. Их сроду никто не читал, зато на них ссылались чаще, чем на собрание сочинений товарища Мао. Красный, в пяти томах.
Приведя себя в порядок, спускаюсь в столовую, заказываю кофе и жду своих гусят. Сегодня — последний день практики, а мои первокурсники, наконец, из разбалованных личинок, маминых и папиных сокровищ превратятся в студентов, с которыми можно иметь дело.
Надо сказать, я ничуть не обманываюсь на свой счет: окончательно обтешут их и научат любить родину только к третьему курсу. К выпуску самые стойкие так и вовсе научатся думать сами, а не по методичке.
Первой выходит староста.
Ожидаемо.
— Доброе утро, учитель Мэй.
— Здравствуйте, студентка Шэнь. Берите себе кофе и ждем остальных.
Не проходит и четверти часа, как столовая наполняется тремя десятками заспанных юношей и девиц. Я напоминаю им, что сегодня вечером у нас поезд, и что, хотя формально выписывают из номера в шесть, на самом деле горничная придет убираться в двенадцать.
— Не свинячьте, не позорьте родителей, университет и меня.
А то будет, как с коллегой Чунь. Понадеялась на добросовестность своих историков, не проверила, так на их кафедру потом полгода слали снимки, больше подходящие американской молодёжной комедии.
Дети уныло кивают. Судя по похоронному виду, вечер прошел в борьбе за порядок. Тем лучше, хотя меня эти засранки и засранцы наверняка сейчас тихо ненавидят.
Еще через полчаса я пересчитываю свое стадо по головам. Все на месте. Можно начинать экскурсию.
— А мы поедем на автобусе?
Это спрашивает Гао Хуан, человек, сдавший мне экзамен по фольклористике чудом. Ну как чудом: пилением от деканата и бескорыстной помощью старосты Шэнь.
— Нет. Автобусы, ученик Гао, туда не ходят. Ножками, ножками. Что за уныние, вы же спортсмен!
— Я шахматист!
Мы смеемся шутке, идём к причалу и садимся на нанятый загодя пароход. Студент Гао не унимается.
— Эх, все равно жалко, что не автобус. Теперь комары сожрут.
Разозленная его нытьем, староста Шэнь достает из своей сумки репеллент.
— Заткнись, или полетишь за борт.
А чего вы еще хотели от дочери военных!
— Злюка. Учитель Мэй, а почему все-таки не автобус?
Ах ты бедный, беспомощный котик, не хочешь идти по лесу десять километров! Но это не мои проблемы.
— Потому что я уже читал японские антиутопии, и даже одну, которая начиналась точно также. Школьный автобус, три десятка недоумков и игра на выживание. Спасибо, не надо. Я слишком стар.
Теперь дети не просто смеются, а ржут в голос. Я смотрю на воды озера Билин и чуть не пропускаю вопрос от студентки Синь:
— Учитель Мэй, а о чем вы будете сегодня нам рассказывать?
На мои лекции барышня Синь всегда приходит подготовленная лучше всех и работает с полной отдачей.
Голову готов прозакладывать: после выпуска наша староста пойдет делать карьеру по партийной линии, а это чудовище с глазами-ивовыми листочками поступит в аспирантуру либо ко мне, либо к коллеге Мо. Но она занимается компаративистикой и двадцатым веком. Для карьеры лучше так не рисковать.
...и надо же что-то уже ответить.
— Хороший вопрос, студентка Синь. Сегодня я буду рассказывать истории о роке и привидениях. Но сначала доберёмся до места.
Дети навостряют уши. Должно быть, они ждут потусторонней жути и прочий Сайлент Хилл. Наивные создания!
Спустя час капитан высаживает нас на причале. Поправив рюкзак, я еще раз сверяю карту. Да, верно, идти десять километров, я все правильно помню.
Что же, время для небольшой лекции и жути. Я иду, опираясь на палку.
Вокруг шумят деревья и поет в густой листве ветер.
— На самом деле истории о привидениях... задние ряды, не отстаем! ...еще старше чем конфуцианство, феодализм и грязь. Если разобраться, в основе ее лежит глубоко народная идея о несправедливости мира, нежелание мириться с безнаказанностью и протест, чуждый книжной культуре. Кто мне объяснит, почему?
Тянется лес рук, но первой я все равно спрашиваю студентку Синь. Она очень интересно думает, даже когда ошибается.
— Потому что книжная культура основана на жесткой иерархии, где справедливость — это мера тех возможностей, которыми человек обладает в зависимости от своего места в обществе. Поэтому в изящную словесность истории о призраках как самостоятельный жанр попадают сравнительно поздно. Зато фольклор любил их наравне с историями о мести. Книжная ученость очень долго отказывала им в праве на существование и на официальном уровне объявляла низкими и вульгарными, никак не рефлексируя, какой запрос лежит в основе всех этих историй о жестоких мстителях, привидениях и народных восстаниях. А это была банальная социальная справедливость и неприятие бесправия.
Отлично. Но радость учительского сердца, говори чуть попроще, ты не на научной конференции!
— Верно. Но с определенного времени книжная ученость начала не только отвергать и укрощать эту бурную стихию, но и изучать ее. Кто уже догадался, куда мы идем?
Студент Гао поднимает руку.
— Великий Байду говорит, что раньше здесь были земли какой-то даосской секты, которая пришла в упадок еще в эпоху Мин. А в Цин ее учение, как и многих тогда, объявили шарлатанством, книги основателя и парочку самых упертых монахов не то сожгли, не то публично расчленили во времена императора Цяньлуна. На самом деле эта история тёмная, и известно, например, что тогда одна из наложниц Цяньлуна, которая родилась в Сучжоу, впала в немилость, была обвинена в колдовстве, и вскоре ее не то отравили, не то задушили. Я думаю, во всем, как всегда, виноваты деньги и клановые разборки. Понятно, что даосы были жулики и мошенники, но это не повод людей убивать.
Я тяжело вздыхаю. Когда хочет, Гао Хуан весьма толковый юноша. Проблема в том, что обычно он ничего не хочет и пинает мяч.
— Вы забыли борьбу с инакомыслием. Но о временах императора Цяньлуна мы поговорим на третьем курсе. Пока нас интересуют даосы, а точнее, секта, которая находилась на этих землях. Где-то в начале периода Тан, точнее уже не скажешь, монах по имени Лань Ань, недовольный принятыми в монастырях вольностями с послушниками, типичными для того времени, вышел обители и через некоторое время основал свою. Судя по дошедшим до нас сведеньям, здесь были приняты драконовские нравы даже по меркам той эпохи. Кто мне скажет, почему?
— Потому что строгость законов компенсируется их неисполнением.
Это ученик Ван, у него родители дипломаты и работали в России, а в этой стране с законами прямо беда. Ох, и придет ко мне кто-то на пересдачу, и наплачется, и будет просить хотя бы средний балл...
— Мимо. Есть еще версии?
Мои дети молчат. Ненавижу такие моменты на лекциях, когда тупят все, и даже проектор.
Я собираюсь задать наводящий вопрос, как слышу незнакомый голос.
— Потому что правила ордена Гусу Лань были в чистом виде ответом на распутство, как вы сказали, бывшее в порядке вещей в ту эпоху. И потому, что человеческая природа — это хаос, который надо покрасить, построить и напялить фотонный светоотражатель, и крышечкой сверху прикрыть. Паром ее, конечно, однажды сорвет, но ведь всегда можно обругать котел, а не повара. Как всегда...
Я оборачиваюсь.
Под широким, раскидистым деревом стоят двое.
Один из них, более высокий и молчаливый, будто сбежал из костюмной дорамы, где играл прекрасных принцев или трагических антагонистов, безответно влюбленных либо в лирическую героиню, либо в деву-дуру. Амплуа «Образцовый конфуцианец, герой-любовник, холодный как лед, чистый, как нефрит, вечный третий запасной». Выглядит при этом так, словно его позвали на дипломатический прием, а не в подобие похода. Не из-за вещей, они-то как раз обычные, хотя и хорошо пошиты, а из-за стати.
Второй — поменьше ростом, похожий на флейтиста, по которому фанатеет моя внучка, кажется, его фамилия Цзинь, он жует яблоко и щурит весёлые глаза. Одет в дурацкую футболку с синей будкой и чёрные джинсы, на голове хорошая стрижка и красные перья. Понятно, не то гик, не то рок-звезда.
Обоим, что характерно, за тридцать, но точно меньше сорока.
За моей спиной раздается мечтательный вздох.
Половина моих девиц и трое юношей, кажется, вот-вот сложатся в штабеля и растекутся мороженым.
Готов поспорить что угодно, не пройдет и месяца, как мне на семинар, посвященный творчеству молодых прозаиков и поэтов притащат очередную похабень с закосом под «Цзинь, Пин, Мэй». Или «Подстилку из плоти», что гораздо, гораздо страшней.
Ладно, Байду, как преподавателю сохранить лицо без регистрации и смс?
— Не знал, что такой древностью интересуется кто-то кроме ученых.
— Мы ученые, — говорит низким голосом более высокий.
Юноша, вылезайте из роли «холодильник бренда Самсунг», вам не идет.
— Какие же?
— Я — можно сказать, что и врач, он — историк музыки.
Замечательно, но какая приличная клиника позволит своему сотруднику не только носить швабру на голове, но и красить ногти в готический чёрный?! А главное, кто пойдет к такому врачу лечиться?
— В каком смысле врач?
— В прямом. Иногда я поднимаю мертвых.
А-а, все ясно, либо хирург, либо реаниматолог. Эти товарищи вечно с придурью. Вон, даже холодильник "Самсунг" проняло.
— Вэй Ин...
— Что ты на меня так смотришь, я всего лишь сказал правду! Простите, профессор, — обращается тот, что младше, уже ко мне, — можем ли мы пойти с вами? Ваша лекция показалась нам...
— Познавательной.
Целых десять секунд я борюсь с искушением послать эту парочку к черту. На свете нет ничего хуже, чем вульгарный фангерлинг, особенно в исполнении студенток филологического факультета.
Но разве врач с музыковедом в этом виноваты?
— Этот учитель будет чрезвычайно рад. Полезно смотреть на проблему из разных областей человеческого знания.
Наш отряд увеличивается еще на две души. Перезнакомившись, мы отправляемся в горы, к еще сохранившимся каменным ступеням. Я продолжаю говорить.
— Основатель секты утверждал, что главнейшая ее задача — истребление нечисти и духовное самосовершенствование. Мы, образованные люди будущего, знаем, что никакой нечисти не существует и скорее всего, дело в примитивнейшем вытеснении. Карл Маркс был прав, и религиозные практики подобны опиуму... В действительности же эта секта, как и многие другие до и после нее, боролась за политическое влияние и господство в регионе. Это была жесткая, закрытая структура, и как все религиозные общины, весьма косная. Народно-политическое воображение не могло не осмыслять происходящего и породило достаточно типичную легенду на бродячий сюжет о мести. Позднее произошла контаминация с более поздним по времени сюжетом. Даже двумя. Это сюжет о проклятом сокровище с изъяном, в нашем случае о безупречном человеке с дефектом в душе, и сюжетом о сыновней непочтительности. Надеюсь, все ходили на лекции профессора Панъюаня по введению в специальность и помнят, что герои легенд и мифов — это часть структуры произведения, а не ваши соседи Юй и Вэй? Оговоримся, что в основе интересующей нас легенды лежит осмысление и неприятие такой вещи, как формальная конфуцианская праведность, что более характерно скорее для середины позапрошлого века, а не древней литературы.
Мои балбесы слушают меня, разинув рты. Наши нежданные попутчики... Первый раз вижу подобную реакцию: врач наклонил голову, пытаясь не начать хохотать в голос, музыковед изображает памятник кому-то из богов войны.
Что, вот что я такого сказал?
— Кроме того, не следует забывать о бесправном положении как простого народа, так и женщин вообще. Как говорили во времена моей молодости: нет существа более угнетенного косностью законов и традиций, чем женщина. И вот здесь мы вплотную подходим к тому, чем различаются мужские и женские способы мести. Кто мне скажет?
Мои балбесы молчат. Надо будет устроить втык организации комсомола: совсем разленились. Положение спасает наша дорогая староста Шэнь. Золотая девочка, честное слово.
— Что делает мужчина в популярной и высокой литературе, когда мстит, и условные враги сожгли родной дом, убили любимую жену, а его самого непоправимо искалечили? — она начинает загибать пальцы. — Восстает из пепелища — раз, символически бинтует себе руки — два, ставит табличку супруге или целует ее фото — три, идёт убивать и сношать вражеских гусей — четыре.
— Ты слишком много смотришь американских боевиков категории В.
— В отличие от некоторых, я не прогуливаю лекции и пишу конспекты. И я помню, что это социально одобряемые фантазии о мести, нежелательные в реальной жизни. При том, что у нас и на западе разное представление о мужественности, есть кое-что общее. История мстящего мужчины — это всегда нарратив победы сил света над силами тьмы, и мстящий герой — всегда на виду. Для женщины в рамках культуры и литературы такое невозможно. Нарратив женской мести — это обычно история неслыханного коварства и использования влюбленных мужчин. Либо, если говорить о литературе ужасов и готике, это нарратив смерти. Чтобы отомстить в этой художественной системе, женщине надо или умереть, или родить, а часто и то, и другое разом. Почему? Она, если говорить словами Камю и Сартра, всегда враждебный Другой из царства Тьмы. Садако из колодца.
— А без японцев никак?
— Иди читай Умберто Эко.
Настроение у всех сразу портится. Преподаватель «Введения в семиотику» на экзамене лютовал и высший бал поставил только Шэнь Жуи, которая весь год пахала, не поднимая головы.
Может, я и ошибся с партийной линией. Для первого курса — очень и очень смело.
— Верно. Женская месть всегда за пределами жизни и смерти.
Перед нами показываются покрытые мхом ступени. Я начинаю подниматься.
— Все помнят, что число четыре — несчастливое? Шестнадцатый глава секты Гусу Лань, как это принято говорить, попал за себя и за предшественников. Осторожнее, здесь ступеньки.
— Мы поддержим.
Голосом музыковеда можно замораживать Диюй. Нет, красавец, справляйся со своими чувствами сам, я тебе не жена, мама и не психотерапевт.
— До нас история дошла в следующем виде: блестящий молодой господин страстно влюбился в некую загадочную женщину, которая не отвечала ему взаимностью, долго морочила голову, а потом и вовсе убила его наставника — уважаемого старейшину. Вместо того, чтобы вынести этой женщине приговор, глава секты женился на ней, а после заточил и ее, и себя. Через десять лет, родив двоих детей, эта женщина умерла. Что в этой истории не так?
— Все аморальные мудаки, а детей жалко.
Это наш баскетболист Люй. Я останавливаюсь посреди лестницы.
— Отправлю на комиссию. Ученик Люй, вы же филолог, вы будущий учитель, а рассуждаете, как старая бабка у подъезда. Вы бы еще назвали героев уборщицами и проститутками!
— И наркоманами еще, — влезает врач, — и червяком, земляным червяком!
— Желтую рыбу забыл. И лягушку.
Это уже музыковед. Пристыженный Люй молчит. Он хороший ребенок, но безнадежно наивен как ученый и читатель. И до сих пор не вырос из книжек про попаданцев.
— Имя, — а это уже студент Гао, — почему никто не назвал ее по имени? Ее что, обезличили?
Что же, и у этого лоботряса бывают гениальные озарения.
— А там была личность? Дети мои, еще раз, мы имеем дело с народной фантазией, а не с уголовной хроникой. Включите логику.
Я вытираю вспотевший лоб.
— Такая история, подчеркиваю, не могла произойти в реальности. Она слишком литературна и мелодраматична. Но, скорее всего, что-то послужило прообразом. В одной из летописей сказано, что глава секты Гусу Лань, которому тогда, к слову, было лет сорок, обратился в суд с требованием найти убийцу старейшины. Убийца перерезал ему горло и расчленил. Что нам это говорит?
— Что покойный был му... плохой человек, и это была казнь.
Хорошо, в этот раз засчитываю попадание, студент Люй.
— Было следствие. Убийцу так и не нашли, но выяснили, что за месяц до этого покончила с собой красивая рыбачка из деревни рядом с Гусу. Она утверждала, что над ней надругались два почтенных старца. Кто узнал сюжет о Сусанне, возьмите маньтоу.
— Но разве такое возможно? — это уже барышня Синь. — Где ветхий завет, а где закат эпохи Тан?
— Попробуйте мыслить шире. Христианство было довольно популярно в бедных и неимущих слоях, а тут — целая рыбацкая деревня. Сам Будда велел, и это несмотря на преследование! От тех времен сохранилась песня, надо сказать, простенькая и примитивная: рыбачка по имени Байхуа — смотрите, опять лилии — молится перед смертью будде Христу — помним о феномене народного троеверия, которое чистое язычество и каргокульт — жертвует свою жизнь, чтобы призвать ангела судьбы и мести. Она требует мести за свою поруганную чистоту. Ангел приходит и принимает облик очень красивой женщины, которая посреди ночи на охоте, — оставим это на совести переписчиков, — в лесу — традиционная народная эротическая метафора — встречает прекрасного юношу, который тут же воспылал к ней страстью.
— Ангелы бесполы. — У музыковеда дергается глаз и полыхают уши. — И они не мстят.
— Молодой человек, а вы что, проверяли? Еще раз: эта нелепость — народная фантазия. Ангел, то есть женщина, загадывает ему три загадки, подбирается к насильнику и трижды пронзает его пылающим мечом. Здесь я даже покойного Фрейда тревожить не стану, в чистом виде метафора символического изнасилования.
Достать из рюкзака бутылку с водой, перевести дыхание. Старенький я уже стал для таких марш-бросков.
— А дальше высокая трагедия переходит в фарс, потому что за женщиной начинает гоняться вся секта, она берет в плен молодого главу и...
— Что, неужели она его трахнула?
А это Минъюй, моя племянница, которую родители турнули мне под крылышко. Большую часть времени она либо молчит, либо бухтит. Так вот, лучше б сейчас рта не раскрывала.
— Обесчестила. Выражайтесь литературно. И не то, чтобы вторая сторона возражала....
— Еще бы она возражала, — подает реплику мрачный музыковед. Его напарник хохочет, уткнувшись ему в плечо.
Нет, простите, так невозможно работать.
— Простите, это нервное. Недавно мой св... тесть редактировал роман с точно таким же сюжетом. Мы больше не будем.
— Молодой человек, это же порнография. У нее вечный сюжет и неизменная структура. В общем, этот самый ангел мести и молодой глава пошли на второй заход, когда прибежал младший брат главы и начал причитать о сорванных цветах и бесчестии. И что неплохо бы возместить секте репутационные потери и моральный ущерб. Слово за слово, началась перебранка с причинением тяжких и особо тяжких телесных повреждений, с обещаниями самоубийства и накатать жалобу архангелу Михаилу. Ангел мести, а точнее уже падший злобный дух, согласилась остаться на десять лет и родить двоих детей. Но поскольку показывать воина Господня с большим мечом честным конфуцианцам неприлично, ее заточили в тайном месте, а ключ глава носил с собой. Это ему, впрочем, не помогло, потому что через десять лет женщина потребовала развод и девичью фамилию. Но самое главное — ее дети уже родились. Вы уже поняли, кем она и ее дети были на самом деле? В чистом виде воплощение и персонификация рока.
Мои студенты, обалдев, молчат. Мы стоим середине лестницы, вверх еще шестьсот ступеней, это я с детства помню.
Однажды я чуть с них не навернулся.
— С тех самых пор в Гусу Лань все пошло через место, где не светит солнце. Но это, опять же, народно-поэтическая версия.
— А как было на самом деле? — строго спрашивает музыковед.
— А для этого нам надо подняться наверх. Скорее всего, глава секты женился на женщине не из хань, и этот брак был социально неодобряем, либо его супруга не отличалась крепким здоровьем и умерла от осложнений очередных родов или от выкидыша, обычного в то время. Скорее всего, опять же, в истории и летописи попали двое выживших детей. Но в историю кто только не попадал и не влипал.
Мы поднимаемся выше и Минъюй, у которой одна романтика на уме, задает вопрос: легенда о том, что праведный монах из Гусу полюбил порождение тьмы, подлого чернокнижника-некроманта, это что, тоже следствие предначертанности и рока?
Во мне вспыхивает раздражение. Я очень уважаю Джона Толкина, но его последователей регулярно хочу удавить. Из-за него наши безголовые девицы принялись пускать слюни на Тёмных Властелинов и писать тонны и тонны плохой порнухи. Хотя, конечно, здесь виновато во всем неравное распределение труда, гендерное давление и разрыв в уровне образования.
— А это антиисторичная ересь. На самом деле никакого чернокнижника, оживлявшего трупы, не было.
— Вот как? — с интересом спрашивает врач. — А что же было?
— Реакция на бюрократию, запрет на вскрытие тел после смерти и запрещение женщинам заниматься медициной. Это примерно за два века до этого.
— А причем здесь женщины? — теперь врач пялится на меня, как баран на новые ворота.
— С того, что старейшина Илин, скорее всего, был женщиной.
Врач заходится в приступе кашля.
— Ну, знаете ли...
— Скорее всего, плохо кончившей. Жаль, женщина явно была ученой уровня Гипатии Александрийской, но наша культура не в меру трепетно относится к вопросам телесной целостности. Господин Вэй, ну-ка вспомните, сколько лет ваши коллеги-хирурги жили в ситуации социального отвержения? То-то и оно. Я не удивляюсь тому, что героине этой истории переменили социальный пол, но эта попытка уложить произошедшее в рамки все равно шита нитью из хвоста оленя.
— Основание? — музыковед мрачнеет еще больше.
Ранимые нынче обыватели пошли, я вам скажу. Никакого представления о сравнительно-историческом методе.
— Самое прямое. Даже если отбросить даосскую ересь о вырезании золотого ядра, так, на минуточку, это символическая кастрация, а во-вторых, ситуация смерти и воскресения. То, каким показан старейшина Илин во всех исторических песнях — это же в чистом виде взбесившаяся сила инь. Или, как сегодня уже сказали, Садако из колодца. Я полагаю, там было не сбрасывание на могильный курган, а заурядное изнасилование, что опять же, черточка в строку. Да и расправляется со своими врагами старейшина Илин сначала через волшебного помощника, будто соблюдая правило «руки женщины императора должны быть чисты». Это либо темная сила, либо поднятые мертвецы. В реальности, подчеркну, это наверняка была просто очень хороший врач. Но эта женщина умерла задолго до рождения сыновей шестнадцатого главы секты Гусу Лань. И они точно не встречались. Закопали ее живую в землю, разорвали на части или сожгли, как говорится, вопрос открытый. Это я к чему? Мужчине бы позволили бы отомстить за себя. Женщине этого не только не простили, но и сменили пол. Впрочем, на выходе все равно получился амбивалентный трикстер, которому закон не писан.
Надо будет не забыть написать моим балбесам, чтобы законспектировали сегодняшнюю лекцию. А то я их знаю.
— Не встречались, — задает мне вопрос музыковед, — а за что же второго господина Ланя наказали поркой?
Откуда мне знать? Но не могу же я сесть в лужу перед учениками и племянницей?
— Об этом история умалчивает, но, скорее всего, юноша влез в большие политические разборки.
— А как же любовь? — беззлобно спрашивает врач.
Я чуть не разбиваю лоб.
— Выдумка сказителей, не более того. Судите сами, — я показываю на видневшиеся вдали развалины Стены Правил, — помешанный на ритуалах и дисциплине орден, юноша, скорее всего, склонный к эмоциональному прилипанию, регламентация каждого чиха. Человек захотел на свободу, распоряжаться собой, но выразилось это через социально-неодобряемое чувство. Вы же сами говорили, что хаос надо строить и покрасить. Его стремления к индивидуально-личному бытию не поняли. Да что там, этот эпизод потом еще не раз будет повторяться в нашей литературе, создаваемой в условиях феодального строя. Станет штампом, я бы даже сказал. Вспомним «Сон в красном тереме». Цзя Баоюй — чуткий юноша, ценитель поэзии и музыки, оклеветанный завистниками. Только что на гуцине не играет. Его отец — тиран, торгаш и замшелый моралист — тоже велит жестоко пороть несчастного мальчика, не считаясь ни с чем, лишь бы выбить из него дурь. Разве не очевидно, что автор одного из четырех великих романов, выражаясь образно, припадал к тому же холодному источнику вдохновения, из которого черпал народ, когда слагал песни о втором молодом господине Лане?
— История его брата?
Лицо у музыковеда серое. Будь проклят воздух больших городов.
— Вы про семнадцатого главу? В чистом виде переосмысление сюжета о побратимах из «Троецарствия». Что и говорить, с точки зрения современной морали Лю Бэй и его побратимы Чжан Фэй и Гуань Юй — те еще кровопийцы. Здесь мы видим логичное развитие тропа: внешний враг уничтожен, враг внутренний остался. У наших северных соседей, студент Ван, есть очень хорошая пословица: «Волки от испуга скушали друг друга». Как только в здешнем Лю Бэе отпала необходимость, ему тут же организовали показательный процесс с обвинением в отцеубийстве, инцесте и прочих радостях жизни. Обратите внимание, что злодейства Цзинь Гуанъяо тоже гендерно маркированы. Он поступает не как честный человек, искренний в своей ненависти, а как продажная девка.
Выдержав эффектную паузу, я припечатываю:
— Возможно, историю с инцестом писала супруга семнадцатого главы, а она была женщиной, несомненно, одарённой и ревновала мужа к мертвому любовнику. Что вы на меня так смотрите, это поздняя Сун, тогда все по умолчанию были бисексуальны. И восточные соседи от нас не отставали... Принц Гэндзи в известнейшей повести так и вовсе спал с братом своей жены.
— Принц Гэндзи, — припечатывает музыковед властно и глухо, — не образец морали.
— Голубчик, чего же вы хотите от хэйанской литературы?
— А кролики? — влезает Минъюй.
— Что кролики? — не без одышки отзываюсь я.
— Которые то и дело появляются в песнях о чернокнижнике и монахе? Они же символически связаны с...
— С гомосексуальностью? — подсказываю я. — Бог Туэр-шэнь и его длинноухие помощники? Мнение распространенное, но, безусловно, ошибочное. Более того, пресловутые кролики лишь подтверждают мою гипотезу о том, что старейшина Илина была женщиной. На самом деле они были введены в поэтический нарратив ради параллели с лунной богиней Чанъ-э, которую, как известно, сопровождает кролик, толкущий в ступе снадобье бессмертия. Богиня, бежавшая на Луну от жестокого мужа, унося с собой волшебное лекарство, выступает как бы прообразом женщины-врача, не понятой косным конфуцианским обществом и исторгнутой за его пределы... в нашей культуре социальная смерть будет пострашнее физической.
Минъюй ошеломленно молчит. Меня подхватывает внезапная волна научного вдохновения.
— Кроме того! В одной из песен говорится о том, как старейшина Илина сам породил себе сына при помощи мрачных чародейских ритуалов. Разве после такого нужны еще намеки на подлинный биологический пол персонажа? Если эта женщина, опередившая свое время, активно вращалась в крестьянской среде, как совсем недавно делали это наши «босоногие врачи»... То под мрачными ритуалами конфуцианские моралисты, скорее всего, понимали древние сельские обряды плодородия, нашедшие свое отражение в великих памятниках литературы. Да хотя бы и «Шицзин». Песнь «В поле за городом травы ползучие есть», бессмертная классика... — как назло, я не могу вспомнить ни одной строки из этой песни, и мне отчаянно хочется сменить тему. — Э-э-э... Хм. Конечно же, вы все знаете ее наизусть.
Под мои ноги ложится последняя ступень. Мы пришли.
Здравствуй, дом.
— Но если говорить о народно-поэтической справедливости, то история второго молодого господина Ланя — в чистом виде осмысление того, как рок и хаос разрушают упорядоченную жизнь. Обратите внимание, что и глава, и его младший брат просидели в затворе три года, что глубоко символично. По легенде, — я достаю карту, — это был домик их матери. Но до него еще прилично идти. Трижды по три. Круг замкнулся.
— Дважды.
Сухо поправляет меня музыковед. Я мысленно отвешиваю себе оплеуху: разболтался, старый трутень.
— Виноват. Домик еще сохранился. По тропинке и налево.
Врач под локоть отводит музыковеда подальше от меня:
— Съездили на поклон, я говорил...
— Тихо.
Меньше знаешь — крепче спишь. Я иду за своими детьми и думаю, что нет, я не оговорился, и не солгал.
Я действительно жил в этом домике с родителями и братом три года.
Вот парадокс, от других строений ничего не осталось, а этот стоит по-прежнему, будто охраняет чью-то память, лишь горечавки разрослись пышнее.
Никто не думает, сколь сильный и ядовитый это цветок, что он значит две противоположные вещи: несправедливость и победу добра над злом, верность и память. Да, это я и писал в своей первой большой работе.
Я был обычный мальчишка, любил читать и гонять голубей, младшего брата не могли оттащить от фортепьяно. Моя мама была дочерью помещика, отец — происходил из уважаемой старой семьи.
Вокруг шумел двадцатый век, но мы были счастливы, много ли надобно детям?
Я хорошо помню тот день, когда наша жизнь полетела под откос и превратилась в ад.
Это было тридцатое октября шестьдесят шестого года.
Четверо школьниц забили моего деда досками с гвоздями за несогласие со словами председателя Мао.
Через двадцать лет я увидел двоих из них. Эти девицы, то есть уже взрослые женщины смотрели на мир с прежним светом в глазах. Они не желали понимать, что сотворили.
Бабушка повесилась в тот же день.
Мама и отец пытались уехать и как-то спасти нас, но ни одна собака не протянула нам руки помощи. Отца на работе заставляли каяться на коленях. Он отказался. Его избили.
Нас не выпускали из города.
Родители ждали ареста со дня на день, мама раздобыла ампулы с ядом, как вдруг в дверь постучался наш вечно недовольный сосед с двумя чемоданами теплых вещей.
Сосед ни о ком не говорил доброго слова и постоянно бранил своих племянников, но в тот день он спас нам жизнь.
— За вами придут завтра. Если не сегодня. Позвольте вам помочь.
Отец ничего не соображал от боли, его выгнали из госпиталя недолеченным, но мама... О, наша мама всеми силами вцепилась в этот шанс.
— Мы согласны, — сказала она.
Кружными путями сосед отвел нас на вокзал и посадил на поезд, велев сидеть тихо три года в деревенской глуши.
Через много лет я пытался узнать, что с ним сталось, но следы прошлого затерялись в кровом песке.
До места мы не доехали. Поезд сошел с рельсов неподалеку от Сучжоу, и родители, боясь привлечь внимание властей, похватали нас и сбежали.
Через неделю мы дошли до брошенного монастыря. Для жизни годился вот только этот домик с горечавками, который мы посреди зимы привели в порядок. Здесь прошли три самые счастливые года нашей с братом жизни.
В стране творился кошмар, и революция жрала собственных детей, но бывшая земля даосской секты была самым безопасным местом в мире.
Мы с братом не ходили в школу. Родители учили нас сами.
Через три года счастье кончилось. Отец заболел пневмонией, мама отправилась в город продавать свои украшения, чтобы купить антибиотиков.
Ее поймали. По счастью, у господина начальника у самого подрастало двое детей. Вместо того, чтобы пустить в расход классово чуждый элемент, он проявил сострадание, выправил родителям документы и устроил маму на курсы медсестер, велев для безопасности постричься.
Мама потом говорила, что если бы этот начальник попросил ее о большей благосклонности, она бы даже не стала думать, потому что есть благодарность человеку, который, рискуя собой, делит твой ад.
По счастью, дядя Чжао сроду не был подлецом.
Много лет я живу под чужим именем.
На самом деле моя фамилия Вэньцзе. Как у героини Лю Цысиня, только у нее это имя. И когда в две тысячи восьмом я читал ее послание, не могу сказать, что не разделял убеждения о том, что здесь нечего спасать. Но у меня были мама, брат, жена, дети и две внучки. Моя жизнь сложилась хорошо, но я слишком хорошо понимаю людей, котором обнаглевшие от безнаказанности шавки и чужое равнодушие выжгли душу.
Им не за что нас любить.
Мама умерла в позапрошлом году, дожив до восьмидесяти трех лет. Она взяла с меня слово съездить в Сучжоу и поклониться месту, которое нас защищало.
Однажды я расскажу моим студентам, что здесь творилось.
Однажды, но не теперь. Маленькие они еще, глупые, а слушать о том, как их обожаемые бабушки и дедушки издевались над слабыми и убивали людей — нет уж, для такого душа человеческая должна обрасти броней и мозолями, а сердце и ум — успокоиться и научиться холодной логике. Пусть сначала сбросят желтый утиный пушок и научатся читать и видеть, что на самом деле стоит за символами. Тогда придет время нам говорить по-взрослому, оплакивать наших мертвых и читать Мо Яня.
Конечно же, меня спросят: «Учитель Мэй, почему вы столько лет молчали?»
Я отвечу просто: «Ну и что с того, что я там был?»
Одни боги ведают, как я хочу забыть, как домой принесли дедушку, как грохотал сошедший с рельс поезд, как в школе мы ходили строем и пели.
Я хочу. Но не забуду никогда.
Невольно я думаю о том, что дом, где мы жили, кто-то поддерживал в сносном состоянии все это время. Я не верю в мистику, для меня это не более чем объект научного интереса, но от построек секты давно ничего не осталось, а этот стоит, будто в назидание.
Мои студенты издалека смотрят на этот дом, но подойти не решаются. Зато музыковед и врач неодобрительно глядят на прохудившуюся крышу.
— Гляди, опять ремонтировать! Я говорил, надо брать немецкую черепицу, а не наше убожество.
— Убожество — это ты!
— Спасибо, я тебя тоже люблю.
Любопытство сгубило кошку и породило множество романов о подглядывании за красавицей и ученым. Я сознаю, что могу получить по шее, но язык мой — друг и враг мой.
— Менять черепицу? Вы боретесь за сохранение исторических памятников? Простите, но немецкая черепица здесь неуместна, а, кроме того, ее все равно делают у нас. Простите преподавательское занудство.
Врач начинает громко смеяться, за что получает тычок в ребра от своего... друга? Любовника? Это не мое дело, пока передо мной не сверкают голой задницей в розовых перьях и стразах.
— Шуметь запрещено.
— Уже давно нет, гэгэ. Видите ли, — врач перестает смеяться, — мы здесь в некотором роде не чужие. Предки моего супруга из этих мест.
На минуту мне делается неловко, как автору биографий из школьных учебников от письма живого классика.
Глаза у врача покрываются сетью красных линий, от ушей можно запускать ракеты, такие они красные.
— Вэй Ин!
— Ты знал, за кого идешь замуж. Нечего было жадничать!
Бедный музыковед, жена в первые годы совместной жизни пилила меня точно также.
— Наша черепица.
— Итальянская, и не спорь со мной. Мы не настолько богаты, чтобы класть на крышу домика госпожи Лань низкопробную гадость! И не вздумай говорить, что я пью у тебя кровь!
— Ты этим тысячу лет занимаешься.
Кажется, у нашего соседа тоже была фамилия Лань, удивительное совпадение и даже курьез, но чего в жизни только не бывает.
Я собираюсь задать вопрос, набираю в грудь побольше воздуха, но... вокруг никого нет, только мои студенты что-то яростно доказывают друг другу.
Куда же пропали врач и музыковед? Мистика какая-то.
Впрочем, это не мое дело. Пропали и пропали, а этот старый дурень всполошился. Как в детстве, когда мне казалось, что по нашему домику кто-то ходит, а его стены не только защищают, но и высасывают из нас, из мамы и отца силы...
Хотя на самом деле это все страх неизвестности. Не более того.
Поздним вечером мы садимся на поезд. Я укладываю спать своих утят и сажусь за Лю Цысиня. К осенней конференции надо породить статью, а у меня в тезисах конь не валялся и лебедь не купался. Может, ну его, проклятое место, об этом не писал лишь ленивый!
Это означает напрашиваться на неприятности, но в своей тетрадке я вывожу совсем другие символы: «Мотив мученичества и прощения в романе Лю Цысиня «Задача трех тел».
Вероятно, у меня будут большие проблемы. Но кто-то должен поить детей горьким лекарством и говорить неприятную правду.
«Новейшая китайская литература, осмысляющая опыт японской оккупации и культурной революции во многом опирается на литературу мученичества». Слово сказано.
Поезд отправляется в путь.