Цветы в зеркале, луна в воде

После храма Гуанинь и церемонии запечатывания гроба Лань Сичэнь ушел в затвор — разбираться с собой и вновь учиться жить.
Пословица "Цветы в зеркале, луна в воде" означает недостижимое, иллюзии, самообман.

Work Text:

В детстве, когда мир казался отрадно ясен, добр и справедлив, Лань Сичэнь, мучимый неизвестностью и любопытством, задал любимому дяде вопрос: почему они с братом видят матушку и отца столь редко?

Дядя, всегда терпеливо объяснявший ему, почему небо голубое, а трава зеленая, или, в крайнем случае, дававший книги великих учителей, растерялся, а потом сел рядом с ним на тахту, тяжело вздохнул и сказал:

— Я не могу рассказать тебе этого.

— Почему?

— Ты не поймешь.

— Я постараюсь. Правда-правда.

Точно желая защититься от огромного горя, дядя прикрыл лицо рукавом.

— Хорошо. Сичэнь, что бы не случилось, ты должен уважать родителей. Родители дали тебе жизнь и тело, кости, ногти и волосы. Этот дар — проявление их любви. И вернуть эту драгоценность ты должен тысячекратно.

Лань Сичэнь был очень умный мальчик, он сразу понял, что речь идет о долге благодарности, и на всякий случай кивнул.

— Ваши с Ванцзи родители... они совершили страшное преступление. Они оба сознают его и искупают. Вы с Ванцзи видите их столь редко, чтобы вам не пришлось потом сожалеть. Грех вашего отца и матери может запачкать вас. Вы не должны с этим жить. Но вы можете порадовать отца и матушку хорошей учебой.

Слова дяди казались очень правильными, очень разумными, но слишком уж размытыми. Лань Сичэнь желал ясности и спросил:

— А матушка и отец когда-нибудь искупят свой грех?

Дядя покачал головой.

— Даже через тысячу рождений преступление пятнает преступника. Поэтому вы с Ванцзи должны быть безупречны и не давать повода для пересудов. Этим вы поможете своим родителям.

Лань Сичэнь это запомнил и сделал выводы.

Вывод первый: хочешь ты или нет, но от греха, не важно, свой он или чужой, не отмоешься.

Вывод второй: за преступника всегда платят другие.

Лань Сичэню это не понравилось. И он решил сделаться безупречным, чтобы доброе имя хранило его близких и орден, чтобы никто и ничто не могло бросить тень на Гусу Лань. Брат его поддержал. Ванцзи вообще поддерживал его везде и всюду. Они оба были прилежны и усердны, ведь старались не для себя.

Через год умерла матушка.

Умерла после затяжной болезни. Так говорили лекари.

«От тоски», — перешептывались служанки. Их разговоры услышал дядя, и через два дня этих девушек больше в Гусу не видели.

В день ее похорон Лань Сичэнь первый раз увидел красногрудую малиновку с необычайно ярким оперением и звучной песней. Птица с наслаждением купалась в росе, славила жизнь, солнце и свободу. Ей и всему остальному миру не было дела до горя двух мальчишек. Малиновка пела и пела, и ее голос вверчивался куда-то под своды черепа и звенел в ушах.

Лань Сичэнь заткнул уши.

Через десять лет, в день своего совершеннолетия, устав от оговорок и намеков, он потребовал... попросил предоставить ему бумаги по делу матери.

Лань Сичэнь хорошо знал и правила своего ордена, и законы Поднебесной. Он догадывался, что ничего хорошего не увидит, однако история родителей поражала.

Не выдержал положенных двадцати семи месяцев траура, не совершив поминальных ритуалов и жертв, Цинхэн-цзюн женился на убийце учителя, считай, убийце отца. Мать... госпожу тогда еще не Лань по всей строгости закона допрашивали лучшие следователи и судьи, но единственное, что удалось вытянуть из нее — это причину убийства.

Обида и месть.

И все. Ни имени, ни сословия, ни семьи.

По слову Цинхэн-цзюня приказ об исполнении смертного приговора подписали задним числом. Женщину перевезли в Гусу Лань, и молодой глава совершил с ней три поклона, после чего отдал себя и жену на суд старейшин. Женщину... супругу главы клана не посмели тронуть. Заточить пожизненно — иное дело.

Цинхэн-цзюнь сказал, что также заслуживает смерти, и добровольно ушел в затвор. В уединенную медитацию для всего остального мира, обеспечив, впрочем, Гусу Лань законными наследниками.

Так в Облачных Глубинах появилась еще одна оберегаемая тайна, а Лань Сичэнь узнал, что он сын того, кто потерял лицо. Человека распущенного и неблагодарного, поставившего страсть выше долга перед покойным наставником.

Открытие это оказалось болезненным: все попытки Лань Сичэня быть безупречным не стоили ничего. Отныне между ним и все остальным миром пролегала невидимая черта, отделявшая достойных и порядочных людей от сына предателя и убийцы.

Через год умер отец, а Лань Сичэнь в один день лишился положения, дома и статуса. Едва не лишился жизни и свободы, не помоги ему помощник писца по имени Мэн Яо.

Этот скромный юноша приходился незаконным сыном главе ордена Ланьлин Цзин и теперь жаждал обрести любовь отца.

Мэн Яо смотрел с таким участием, делил с ним стол и кров и так добродушно подшучивал над тем, что у молодого господина Лань слишком сильные руки, что невозможно было не поддаться его обаянию и живости ума.

Рядом с Мэн Яо было удивительно легко и хорошо.

«Какая разница, — сказал себе Лань Сичэнь в тот день, — чем сын убийцы лучше сына женщины из пионового дома? А-Яо спас мне жизнь, он хороший человек, а на прочее можно закрыть глаза».

И Лань Сичэнь, то есть, теперь уже Цзэу-цзюнь, закрыл глаза на происхождение друга. Он мерил своего А-Яо по себе, уверенный в том, что человек, который помог ему с риском для себя и спас жизнь наследнику Гусу Лань, никогда не пойдет против совести. Никогда не поступит недостойно и подло с теми, кого выбрал сам. Да и как было не верить словам человека, который всегда стремился поступать правильно и достойно, и всем сделать хорошо?

Он ошибся.

Не так: Лань Сичэнь не видел зла и обманулся, а его дорогой А-Яо лгал много лет. Лань Сичэнь думал, что хорошо знает друга и названного брата, может предсказать каждый его шаг, но оказалось, что настоящего А-Яо он вовсе не видел.

Как не видел непреодолимых противоречий между ним и Не Минцзюэ, не слышал того, как на самом деле звучит «Песнь очищения сердца», не заметил того, под какой, на самом-то деле удар подвел А-Яо Облачные Глубины.

Его дорогой А-Яо был, по меньшей мере, четырежды убийцей.

Правда вскрылась самым отвратительным образом. Он до последнего не хотел верить, и не верил до самого конца. Соври А-Яо убедительно и красиво, он бы с готовностью поверил, как верил всю жизнь, и встал бы на его защиту.

Лань Сичэнь убил его.

Гроб с двумя его дорогими людьми, ненавидящими друг друга в жизни и смерти, запечатали и похоронили. Имя Цзинь Гуанъяо трепали на всех углах, каждая собака считала своим долгом смешать его с грязью.

Лань Сичэнь, как и отец до него, ушёл в затвор, точнее, в домик с горечавками на окраине Гусу Лань, где прежде жила их с Ванцзи мать.

Отчасти он сделал это из невыносимого чувства вины и стыда, отчасти из-за того, что жизнь его рухнула и утратила опоры. Он больше не знал, где истина, а где ложь, где добро, где зло и погружался в глубокую медитацию, но видел внутри лишь тень теней и рябь на мутной воде.

Уйти от мира не получилось.

Спустя месяц к нему пришёл дядя с гуцинем и бумагами.

— Вот что, — дядя уселся напротив него и глядел, не мигая, — я уже потерял твоего отца и не хочу потерять тебя. Займись делами.

— Я передал вам всю полноту власти.

— Я уже не молод! Сичэнь, ты ведь всегда был таким хорошим мальчиком, где же твоя совесть?! Это в двадцать лет твой дядя мог скакать по горам всю ночь, гоняясь за нечистью, утром отвести уроки у младших учеников, а вечером отправиться на совет кланов! Мои годы уже не те! У меня болит спина и поясница! Не говоря уже о том, что ты глава ордена и ты должен...

— Я никого не хочу видеть. Вы не исключение. Простите, дядя.

Лань Сичэнь понимал, что несправедлив и жесток к человеку, вырастившему его, но... но какая-то его часть внутри радовалась чужой боли. Дядя ушел.

И вернулся на следующий день, и говорил с ним о морали.

Точнее, об аморальности поступков Цзинь Гуанъяо, о его преступлениях и подлостях.

— Но ты не виноват. Не ты наплевал на узы родства и дружбы, не ты женился на сестре, зная...

— От греха не отмоешься, не важно, свой он или чужой. Вы сами говорили.

— Сичэнь, за что ты наказываешь меня?!

— Я просил меня оставить.

Однако бросать дела на самотек не стоило. Раз в месяц Лань Сичэнь слушал доклады и подписывал все нужные бумаги и разрешения. Люди сделались ему противны.

Так прошел год, затем еще один.

Это была несусветная глупость и гордыня, но Лань Сичэню казалось, что его осуждают даже птицы в густой листве. Особенно усердствовала малиновка с невероятно ярким опереньем, должно быть, праправнучка той, которую он видел в день похорон матери.

«Поглядите, — слышалось раздражающее пение, — вот глава Гусу Лань, глупец из глупцов, слепец из слепцов! Позволил себя обмануть, и сам рад обманываться рад! Его добротой и бесхребетностью воспользовался подлейший из людей! Он мнил себя добродетельным совершенствующимся! Но он не лучше самых презренных из нас! Считал себя добрым и человечным, но ты лишь размазня, а доброта твоя — битые черепки! Ты думал, что справедлив, но годами не видел чужого горя на празднике общей беды! Кто тебе, бесхребетному, дал право судить других и называть имена, решать, кому жить, а кому нет, кого считать людьми, а кого закапывать живьем в землю?!»

«Тивить!»

Слушать этот гомон было невыносимо. Лань Сичэнь соглашался с каждым словом и неизменно захлопывал ставни.

Все так. Он первый из глупцов, безвольная овца, не заметившая волка. Он сам во всем виноват. Некого винить, кроме себя.

Будь он всего лишь обманутым дурачком и совращенной девицей, было бы в сто крат легче. О как велик был соблазн вслед за дядей сказать, что это А-Яо во всем виноват, что он подлец и злодей, не стоящий ни сожалений, ни слез.

Но ведь было и хорошее!

И в том, что между ними было, и в самом Яо. Невозможно до такой степени лгать и притворяться!

Возможно. Если сам искренне веришь в свои слова.

Не так. Лучшему, что произошло в его жизни, Лань Сичэнь был обязан человеку, для которого родство, близость и дружба не значили ничего! Слова: «Я никогда бы не посмел причинить вред тебе, эр-гэ», — всего лишь камень, брошенный в воду.

Лань Сичэнь пробовал вырезать эту опухоль из собственного ума и души, но раны внутри кровоточили лишь сильнее. Он пытался рисовать, но выходила у него невразумительная посредственность. Эти свои работы он сжег, не в силах видеть паутинную серость. Твёрдость руки, смелость штриха и мазок остались при нем, но из картин ушло то главное, что делает поэзию поэзией, а не набором напыщенных слов, музыку — музыкой, а живопись — живописью. Что ещё хуже, приходили мысли одна другой страшнее. Лань Сичэнь не хотел их знать, это была не его ответственность, но малиновка заливалась за окнами еще сильнее.

«Никто не просил от тебя сжигать собственное тело и повергать в прах земной горы, но ты даже «нет» не смог сказать! Ты боишься возражать тем, кто сильнее тебя, и всю жизнь верил во всякую чепуху. Хуже твоей доброты нет ничего, потому что она не от сердца, а от головы и убеждений, от которых никому сроду не было тепло! Да от поганого медного таза больше пользы!»

Довольно!

Малиновка пела все громче. Лань Сичэнь желал оглохнуть.

Порой его навещал брат, и проклятая птица ненадолго замолкала.

Ванцзи сделался совершенно счастлив и нечасто бывал в Гусу Лань. Они с молодым господином Вэем бродили из конца в конец по всей Поднебесной, охотясь на нечисть. В дела великих орденов не лезли оба: Ванцзи с юности терпеть не мог политику, а молодого господина Вэя больше всего занимали обучение молодежи и занятия наукой.

Тем лучше. Лань Сичэнь не горел желанием вытаскивать этого неудобного и опасного человека из очередной волчьей ямы. Сказать по правде, он не особо любил Вэй Усяня и считал — даже не случись тропы Цюнци, он бы свернул себе шею иначе. И уж точно молодому господину Вэю не стоило вылезать из Диюя и осложнять жизнь достойным людям своими поступками и поведением.

Но молодого господина Вэя любил Ванцзи.

Только поэтому Лань Сичэнь терпел и старался найти в спутнике брата хоть что-то хорошее. Правила Гусу Лань запрещали ненависть и велели любить людей.

Малиновка вновь разразилась трелью.

«Любить-то любить, но сколько в тебе той любви? Ты переписал все мудрые книги из библиотеки, и тысячи раз вывел иероглиф «жэнь», но ты помог хоть одному отступившемуся? Накормил голодного, защитил слабого? Может, ты был милостив к падшим? Что твоя любовь, как не пустое сердце и желание покоя?»

Мерзкая птица. Первый раз в жизни Лань Сичэню настолько изменила выдержка, что он швырнул в малиновку тушечницей.

Нет, с какой стати он, глава великого ордена должен слушать безголовое создание, будто наслушавшееся опасных речей круглоглазых варваров и их священнослужителей? Что могли знать о жизни Поднебесной эти высокомерные бродяги, ни во что не ставящие ни любовь к родителям, ни почтение к государю? Бесполезные люди!

Вылившаяся из горлышка тушь забрызгала ставни россыпью клякс. Лань Сичэня рассмеялся сквозь внезапные слезы. Успокоившись, он взялся за тряпку. Подумать только, глава Гусу Лань, великий Цзэу-цзюнь злится на маленькую птичку за безобидные песни!

«Бесполезна? Безобидна? В мире нет ничего бесполезного. Ведь даже пепел от погребального костра может стать чьим-то украшением».

Ну, сестрица, ты, видно, не только круглоглазых слушаешь. Лань Сичэнь засмеялся и утроил усилия. Ванцзи доводил в свое время молодой господин Вэй, а к нему, видно, приставили вот это создание. Неужели и на ней придется жениться?

Малиновка возмущённо засвистела.

«Да нужен ты мне, лоб нефритовый, яшмовая кость! Я лишь веселюсь, доводя тебя до иступленной ярости и глядя на то, как ты себя жалеешь! Добрых птенцов от тебя не выйдет. Ишь чего удумал!»

Лань Сичэнь оставлял ей и другим птицам угощение. Палочка благовоний не успевала истлеть, как кормушка оказывалась чистой. Но ни разу малиновка не притронулась к зерну.

Поздней осенью она улетела, а в начале зимы, по первому снегу и тонкому ледку, в Гусу Лань вместе с молодым господином Вэем вернулся брат. Ванцзи сразу же попросил о встрече, и само собой, Лань Сичэнь не отказал.

Он скучал по брату.

В этот раз тот пришел не один.

За два минувших года молодой господин Вэй совсем обжил тело Мо Сюаньюя, и только ростом и статью уступал себе прежнему. На лицо же он сделался неотличим от того человека, который донимал Ванцзи, рисовался на озере Билин и устроил скандал на празднестве в башне Кои. Такого не могло быть, а потому Лань Сичэнь тайком в несколько штрихов нарисовал портрет. Ничего не вышло: юноша на портрете был в лучшем случае мил и имел некоторое внешнее сходство с молодым господином Вэем, не более. Как у спутника брата на тропе совершенствования получалось походить и не походить на себя?

Долго молчать было невежливо. Лань Сичэнь разлил по чашечкам чай и попросил:

— Расскажите, где побывали в этот раз?

— У демонов, — просто ответил Ванцзи. Лань Сичэнь порадовался, что не успел взять чашку, иначе бы облился.

— У демонов?

Молодой господин Вэй посмотрел на брата со скорбью и печалью.

— Лань Чжань, мы же договорились!

— Лгать запрещено.

Кого другого неприступный вид и суровый тон брата ввели бы в заблуждение, но Лань Сичэнь знал Ванцзи тридцать с лишним лет. И мог отличить чтение морали от насмешки и самодовольства. Да Ванцзи только что язык не показывал!

Ужас. До чего они все докатились.

«Сам говори и выкручивайся, — с тем же невозмутимым видом брат отпил из своей чашки, — а я послушаю».

Молодой господин Вэй явно испытывал желание приложиться головой обо что-нибудь твердое и незыблемое. Стену Правил, например.

По счастью, Лань Сичэнь уже справился с удивлением.

— Прошу вас... расскажите мне все без утайки.

— Цзэу-цзюнь, — молодой господин Вэй вертелся угрем на сковородке, — речь пойдет о вещах неприличных и непристойных.

О боги. Почему, почему каждая собака в этом мире считает, что он, глава великого ордена и сын своих родителей, наивнее, чем Будда до пробуждения?

— Молодой господин Вэй, неужели я похож на невинную деву или юношу в солдатском борделе?

— Вы похожи на человека, которому годами отказывала в своей благосклонности прекрасная Спать. Простите, Цзэу-цзюнь. Началось все с того, что нам с вашим братом пожаловались монахи некоего монастыря. У их покойного настоятеля обиженная им в юности лиса умыкнула печень, мозг и янское орудие.

Проницательность этого человека Лань Сичэня тоже неимоверно раздражала. Он годами мечтал выспаться, но что делать, если подъем в пять утра и отход ко сну в девять давно превратились в ежедневный подвиг?

Правила запрещали зависть, но как не завидовать тем, кому можно безнаказанно не спать до часу ночи? Самое лучшее время на свете, когда голова ясна, в нее приходят мудрые решения и мелодии, а вокруг все спят!

— За что же обиделась хули-цзин?

У брата покраснели уши, молодой господин Вэй говорил весело и бесстыдно, как ни в чем не бывало.

Больше того, сам сделался похож на лису:

— Как за что? Вот вы бы, Цзэу-цзюнь, не обиделись бы, если бы вас распалили и не да...

— Вэй Ин!

— Не удостоили благосклонности. Гэгэ, не толкайся!

— Не смущай брата.

— Я и не начинал!

— И не ругайся.

— Гэгэ, ругаться я начал, когда мы с тобой нашли ту самую плачущую хули-цзин, от которой сбежал в царство демонов янский корень почтенного даоса. Не могли же мы бросить брата по тропе самосовершенствования в таком состоянии? Да что я говорю, — молодой господин Вэй достал из своей сумки кожаную папку, — смотрите сами.

Прежде чем развязать узелки, Лань Сичэнь задал самый глупый вопрос из возможных:

— Зачем хули-цзин понадобился янский корень настоятеля? Она хотела, чтобы обманувший ее мужчина родился в следующей жизни евнухом?

Брат фыркнул. Молодой господин Вэй неудержимо захохотал.

— Нет! Эта лиса всего лишь хотела любви и заработать денег. Отдать демону-камнерезу янский стебель, больно уж он был хорош... хули-цзин так говорила, сделать с него множество подобий и пустить в продажу. Кто же знал, что янский стебель от нее сбежит! Мы потребовали вернуть печень и в мозг, она давай нас зазывать в выгодное дело, ведь по тому даосу сохло множество и лисиц, и демониц, и благородных дам, и цветочниц, а он, подлая собака, ни одной не дал и соблюдал обеты целомудрия.

— Вэй Ин!

— Гэгэ, ты сам сказал, что не можешь бросить сестру по несчастью. Теперь терпи или разводись. Болтливость и непочтение к свекру вполне себе основание выгнать меня взашей.

В юности брат бы непременно вспылил, а теперь лишь пожал плечами.

— Не основание, если супруге некуда идти.

История была в высшей степени похабной. Не желая дальше слушать этот вздор, Лань Сичэнь открыл папку.

Увиденное ему и понравилось, и не понравилось. Техникой молодой господин Вэй владел превосходно, как и линией, и штрихом, и цветом. Лань Сичэнь знал немного художников с настолько воздушной кистью и умением так передать движение, словно выхватив его случайно в потоке жизни. Изображенные на картине создания были выписаны столь сочно, что казалось, вот-вот спрыгнут со свитков и заговорят.

Но кого изобразил Вэй Усянь!

Вот рогатый мальчишка в обносках тащит на рынке кошелек у дородного демона.

Вот он же попрошайничает на пару с однорукой сестренкой. Девочку хотелось пожалеть, до чего она выглядела несчастной, но приглядевшись, Лань Сичэнь заметил, что у ее тени на стене из культи растет не то щупальце, не то железный крюк.

Вот благородная дама в тяжёлых одеждах выбирает мужу наложницу из девиц с подпиленными рогами.

Вот в игорном доме два демона-сластолюбца пытаются обмануть пожилую монахиню с боевым шестом, которым уже на следующем рисунке отделала и своих обидчиков, и охрану, и даже хозяина заведения.

Вот несут в паланкине невероятную красавицу, которую не портили даже круглые рога и смуглая кожа.

Вот толпа изнывающих от жары юных демонов вышла с императорского экзамена.

Вот гадалка и певица зазывает зевак в свой шатер.

Вот чахлого вида ученый пялится на парящего в небе огненного дракона.

Говоря иными словами, Лань Сичэню пришлась по душе техника, но то, что молодой господин Вэй не просто посмел изобразить демонов живыми, это как раз было неплохо, а настолько очеловечить и не осудить... воистину, вот уж кого не исправила могила и не перевоспитал бы дисциплинарный кнут.

Молодой господин Вэй, однако, все понял, и когда Лань Сичэнь закончил рассматривать, бросил веселое:

— Я не звание циньвана, не жемчуг и не золото, чтобы нравится всем.

— Я ничего не говорил.

— Но слишком громко думали.

— Молодой господин Вэй, это мое дело. Ваши рисунки грубо попирают все принципы и каноны живописи.

— Установленные кем — другими людьми? А с чего вы решили, что каноны и правила — вещь неизменная?

Лань Сичэнь собрался было мягко, но непреклонно прочитать отповедь с требованием не позорить Гусу Лань столь сомнительными работами, но вовремя поймал полный довольства и колючих искр взгляд брата.

Погодите, эти двое что, сговорились его разозлить?

— Как это по-детски, Ванцзи. Тебе не стыдно?

Брат пожал плечами.

— Ты жив.

«А не превращаешься в слизь».

— Нашли ли вы... янский корень почтенного даоса?

Наплевав на его снисходительность и правила приличия, молодой господин Вэй разразился диким хохотом:

— Цзэу-цзюнь, так вы его не узнали? Это советник Му с последнего рисунка. Тот самый, с драконом!

А ведь верно. Лань Сичэня охватила досада на свою невнимательность. Но постойте, как это Ванцзи разрешил супругу рисовать янский корень мертвого даоса, да еще и принявший облик ученого мужа?!

— Это искусство, — брат пожал плечами, — ты сам говорил, что для художника не существует запретов и тайн.

Проклятье, это нечестно, использовать слова Лань Сичэня, сказанные, вдобавок, по молодости и глупости, против него!

Понятно, кто в этом виноват.

Молодой господин Вэй продолжал хохотать.

— Так этот янский корень так хорошо исполнял свои обязанности, что живо сделал свое министерство из захудалого преуспевающим. Никто не заметил разницы!

До чего страшно жить в государстве, один из министров которого — уд мертвого даоса.

— Какое, вы говорите, министерство возглавлял этот господин?

— Правды. И цензуры.

Серьезным выражением лица Ванцзи можно было вызвать парочку стихийных бедствий и войн. До Лань Сичэня дошло, и он не смог сдержать праведного негодования.

Нет. Подумать только: это безобразие, возглавляющее министерство правды и цензуры! Да до такого бы даже Цзинь Гуанъяо бы не додумался!

Но вместо того, чтобы разбить себе лоб и рвать волосы на голове, Лань Сичэнь представил, что было бы, возглавь одно из министерств некая часть тела Не Минцзюэ. Да подчиненные бы вешались, плакали и строчили бы доносы на высочайшее имя! «Заберите его, мы с ним жить не желаем, он нас тиранит, не дает притеснять нижестоящих, обворовывать казну и брать взятки произведениями искусства!»

Чтобы успокоиться, пришлось дышать, но все равно смех прорывался наружу.

— Вы лжете. Оба.

Ответом послужил взрыв хохота.

— Цзэу-цзюнь, как вам не стыдно! Ладно я, я существо пропащее и репутация у меня отвратительная, но ваш брат все еще честнейший человек!

— Это все ваше дурное влияние.

Как было удержаться и не подпустить шпильку, даром, что молодой господин Вэй оказался из породы толстокожих и не обиделся.

Ванцзи, наконец, ответил с величавой серьёзностью:

— Брат, Вэй Ин говорит правду.

— Чем докажешь?

— Такое нельзя выдумать.

— Не переживайте, мы провели обряды экзорцизма и вернули... кхм...

— Законному хозяину.

Лань Сичэнь смотрел на довольного жизнью брата, на молодого господина Вэя, у которого даже глаза смеялись, придавая ему еще большее сходство с лисой, на его грешные рисунки — и понял, что просто не может промолчать.

— Не говорите пока дяде, он пожилой человек, и у него больное сердце. Пока... оставьте папку мне. Я хочу посмотреть, какие узоры и росписи приняты в царстве демонов.

— Старшему брату это интересно?

— Врага надо знать в лицо. Если понимаешь чужое искусство, не важно, речь идёт о музыке, живописи или строительстве, то понимаешь и народ, и его правителей, и полководцев. Вы надолго?

— До лета.

Оставшись один, Лань Сичэнь со всей отведенной въедливостью взялся за разбор рисунков. Как и годы назад, когда обиженный и сердитый Ванцзи притащил ему свой портрет с пионом, попросив разнести незадачливого живописца, он почувствовал досаду от того, что человек незаурядный растрачивает себя на чепуху. Портреты, конечно, не цветы и птицы, но близко к тому. И допустимо ли писать портрет так, словно человек — средоточие и смысл всего, а не ничтожно малая часть мира, будто красота вовек не увянет и не померкнет? Не потому ли супруг брата проиграл собственную первую жизнь, что его слишком занимали отдельные люди, а не то, что с ним могли сделать те, у кого была власть? Иначе чем объяснить Безночный Город и все что последовало после?

Ванцзи тогда чуть не умер.

Нет. Надо хотя наедине с собой давать вещам и людям настоящие имена. Иначе он ничему не научится.

Что было в Безночном Городе? Безумный от ярости, гнева и горя человек убивал тех, кто собрался его убить. А они...

Лань Сичэнь зашелся в приступе кровавого кашля. Ничего, это лишь дурная кровь застоялась. Это пройдет.

Он ведь ненавидел Вэй Усяня после всего, что произошло с братом. Молодой господин Вэй не видел ничего, не ценил принесенных во имя него жертв, не отвечал взаимностью, не был благодарен, хотя его любили и пошли против старейшин, против воли семьи и... Да Ванцзи, его сердцем и любовью играли, в то время как... Лань Сичэня скрутило новым приступом.

Противному, вгрызающемуся куда-то под череп голосу малиновки он уже не удивился.

«А кто держал дисциплинарный кнут? Кто наносил удары, прикрываясь долгом и любовью?! Кто зачитывал приговор? Кто молчал?»

«Замолчи».

«С чего бы? Вы на него посмотрите, на этого мученика! Почему ты вообразил, что на любовь обязаны отвечать любовью? У того, кого любят, что же, не может быть своей жизни, права отказать и уйти? Твой брат что, выпрашивал взаимность? Тогда ты еще глупее, чем кажешься!»

Думать об этом было неприятно, и Лань Сичэнь взялся дальше рассматривать рисунки. Он понял, что ему не нравится, помимо прочего.

Нарочитая небрежность и незаконченность. Взять хотя бы портрет молодой демоницы, обнимающейся на берегу ледяного озера с огромной храмовой кошкой. Изобрази молодой господин Вэй хорошенькую девушку, только вошедшую в брачный возраст, это можно понять, кто не любит красоты женского тела? Но демоница была уже немолода и совсем не стремилась понравиться художнику. Лицо ее пересекал уродливый, как от дисциплинарного кнута, шрам, половины острого уха не хватало, но черты ее все равно завораживали. Она с удовольствием чесала кошку по темному подбородочку. Казалось, кошка и демоница существуют друг для друга. Кошка положила лапу на круглое плечо, довольно щурила ярко-голубые глаза, подергивала хвостом и только что не урчала.

Ну да. Изобрази кошку — и тебя сразу же полюбят.

Нет, куда это годиться, картина без стиха или подходящего изречения — все равно, что чарка без вина!

Лань Сичэнь предпочитал работать иначе. Он не жаловал портреты, хотя рисовал не хуже, чем играл на гуцине и сяо, а его учителем был превосходный художник.

Дядя дал им с Ванцзи блестящее образование, и скорее бы упустил выгодный договор, чем не купил бы им хорошую книгу или нанял бы человека плохих наставников. Мастера Чэня, знаменитого живописца, дядя выписал из столицы. Точнее, вытащил из ссылки, которую за неуживчивый нрав ему устроили недовольные родичи государя.

Нрав у мастера Чэня в самом деле был тяжёлый. Не было дня, чтобы он не сцепился с дядей из-за того, что считал правильным и должным. Этот человек говорил правду в лицо, не смотря на имя и звание. Вдобавок, он отличался редкой сварливостью, терпеть не мог кухню Гусу Лань, был не дурак выпить, а дядины наставления считал вздором одиннадцать раз из десяти. Рисовал и писал он прекрасно. Каждая его работа будто отворяла дверь в мир, полный величия и простоты.

Лань Сичэнь не хотел терять ни дядю, ни наставника, ему приходилось проявлять гибкость и сглаживать острые углы между ними.

Десять с лишним лет мастер Чэнь учил его рисовать и любить природу. Человек рядом с ней — песчинка в жерновах судьбы, листок, оторвавшийся от родного дерева. Лань Сичэнь впитывал эти слова, как пересохшая губка воду, и рисовал, доводя каждую линию, каждый штрих до совершенства, пока картина не становилась законченной.

Или когда лишний мазок мог все только испортить.

Мастер Чэнь учил бы его дольше, и наверняка бы остался в Облачных Глубинах сначала на правах наставника сначала молодого главы, а потом и его детей, если бы не воспаление легких. Хворь не смогли вылечить лучшие целители. По наставнику и его злому языку Лань Сичэнь горевал много сильнее, чем по отцу.

Да что там, дядя любивший пройтись по грубости и неделикатности речей мастера Чэня, приходил к нему на могилу, когда никто не видел, тяжко вздыхал, говорил: «Старый ты дурень» и выдавал множество утонченных оскорблений, из которых любой дурак бы понял, как почтенный Лань Цижэнь скучает.

Продолжалось это довольно долго, пока на темечко дяди не нагадил орел. Дядя на это разозлился, обиделся и больше пятнадцати лет на навещал, как он любил говорить, «невоспитанную колючку в сапоге», изредка засматриваясь на написанные мастером Чэнем пейзажи.

Лань Сичэнь тоже скучал. Позже ему часто не хватало совета наставника, и многие вещи пришлось ставить и осмыслять самому.

«Небрежность в работе недопустима, ее позволяют себе лишь неряхи, у которых самомнение величиной с гору, они вечно мнят о себе невесть что».

Танцующих демониц в облаках алого и голубого шелка мастер Чэнь не одобрил бы и наверняка обозвал бы бездарной мазней. Как и нынешние работы Лань Сичэня. «Да ремесленник нарисует лучше! Я тебя, юная бестолочь, сколько учил, сил и мастерства в тебя вложил, а ты мне вместо карпа суешь обглоданную рыбу! Где суть, ученик? Иди и растирай тушь, пока не поумнеешь».

Поразмыслив, Лань Сичэнь достал из чехла Лебин. Ему надо было хорошенько взвесить и обдумать все, что он сегодня понял.

Мелодия вышла не без огрехов, но хорошей и приятной на слух.

Пейзаж с горами и водопадами Лань Сичэнь бы сейчас не нарисовал: ему бы не хватило ни спокойствия ума, ни сил. Лучше начать с чего-то простого, например, изобразив цветы в вазе. Да, точно. Белые цветы, а вазу лучше взять темно-синюю с золотым. Ту самую, которую ему подарили Не Хуайсан и А-Яо.

Кольнуло сердце, но Лань Сичэнь отмахнулся. Во-первых, та ваза ему очень нравилась, а во-вторых, хорошая вещь не виновата, что ее дарили два законченных подлеца. По крайней мере, ни А-Яо, ни Не Хуайсану нельзя было отказать в чувстве вкуса.

Следующим утром он послал в зимний сад записку. Сначала он хотел попросить гордую в инее хризантему, но передумал и вывел на бумаге слова «азалия», «камелия» и «роза». Лань Сичэнь намеренно выбрал эти цветы: хотел посмотреть, получится ли сочетать их таким образом, чтобы не вышла пошлость и безвкусица.

Пришлось немало повозиться, но Лань Сичэнь остался доволен. Долгий перерыв не пошел его руке на пользу, цветы вышли грубовато и резко, особенно в сравнении с утонченной вазой. Но выбранным тем, как перекликалось между собой живое и мертвое, сотворенное руками человека и природы, он без преувеличения гордился. Не говоря уж о том, как иномирно получилось выписать лунный свет и дрожание свечи.

Впрочем, недолго.

Картину эту у Лань Сичэня, ничуть не смущаясь, через месяц увел дядя.

— Ты себе еще напишешь, а у меня ученики вечно чудачат, наставники витают в облаках, родители огорчают, а теперь еще и эта вылезшая с того света нелепость!

Разумеется, во всем был виноват молодой господин Вэй.

— Какое неуважение со стороны Янь-вана отпускать этого баламута! Неужели старейшина Илин и в аду всех допек?!

На стене появлялись новые и новые правила. Одно из них запрещало ученикам и наставникам Гусу Лань говорить с молодым господином Вэем. Лань Сичэнь решил, что это слишком и сказал об этом. Дядя взъярился еще больше.

— Да этот бесполезный бездельник должен быть благодарен, что его приняли в семью, а не развелись и не удавили за все его преступления! Он только и знает, что творить пакости, смеяться и отлынивать от работы! Не понимаю, что Ванцзи в нем нашел? Каким хорошим, каким послушным мальчиком он был в детстве и юности, и кто его испортил!

Слышать свои слова и мысли из чужих уст было грустно и противно, будто честнейший и достойнейший дядя вдруг взялся передразнивать племянника. Из одного чувства противоречия, в душе не соглашаясь ни с одним словом, Лань Сичэнь возразил, внутренне кривясь, словно выпил кувшин уксуса:

— Молодой господин Вэй — хороший наставник. Его любят дети и уважают другие учителя...

— Сичэнь! — Дядя не пытался скрыть своего удивления. — Что ты говоришь?

— Правду. Дядя, молодой господин Вэй немало сделал для блага детей Гусу Лань и всегда приходил им на помощь. Вместе с Ванцзи они неизменно привозят из странствий новые сведения и делятся ими, считая, что рано или поздно они спасут заклинателям жизнь.

— Так поступают все!

Не все, отнюдь не все! Большинство великих орденов не одобрило бы подобной открытости и расточительства.

— Ванцзи с ним счастлив. Примите это.

— Я лишь хочу уберечь наших мальчиков от дурного влияния! Сичэнь, ты должен меня поддержать!

Это было проявлением неблагодарности и жестокости к человеку, воспитавшему их, и сердце Лань Сичэня обливалось кровью, но это не помешало ему почти с удовольствием припечатать:

— В храме Гуанинь на слова Цзинь Гуанъяо не повелось лишь трое: Ванцзи, молодой господин Вэй и глава ордена Цинхэ Не. Остальные поверили тому, что было принято. Про молодого господина Вэя можно сказать много плохих вещей, но он умеет отличать истину от лжи. Пусть приносит пользу и учит этому наших детей. Уберите правило, запрещающее разговаривать с ним.

И от черепашьего распутства должен быть толк.

Дядя смирился.

— Хорошо. Ты глава ордена. Делай, что хочешь.

Эти слова дядя произносил так, словно хотел добровольно разрезать свое тело на тысячу кусочков или послать собеседника ко всем лисам и гуям.

Следующим, что вышло из-под руки Лань Сичэня, были сосновые веточки в инее. Их дядя тоже забрал.

— Я старший наставник! Должен я воспитывать вкус у наших детей, или как?!

— Вы с очередного совета кланов?

— Представь себе, да! Никакой жалости к моим годам, заслугам и старости! Кругом бардак! Бедная моя поясница!

— Возьмите у лекарей мазь и пояс из собачьей шерсти.

— Я от нее чешусь и покрываюсь язвами. В мои годы пора уходить на покой и писать воспоминания!

— Мне освободить вас от учительских обязанностей?

— Нет!!! Это моя ноша. Стоит мне лечь на кладбище, как некоторые вольнодумцы развалят все, нажитое за четыре века, оглянуться не успеешь.

Вольнодумцы, то есть брат с молодым господином Вэем, пришли на второе утро нового года. И притащили с собой странное растение в горшке, с разлапистыми, но узкими листьями, напоминавшими человеческую ладонь.

— Чтобы вам не было скучно одному, Цзэу-цзюнь.

Уши у брата подозрительно краснели.

Из забавы, а не из пустого соперничества, Лань Сичэнь предложил молодому господину Вэю написать вместе с ним портрет Ванцзи. Брат поворотом головы изобразил неодобрение и страдание, но из любви к ним согласился. Ванцзи с детства терпеть не мог позировать, хотя делал это превосходно, как и все в этой жизни.

Молодой господин Вэй с готовностью ухватился за эту мысль.

Каждый из них всецело сосредоточился на своей работе.

Спустя две недели каждодневного позирования по четыре часа портрет был закончен. «Молодой господин за чтением книги» вышел одной из лучших работ Лань Сичэня, хотя люди с юности не особенно ему давались.

Ванцзи на его работе получился настоящий благородный муж, переживший и перевидавший многое и многих; строгий, но справедливый наставник, само воплощение лучших черт Гусу Лань.

Мастер Чэнь бы его одобрил.

— Хоть сейчас в павильон с картинами, — несмотря ни на что, похвала молодого господина Вэя чрезвычайно льстила, и Лань Сичэнь довольно улыбнулся, — пугать приглашенных и наших учеников величием несравненного Ханьгуан-цзюня.

Не мог промолчать, да? Язык этому человеку давно следовало отрезать, чтобы не портить другим настроения. Даже брат это понял.

— Не мели вздор.

— Гэгэ, но что я могу сделать, если величественностью и царственностью на портрете уважаемого Цзэу-цзюня ты затмеваешь государя и Нефритового Императора? Дети имеют право знать, с кем имеют дело!

— Они и так знают. Уймись.

— Молодой господин Вэй, могу ли я взглянуть на вашу работу?

— Смотрите, но в сравнении с вами моя — безделица, не стоящая внимания.

Лань Сичэнь развернул свиток.

Такое он бы точно не показал ученикам и никому на белом свете.

На первый взгляд, картина вышла чинной и приличной. Рисовали они с одной натуры и видели одно и тоже. Но где Лань Сичэнь писал ум и сознание своего достоинства, молодой господин Вэй вывел погруженность в чтение и удовольствие от него, почти улыбку в уголках губ и легкие морщинки возле глаз. Посторонний человек сказал бы, что второй молодой господин Лань отстранен и серьезен, но Лань Сичэнь слишком хорошо знал, как ведет себя брат, когда, охваченный нетерпением, быстрее переворачивает страницы и хочет узнать, чем же кончилось дело — вон, как чуть сжались пальцы левой руки, и как наклонена голова. А ведь поза и выражение лица те же самые, что у него! До чего по-разному видят мир люди.

Но самое главное... главное было в другом.

В том, через какую легкую, мечтательную дымку написал Ванцзи молодой господин Вэй, как передал игру теней. От картины веяло упоением чужой красотой и томлением, будто молодой господин Вэй писал не мужчину, а красивую женщину, которую не стеснялся вожделеть.

На шее брата, чуть выше наглухо закрытого ворота, не со второго, а с третьего взгляда Лань Сичэнь заметил темное пятно. Он не вчера родился на свет и слишком хорошо знал, как появляются такие отметины. Кто-то слишком хорошо провел ночь и наверняка собирался продолжить сразу же после отбоя, а то и вовсе не дожидаясь его. На картине молодого господина Вэя взор брата обещал все то, что совершается за закрытыми дверями. Вдобавок, не иначе для тех, кто не понял, стебли и листья подаренной Лань Сичэню зеленой нелепости торчали слишком прямо и гордо.

Щекам и ушам стало невыносимо жарко, хотя в утехах тучки и дождя Лань Сичэнь попробовал все. Хорошо, почти все, кроме вещей странных и вредных.

Не заключи эти двое законный брак, их следовало бы сначала посадить в холодную, назначить строгий пост и читать поучения Янь Цинмэя о вреде вожделения к красавицам, лисам и молоденьким послушникам.

«Ради всего святого, Ванцзи, ты хоть бываешь старшим братом?!»

Вместо того, чтобы промолчать и пощадить его чувства, брат поднялся и ответил снисходительно-расслабленно:

— Не всегда.

Лань Сичэнь выставил их под благовидным предлогом, а сам спрятал портрет молодого господина Вэя подальше. Не хватало еще, чтобы это воплощённое бесстыдство нашел дядя.

Зеленая нелепость лукаво подмигивала перистыми листьями.

Не сказать, чтобы Лань Сичэнь считал себя сухарем, неспособным понять чужие чувства, наоборот. Но всему же есть предел! Недопустимо смешивать высокое искусство, призванное облагораживать сердца, с бесстыдством весенних картинок, так попирать законы живописи, в которой за множество поколений определили, что, как и какими красками писать, что благопристойно, а что нет. Эту границу не стоило пересекать. Молодой господин Вэй сделал вид, что ее не существует, приравняв возвышенные чувства к грубым страстям.

«А кто определил эти границы? Кто сказал, что пион красив, а жаба безобразна? — Малиновка неистовствовала с новой силой. — Вэй Усяню что же, только чужой душой любоваться? Ты что, сам никогда не любил?»

«Любил, — с досадой на себя возразил Лань Сичэнь, — но оставлял вожделение для спальни».

«Ну-ну. Ты, братец Лань, дальше личины не видишь. Не смешение высокого и низкого тебя злит, а чужая правда, что люди смеют жить, как хотят, и им за это не стыдно».

Отвратительное создание, какое ей дело до его чувств?!

Малиновка ничего не ответила. Лань Сичэнь спрятал портрет под четыре замка и тринадцать заговоров.

Взвесив все за и против, он позвал к себе старшего целителя.

— Я слышу птичьи голоса.

— Мы все их слышим.

— Вы не так меня поняли. Я слышу, как со мной говорит птица.

— Какая?

— Красногрудая малиновка. Она говорит обо мне отвратительные вещи. Скажите, я безумен? Это искажение ци?

Старший целитель долго выслушивал его пульс и хмурился.

— Глава Лань совершенно здоров. Слегка нарушено течение энергий в теле, но в вашем положении и состоянии это естественно. Что до птиц....

Целитель провел рукой по лбу и поджал губы.

— Вряд ли это порождение больного разума... хотя... был однажды у меня случай. Заклинатель из Цинхэ Не после войны стал слышать голос ветра. Он... он участвовал в первом взятии горы Луаньцзан. Ему казалось, что убитые люди зовут его. Через полгода он бросился в пропасть.

— Что думает старший целитель?

— Я думаю, что разум, как и дух человеческий, предмет темный. Мы мало знаем об их устройстве, наши сведенья безнадежно устарели, они полны вздора и невежества. У меня есть одна догадка... возможно, ваша малиновка — это вы.

— Я?!

Это уж слишком. Целитель упал на колени.

— Глава, простите этого лекаря, но у вас случилось большая беда. Я принимал роды у вашей матушки, я знаю вас с пелёнок. Один ваш названный брат и хороший друг убил другого вашего брата и хорошего друга. Вы не смогли это принять и... отсекли часть собственной души. Вы не хотите чувствовать боль и утрату. Это объяснимо. Но Чифэн-цзунь и Ляньфан-цзунь мертвы. А вы живы.

Лань Сичэнь не мог злиться на старика, который вместе с дядей сидел у их Ванцзи постели, когда они болели и капризничали, как все дети.

— Что же мне делать?

— Просто позволяйте ей петь. Она не хочет навредить вам, ведь она — это вы... Я сделаю вам сбор для спокойного сна.

— Поднимитесь.

Что же, по крайней мере, он не безумен и может оставаться главой Гусу Лань.

Просто позволять ей петь. Легко сказать!

Малиновка замолчала надолго.

Постепенно Лань Сичэнь начал возвращаться к своим обязанностям. О поездках на советы кланов речи пока не шло, одна мысль о том, чтобы видеть эти приторные лица и слушать фальшивые соболезнования, вызывала тошноту, но Лань Сичэнь принимал просителей, раз в неделю разбирал тяжбы подданных и вассальных кланов. К нему возвращалось здравомыслие и почти за забытое за двадцать лет чувство ясности.

В один далеко не прекрасный день — шел дождь с градом и снегом — он нашёл в себе достаточно сил, чтобы задать неприятный вопрос: как получилось, что из отношений трех не самых плохих людей выросло ядовитое древо, отравляющее своими парами все вокруг? Ведь А-Яо... Цзинь Гуанъяо изначально не был злодеем и подлецом, разве не хотел его друг и брат только хорошего? Почему же все покатилось по наклонной, и они трое так или иначе, кто тайно от себя, а кто явно, взаимно пожирали друг друга? Ведь и Лань Сичэню была выгода, пусть и непрямая и неявная. Должен же кто-то заслонять собой других, принимать не пользующиеся одобрением решения, и выступать мишенью для ненависти и насмешек? А-Яо... Цзинь Гуанъяо это все делал с нежной улыбкой. «Лишь бы ты, эр-гэ, был доволен и счастлив».

Но как прикажите быть счастливым, когда ты узнаешь, что у твоего близкого в подвале закопаны тела врагов и тех, кто не успел убежать? Что делать, если у названного брата, человека, которого ты любил всей душой, не двойное, а тройное дно?!

Какое же из лиц Цзинь Гуанъяо было настоящим?

Лань Сичэнь не знал ответов на эти вопросы.

Зато он вновь полюбил беседы с дядей, святую уверенность того в собственной непогрешимости не поколебало ничто. Дядя не мучился неясностью и бросал пренебрежительное:

— Я с самого начала говорил, что Мэн Яо — скользкий тип, но же с Ванцзи самые умные! Вы сроду меня не слушали!

— Это не так.

— Сичэнь, когда ты, наконец, повзрослеешь и будешь делать, как тебе говорят старшие!

Лань Сичэнь развеселился. Эту же слова дядя говорил, когда старшему племяннику исполнилось восемнадцать.

— Дядя, не то страшно, что мы с братом выросли, а в том, что старшие — это мы.

— Вы загоните меня в гроб! Твоего младшего брата надо вовсе до пятидесяти лет воспитывать, а потом перевоспитывать.

— Не думаю, что Ванцзи это оценит.

— Куда уж ему! — Следующие слова прозвучали с нескрываемой обидой. — Я думал, он с этим порождением бездны через два года разведется, я намеренно убрал все препятствия! И что ты думаешь, твой брат собирается жить с этим обрезанным рукавом десять тысяч лет! И ни слова, что Ванцзи такой. Он, в конце концов, мужчина, ему можно!

На брата и молодого господина Вэя Лань Сичэнь тоже полюбил смотреть. Эти двое как будто до сих пор стремились наверстать упущенные годы. А еще рядом с ними усиливалось то самое чувство ясности и медленнее шло время.

Каким бы невыносимым и ядовитым на язык человеком не был молодой господин Вэй, он носил свое... ладно, чужое лицо и не держал камня за пазухой. Уже за это стоило сказать ему спасибо, а в остальном спутник Ванцзи на тропе совершенствования вполне поддавался воспитанию, дрессировке и натесанному колу на волосах.

Едва растаяли снега и обсохли дороги, как эти двое взяли ослика и ушли в новое странствие. Лань Сичэнь пожелал им доброго пути, попеняв на то, что брат и молодой господин Вэй не дождались лета.

— Что я могу сказать, Цзэу-цзюнь, дорога зовет.

Зато на его окно вернулась малиновка.

Лань Сичэнь приветствовал ее, как дорогую гостью и угостил зернышками и отборными жучками.

— Что ты сегодня мне споешь?

Малиновка не удостоила его даже взглядом. Все ее внимание занимал красивый, но очень уж задиристый самец, которому ничего не стоило задрать пару сородичей насмерть. Особенно от него досталось тихому самцу-однолетке. Из жалости Лань Сичэнь выходил эту бестолковщину, а после выпустил его за воротами Облачных Глубин.

— Не вздыхай так тяжко, тебе не светит.

Когда установилась жаркая погода, малиновка вывела птенцов. Будь воля Лань Сичэня, он бы ушёл в глубокую медитацию до осени.

Что поделаешь, несмотря на прожитые годы, он не научился любить лето с его изматывающей зноем, духотой, пожарами, пылью до небес, слепнями и кусачим комарьем, не говоря уж о ливневых дождях и унылом однообразии зелени. Лань Сичэнь любил осень, но очень яркую и раннюю, когда деревья радовали взор ало-золотым.

Зато в летние ночи замечательно охотилось, не важно, в обществе молодёжи или Призрачного Генерала, который оказался самым добрым и нелепым созданием на земле, когда речь не шла о свирепости на поле боя.

Дядя, разумеется, и здесь остался недоволен.

— Я не потерплю, чтобы мои племянники и ученики Гусу Лань якшались с этим подозрительным господином! Ничего, что он лютый мертвец?!

— Дядя, вы можете хоть сто раз считать Призрачного Генерала опасной нечистью и запрещать детям с ним разговаривать, и наказывать их за это... на деле это приведет к тому, что они не будут попадаться и все равно нарушат правила втайне.

По счастью, дядя промолчал. Он мог сколь угодно злиться, но ползучее признание сделало свое дело. Матери, бабушки, старшие сестры ордена Гусу Лань и даже кое-кто из отцов посчитали, что грозный Призрачный Генерал — ценное приобретение, доставшиеся с молодым господином Вэем в приданное, превосходная няня и незамужняя тетушка для их драгоценных чад. Дошло до того, что Призрачному Генералу сшили красивую одежду с вышивкой, при виде которой он смутился, но от своих лохмотьев не отказался. На собрании наставников Гусу предложили найти ему такую же мертвую невесту. Добрый и воспитанный юноша из хорошей семьи и до сих пор один!

Лань Сичэнь только и мог, что смеяться. Сам он в свое время потратил немало усилий, чтобы при нем даже не заикались о женитьбе.

— Вам хоть не докучают? — Спросил он после того, как в одиночку упокоил целое кладбище.

Против таких ночных охот дядя тоже возражал. «Главе ордена вовсе не обязательно носиться по лесам, как легкомысленной стрекозе. Стой, ты куда?!»

Лань Сичэнь молча поступал по-своему. С удивлением он обнаружил в своей душе запасы гнева и ярости, которые настойчиво требовали выхода. Срываться на людях, даже очень плохих, ему после храма Гуанинь было стыдно. Оставался старый-добрый дедовский способ: взять меч, флейту и уничтожить побольше нечисти.

Лань Сичэнь подозревал, что застенчивый Призрачный Генерал и его пасет. Так, для порядка.

Призрачный Генерал ответил бесхитростно-просто.

— Нет. Быть рядом с А-Юанем и видеть, как хорошо складывается его жизнь — моя единственная цель.

— Смотрите, как бы матери Гусу Лань не женили вас.

На одеревеневшем лице Призрачного Генерала отразился ужас.

— Жена? Зачем? Что же я с ней делать буду?!

— Я лишь предупредил.

Спустя месяц, птенцы малиновки с писком стрекотом летали вовсю. Как-то раз, возвращаясь поутру с охоты, Лань Сичэнь застал жутковатую картину.

В Гусу Лань через барьер проползла ядовитая змея.

До поры до времени она таилась, сокращая разве что поголовье крольчат, пока не увидела дичь позатейливее.

Троих из пяти птенцов змея уже сожрала, и целилась на четвертого и самого слабого, но его самоотверженно защищала мать. Которая летала вокруг, верещала, бросала шишки и веточки, отвлекая змею от своего ребенка. Птенец бессмысленно лупал глазами, завороженный блеском змеиных зрачков и движениями гибкого тела. Он был обречен.

Лань Сичэнь решил, что не будет сегодня смотреть на убийство.

— Тебе все мало?! — спросил он с поразившей его злостью и, не расчехляя меч, с быстротой молнии ударил змею по голове. После чего взял оглушенную тварь, перехватил голову так, чтобы она больше никого не укусила и выпустил за пределы Облачных Глубин, прежде восстановив барьер:

— Ползи прочь, пока жива.

На поляне сумасшедшая от счастья малиновка обихаживала своих птенцов. При виде Лань Сичэня она напустила на себя важный и неприступный вид.

— Могла бы сказать спасибо.

Птица ответила отборными и очень ехидными трелями.

«Только делец и конфуцианец ожидает награды за добрые дела. Но спасибо, так уж и быть».

Кажется, старший целитель все же ошибся. И птица всего лишь птица.

С того дня Лань Сичэнь стал намного спокойнее спать.

Осенью, когда листья кленов покраснели, он взял пачку подшитых листов и отправился в горы. Охотиться на нечисть позатейливее и зарисовывать леса, горы и реки, одетые в алое и золотое. Осень в этом году выдалась необычайно щедрая.

Нечисть от него разбегалась. Дома, перенося зарисовки на бумагу, Лань Сичэнь не сдержал огорчения и неудовольствия.

Да, руки, глаза и ум по-прежнему оставались при нем.

Но в торопливых зарисовках на скорую руку, жизни и чувства было больше, чем в умных и безупречно простроенных, продуманных до мелочей работах. Не трудно нарисовать пейзаж, в котором все видно на десять тысяч ли, заставить его ожить и заиграть — гораздо сложнее.

Невозможно разучиться рисовать в один день. Но искусство — это та же беседа, неважно, речь о музыке или о живописи. Беда, если хотел сказать одно, а выразил — совсем другое.

Ты можешь быть строгим с другими и требовать с них многое, если той же мерой спрашиваешь с себя. Лань Сичэнь взялся за свои работы последних десяти, нет, лучше пятнадцати лет.

Ему не понравилось то, что он увидел.

Техника и мастерство его с годами росли, он не боялся браться за сложнейшие задачи, которые до него не воплощал никто.

Сочетание цветов, выбор точки обзора, перекличка с великими мастерами — все это доставляло удовольствие взору и уму. Но чем более изощренным делался рисунок и приемы, тем меньше в них становилось самого важного. Без него картина превращалась в зубодробительный философский трактат, который молодой господин читает в ночь перед императорским экзаменом, чтобы не открыть этот ужас больше никогда!

Лань Сичэнь не видел в этих горах и реках себя, своего высказывания, и если бы кто-нибудь спросил у него, что думает об этих картинах Цзэу-цзюнь, то... Он бы ответил, что этот мастер склонен попадать под чужое влияние.

Слишком старается понравиться, не думая о том, что важно и дорого ему.

Осознав это, Лань Сичэнь так возмутился этой глупостью, что утратил дар речи.

Малиновка за окном злорадно свистела.

Да нет, такого не могло быть. Сроду Лань Сичэнь не искал чужого одобрения, прекрасно понимая, сколь несовершенны люди. Нельзя требовать от других того, чего не можешь спросить с себя.

И, конечно, малиновка не могла промолчать.

«Вы посмотрите, как мы красиво себе врем и забалтываем, заслушаться можно! Вспомни, вспомни-ка, сколько ты закрывал глаза на ссоры А-Яо и первого брата, на их слова и поступки по отношению друг к другу. Ты пытался их помирить, но они увязали еще больше! Трудно биться с нечистью и врагами, но гораздо сложнее выступать против тех, кого в самом деле любишь, и говорить им, что они ведут себя неподобающе, верно ведь?»

«Верно. Что дальше?»

Малиновка растерялась.

«Что значит — что?»

«Для чего ты верещишь мне в уши? Цзинь Гуанъяо мертв и не изменится в лучшую сторону, не исправит совершенных злодеяний. Какой мне толк от твоих песен? Каждая твоя нота — это камень, который меня топит. Уймись».

«Поглядите на него! Можно подумать, это я тебя топлю! Ты сам себя наказываешь, отказываясь признавать очевидное. А что до раскаяния... твой А-Яо — это птенец кукушки, ненасытная утроба, сколько ему дай и не накорми, ему все равно мало».

Кисточку в руках Лань Сичэнь сломал почти с удовольствием.

«Ты не знаешь, что значит расти посреди беззакония и нелюбви!»

«Я? Не знаю? Давно я так не смеялась! У вора, выросшего среди воров, нет выбора, красть ему или нет. Но есть выбор убивать или нет, толкать в пропасть старика или ребенка, или нет».

«Не говори со мной о морали. Ты скучна и брюзжишь над ухом»...

«Совсем как твой дядя. Хорошо. Я не побеспокою тебя. Видно, ты из породы твердолобых».

С тех пор, до самого возращения брата Лань Сичэню сделалось пусто... тоскливо? Он привык к тому, что малиновка верещит ему в ухо и насмешничает, но теперь вокруг воцарилась тишина.

Зато у Лань Сичэня получилось написать живую, полную золота и огня осень.

Подумав, он все же нашел в словах малиновки здравое зерно. Он и впрямь старался писать свои картины так, чтобы они пришлись по душе мастеру Чэню или тому, кому Лань Сичэнь дарил их в подарок.

Тому же А-Яо.

Но разве это не естественное желание, порадовать тех, кем дорожишь?

Ту картину с водопадом и стрекозами, которая до сих пор висела в личных покоях главы ордена Ланьлин Цзин, он написал после гибель Цзинь Жусуна в утешение родителям, потерявшим любимое дитя.

И А-Яо, и несчастная Цинь Су, у которой рождение ребенка забрало много духовных сил, были безутешны. Лань Сичэнь знал, как вести себя с теми, у кого умерли мать и отец, но потерять ребенка, мальчика, который только начал жить, первенца... Он не знал, что говорить и делать, а рука сама собой потянулась к краскам. Та работа вышла одной из лучших у него. По крайней мере, Цинь Су больше не таяла на глазах и нашла в себе силы выйти к гостям.

— Спасибо вам, Цзэу-цзюнь. Теперь... мне будет проще. Я стану думать, что мой сын засмотрелся на стрекоз и не слышит, как его зовут. Я бы все отдала, чтобы А-Сун был живым и здоровым, но ведь даже в сказках нельзя получить все и сразу. Ваше утешение очень дорого мне. Цинь Су благодарит вас.

После вручения подарка А-Яо подошел к нему.

— Спасибо тебе. А-Сун тяжело, я опасался за ее рассудок.

— Случившиеся ужасно. Ты правильно поступил с теми людьми. Но ведь однажды горе забудется и, может быть, вы...

А-Яо покачал головой.

— Нет. Рождение А-Суна серьезно надорвало силы А-Су. Я не хочу рисковать ее здоровьем и жизнью. Знаешь, я многое бы отдал, чтобы увидеть, каким человеком вырастет мой сын. Или за один лишний день рядом. Но прошлое не отменишь....

Лань Сичэнь верил горю друга и брата, такому честному, такому искреннему и благопристойному, что не заметил притворства и игры, того, как мир рядом с ним начал размываться до прозрачности.

Никто бы не заметил.

Была ли его доверчивость следствием неспособности отличать добро от зла? Нет, Лань Сичэнь прекрасно их видел и называл по именам, но... но тем, кого он считал своими близкими, всегда дозволялось больше, чем остальным, а их горести трогали намного сильнее, чем беды людей, от которых не осталось даже имен.

Но ведь и от его матери не осталось ничего, кроме таблички с именем «госпожа Лань». Впервые за всю жизнь Лань Сичэнь подумал о ней не как о безумной убийце, лишившей жизни добродетельного старейшину и сломавшей жизнь их с Ванцзи отцу, а о человеке, у которого, возможно, была веская причина мстить. Его мать не принадлежала к великим или именитым орденам, и в общем, по своему статусу мало чем отличалась от младенца.

Чтобы бросить вызов великому ордену, известному беспощадной местью за своих, надо обладать либо нешуточной отвагой и волей, либо полнейшим равнодушием к собственной судьбе. После этого мать прожила еще десять лет, и родила двоих детей. Неужели выплачивала долг благодарности за спасение жизни? Но... что дурного в благодарности?

Он ждал очередных разгневанных трелей, но малиновка сначала долго молчала, а после принялась стучаться клювом о дерево, как дятел.

«И что это значит?»

«А то и значит, что ты большой мальчик, а меня волнуют только мои дети, жуки-древоточцы и пауки. Какие-то тощие они у вас в Гусу Лань, вы их, что, своей травяной жижей кормите?»

Бессмысленный разговор. Лань Сичэнь раскатал свиток, взялся за кисти и краски, с тоской подумав, что если так и дальше пойдет, ему придется обзаводится новыми инструментами. Хорошие вещи не стоили того, чтобы портить их из-за взбалмошной птицы

Но что рисовать, а главное — как?

Лань Сичэнь постарался выбросить лишние мысли из головы и заглушить до тихого шёпота голос учителя.

Вышло только с третьего раза. Тогда Лань Сичэнь задал вопрос, как бы написал нынешнюю осень двадцатилетний он, только закончивший войну, счастливый и гордый собой победитель, какие краски бы использовал, как изобразил бег воды?

Зарисовки вовремя оказались под рукой. Из множества удачных находок, Лань Сичэнь выбрал самую сложную: водопад, который делил картину пополам, реку, впадающую в небо, бескрайнюю гладь неба и ало-золотое дерево, растущее прямо из горы. Он извел множество бумаги, выстраивая гармоничное пространство, и с трудом понимал, как не подвинулся умом, потому что пышная крона дерева ни в какую не желала уравновешивать падающие сверху потоки воды, вечно вылезало то одно, то другое. Лань Сичэнь хотел предать эту ересь огню и все бросить, но раз за разом брался за расчет и исправление ошибок, и даже сходил к тому водопаду и зарисовал его с разных точек и углов.

Пейзаж не давался. Лань Сичэнь упорствовал.

Нет такой задачи, которую нельзя было бы решить при должном усердии, а если хорошенько вдуматься, то живопись и музыка — это та же молитва и медитация.

Когда наконец у него сошлись все плоскости и линии, и картина зазвучала как надо, Лань Сичэнь едва не взлетел без меча. «Ай да я», — думал он с гордостью, и отложил кисть.

Он намеренно решил до дописывать картину до конца, не вылизывать ее до полной завершенности, потому что Лань Сичэнь высказал все, что хотел.

И больше говорить здесь было нечего.

Конечно же, дядя и осень попытался забрать себе, но здесь Лань Сичэнь держался твердо:

— Не дам.

— Сичэнь, тебе жалко, что ли?

— Представьте себе, да. «Дерево на утесе» слишком нравится мне.

— Дожили. Неужели я воспитал такого жадину?!

Лань Сичэнь едва совладал со смехом.

— Дядя, если вы пересчитаете все работы, которые я вам подарил, и которые вы у меня забрали, то их хватит на два императорских дворца. Зачем вам ещё и эта?

— Затем! Ты вечно даришь свои рисунки кому попало, а потом страдаешь! Сичэнь, прояви почтение к пожилому дяде! Мне еще с отцами своих бревнышек разговаривать! Я боюсь кого-нибудь проклясть или убить!

— Нет.

— Ты совсем меня не жалеешь! Где твоя почтительность?!

Лань Сичэнь свернул картину в свиток.

— Дядя, в ваши годы пора отличать сыновнюю почтительность от грубого вымогательства.

— Уже и пошутить нельзя.

За окном уже стояла поздняя и насквозь гнилая осень. Обычно в это время Гусу Лань укрывал снег, но в этом году во всей Поднебесной вместо пристойной смены сезонов выдали затяжную пьянку во дворцах нижних небес. Ледяной дождь лил стеной, а у целителей прибавилось работы из-за ушибов, растяжений, переломов и падений с меча.

— В такую погоду, — на ночной охоте Лань Цзинъи громко стучал зубами, распугивая лютых мертвецов и гулей, — хороший хозяин собаку не выпустит. А мы второй день караулим эту проклятую лисицу! Вылезай уже и дай себя побить!

— Цзинъи, — непререкаемо вежливо, но твердо возразил Сычжуй, у которого нос посинел даже больше, — не жалуйся. Всем плохо.

Лань Сичэнь стоял на крыше храма и мечтал о миске горячего супа и чае. Одному Призрачному Генералу все было нипочём.

— Молодой господин, — тихо обратился он к Цзинъи, — а вы попробуйте играть в ладушки?

— Во что?! — Лань Цзинъи чуть не подскочил на месте от возмущения. — Мы что, деревенские девчонки?! Мы уважаемые молодые закли...

Но Призрачный Генерал и Сычжуй уже вовсю развлекались, приговаривая на ходу считалку о страшном колдуне, живущем на горе Луаньцзан. Цзинъи продолжал бурчать, Лань Сичэнь тихонько посмеивался в рукав и, пока была возможность, любовался полной луной. Вдруг могильный холм зашевелился и на поверхность показалось хитрющее и обаятельное лицо.

— Нет, я не поняла, вы меня ловить собираетесь? Я сижу, сижу, мерзну, а они в ладушки играют?! Куда катится мир! И это заклинатели из Гусу!

Почему-то Лань Цзинъи вусмерть разобиделся за родной орден.

— Эй, лиса, а ты разве не должна нас соблазнять?

Наплевав на все правила приличия, лисица распушила три хвоста.

— В такую холодину, красавчик, ищи другую дуру! Может тебе еще прозрачное ханьфу надеть и вокруг дерева станцевать?! Эй ты там, на крыше, не стой памятником и обогрей бедную женщину, все равно этим двоим ладушки с мертвяком милее меня!

Три года назад Лань Сичэнь либо вежливо послал бы нахалку искать персиковый источник, или оторвал бы ей хвосты и уши, но теперь ему пришла в голову более изящная мысль.

— Охотно, сестрица, если вы согласитесь мне попозировать.

Лисица открыла рот. Закрыла рот. Лань Сичэнь мысленно потирал руки. Уж разменяв четвертый десяток, можно честно сказать, что ему всегда нравились плохие, очень плохие девочки и мальчики.

Сычжуй и Цзинъи следили за их перебранкой, затаив дыхание.

— А чего бы и нет!

Знакомство это закончилось к полнейшему взаимному удовольствию: Лань Сичэнь получил не только превосходную натурщицу и исчерпывающие представление о возможностях лисьего тела, но и прекрасно провел время. Лисица сыто потянулась и пообещала вскоре привести парочку подруг.

— Госпожа Хуа, это уж слишком.

— Я для рисования, а ты что подумал! У вас, в Гусу, все мысли только об одном! Но если что, я возражать не буду. Редко встретишь такого красивого мужчину, который в постели не ведет себя, как полное бревно! Лишь бы тебе сил на нас хватило.

Лань Сичэнь выпроводил даму и вернулся домой до утреннего гонга. Не хотел еще больше разочаровать дядю, но следовало признать, что прогиб спины и три черно-серебристых хвоста получились у него замечательно, хоть сейчас в залу Трех Великих Сокровищ.

У ворот Гусу Лань он столкнулся с братом и молодым господином Вэем.

— Откуда вы на этот раз?

— С юго-востока. А ты?

— С ночной охоты.

— Никак, Цзэу-цзюнь, знатная вышла добыча?

Лань Сичэнь чувствовал себя сытым и благостным, а потому не смог удержаться и не подразнить их главного возмутителя спокойствия. Пусть молодой господин Вэй не воображает, что он один умеет изрекать двусмысленности.

— Молодой господин Вэй, вы даже не представляете, насколько. С возвращением вас.

— С возвращением, брат.

— Я пока не вернулся полностью. Но это ненадолго.

С того дня все изменилось, и все осталось прежним. Лань Сичэнь чувствовал себя деревом, в которое попало молния, или горой, пережившей землетрясение. Пережившей, но изменившейся до неузнаваемости.

Радовало одно: воспоминания о том, что было, об их с Цзинь Гуанъяо общем прошлом уже не вызывали столь острой боли, скорее, сожаление и печаль.

Вопреки тому, чему его учили, Лань Сичэнь надеялся, что однажды Цзинь Гуанъяо переродится и будет жить без груза прошлого и преступлений. Ненавидеть друга и брата, даже после всего случившегося, даже после того, как узнал правду о смерти Не Минцзюэ, он так и не смог. За случившиеся между ними ответственность несли трое.

Только честных слов для того, чтобы поведать о том, как все рухнуло, а дружба и побратимство превратились в горький яд, Лань Сичэнь не сумел найти ни в одном диалекте.

Но ему же было и проще. Ни разу в жизнь Цзинь Гуанъяо не причинил ему настоящего и ощутимого зла, которое нанесло бы ущерб репутации или имуществу Гусу Лань с точки зрения законов. Что до «Собрания смятения» из Дунъин... здесь Лань Сичэня мог понять лишь музыкант и другой Лань. Его учили, что музыка — это одновременно и труд, и благо, и должна служить только добру. Чем больше Лань Сичэнь жил на свете, тем меньше он видел добра. Следовать установленным ритуалам и правилам было спокойнее. И безопасней.

При мысли о том, что человек, учившийся у него играть на гуцине, которому Лань Сичэнь показывал, как слушать и понимать музыку, не просто использовал полученные знания во вред, а будто надругался над чем-то важным и дорогим, смешав гармонию с нечистотами — этого он простить не мог. За порчу чего-то дорогого и красивого Лань Сичэнь и впрямь задушил бы Цзинь Гуанъяо на струне, избывая свой позор учителя и негодного старшего брата.

Должно быть, он дурной человек, которому чувство прекрасного заменило ту нравственность. Что ж... у Лань Сичэня было достаточно времени, чтобы примириться с собой и мысленно сказать «спасибо» своему прошлому.

Эта жизнь была — и эта жизнь кончилась. Настало время идти дальше.

Из духа противоречия, он написал совсем небольшую, с две ладони картину: на солнечной стороне Цинь Су, играющую со своим сыном, на темной и лунной — Цзинь Гуанъяо, беседующий в своих личных покоях с головой Не Минцзюэ. Он не желал этого намеренно, но вышло так, что положение тел сына и отца зеркально отражало друг друга. А-Сун забавлялся деревянной куклой на ниточках, а Цзинь Гуанъяо устраивал театр теней для себя одного. Распасться на части картине не давала ветвь сломанной сосны, которую Лань Сичэнь написал точно посередине.

Получилась откровенная жуть, от которой дяде стало плохо.

До смерти А-Суна на картине оставалось меньше двух недель.

— Сичэнь, сожги это. Сожги эту мерзость!

— Нет.

— Ради всего святого... Прошло почти три года, а ты продолжаешь себя мучить. Так нельзя.

— Нет.

— Почему?!

— Я... хочу помнить. Нет, не так: я не хочу забывать.

Дяде пришлось смириться. На Стене Правил появилось еще одно: под страхом наказания дисциплинарным кнутом в Гусу Лань запрещено упоминать имя Цзинь Гуанъяо, его жены, сына и хоть как-то обсуждать эту историю.

И ученики, и взрослые заклинатели, увидев иероглифы, неприятно удивились и... с блеском нашли выход из положения, всего лишь заменив имена и отнеся произошедшее к эпохе Сражающихся Царств.

— Учитель Лань, — тщетно молодой господин Вэй пытался достучаться до дяди, — вы не можете запретить людям говорить.

— Я?! Еще как могу.

С того дня дядя пустился во все тяжкие. Число правил Гусу Лань достигло шести с половиной тысяч, и с каждым днем они лишь прибавлялись. Особенно сильно доставалось молодому господину Вэю. Дядя будто решил, что выгонит этого человека из Облачных Глубин, чего бы ему это не стоило.

Вместо того, чтобы виниться и признавать свою неправоту, молодой господин Вэй вел себя как обычно: говорил, что думал, поступал прямолинейно, учил детей думать и принимать решения без оглядки на старших и их власть, жил, как хотел, и действовал, как считал нужным. Вэй Усянь считал себя правым, а Лань Сичэнь успел забыть, как может раздражать этот человек.

Брат поддерживал его во всем, а на новые правила пожал плечами и сказал пренебрежительное:

— Они мешают мне учить.

— Ванцзи, послушай...

— Ты меня послушай. Еще немного — и я начну ходить на ночную охоту без меча. И без гуциня.

И тем опозорить Гусу Лань, и подвергать свою жизнь опасности?! Да что же это такое?!

— Ты сошел с ума.

— Не больше, чем дядя. Довольно, он не Сын Неба и не может отменить мир и хаос вокруг.

По меркам брата это было невероятно длинное предложение. С одной стороны, Лань Сичэнь был благодарен Вэй Усяню, что тот вытащил Ванцзи из скорлупы и добился некоторых успехов, а с другой... искушение вымыть этим человеком лестницу становилось невыносимым.

Что еще хуже, молодого господина Вэя, даже с его скорпионьим языком и насмешками, полюбили не только старшие ученики, но и совсем маленькие дети, и даже родители. Одни боги знали, как это раздражало.

Общее мнение выразила двоюродная бабка Лань Сичэня, которой уже перевалило за сто сорок:

— Какой хороший мальчик! Надо было сразу женить и посадить под замок, скольких бы бед удалось избежать! Правильный благородный муж любой хаос укротит и правила любить научит! А то развели деликатничанье! Да в мое время, если тебе кто-то нравился, всех разговоров то и было, что дал парню или девице по голове веслом, и в кусты!

Так вот кому Облачные Глубины обязаны правилом восемьсот тридцать: запрещается лупить по голове веслом верховного заклинателя и кричать об этом на всех углах.

Это прабабушка Линлун так оскандалилась?!

Вместо того, чтобы оскорбиться или промолчать, молодой господин Вэй снова рассмеялся.

— Ох, бабушка, то есть старшая госпожа Лань, если меня посадить под замок, я же и тюрьму срою, и Стену Правил, и сокровищницу с библиотекой обнесу... не думаю, что старейшин это обрадует.

— Да этих старых сморчков даже девственница в красном паланкине не обрадует, все у них давно отсохло и посмотреть не на что!

— Бабушка, — лицо дяди пошло пятнами, — не при детях...

— Ты меня еще поучи, как себя вести, Цижэнь! Давненько я тебя за уши не драла. В том, чтобы быть сморщенной и старой есть свои преимущества: можно говорить, что хочешь, делать, что нравится, хватать молодых господ за задницы, — прабабушка подмигнула Ванцзи и молодому господину Вэй, которые жаждали провалиться сквозь землю, — учить девиц плохому, и ничего тебе за это не будет!

— Бабушка!!!

Так, среди склок и ползучей партизанской войны прошла на редкость гнилая зима. Весну у Гусу Лань, как и у всей Поднебесной, украли, ни оставив ни окалины, ни крошки.

Под предводительством Вэй Усяня дети не только с восторгом нарушали правила и учились не попадаться, нет. Они еще и устроили какую-то странную игру, смысла которой Лань Сичэнь не понимал. Ему было одновременно и досадно, и завидно: попробовали бы они с братом так чудить и шуметь, дядя тут же, исключительно ради их блага, отправил бы племянников заниматься каллиграфией из стойки на руках.

Как так... да как обычные дети! Ванцзи маленьким любил бегать и лазить по деревьям, но раз за разом, очень терпеливо и не повышая голоса дядя объяснял ему, что такое поведение неправильно, недопустимо для второго молодого господина Лань, и сажал брата в медитацию. Ведь игры — это следствие буйного нрава и праздности, а если быстро бегать, можно кого-то задеть, пораниться, свернуть себе шею, потерять лицо и опозориться.

Меньше, чем через год эти увещевания принесло плоды: манеры Ванцзи стали тихи и безупречны. Он больше не бегал, а о лазании по деревьям забыл вовсе. Все чаще его видели с книгой, гуцинем или мечом.

Дети всегда остаются детьми, но ведь и правила есть правила.

Однажды Лань Сичэнь почти поймал их за руку.

В тот день он провел малый совет, собрав вассалов и обсудив с ними дела: установку следящих чар в опасных и подозрительных местах, налоги, обучение учеников, необходимость наводить мосты в труднодоступных деревнях и отрядить для их охраны заклинателей. Давно известно, что под мостами вечно заводится зубастая и клыкастая дрянь, пожирающая честных путников.

Все сидели в большой зале, закутанные в зимние одежды. Под конец глава клана Оуян бросил задумчивое:

— Лето, лето, посмотрим, какое оно еще будет. Может, ради него не стоит шевелится.

Неторопливо и степенно, наслаждаясь каждым движением, Лань Сичэнт направился к домику с горечавками. Стоило бы перебраться в свои покои, да и его затворничество почти кончилось, но Лань Сичэнь любил этот уголок Гусу, живописный вид из окна и тишину, которую нарушает лишь пение надоедливой малиновки.

Которая в этом году все не прилетала. Неужели ее сожрали змеи или кошки?

Жаль, но такова жизнь.

Лань Сичэнь почти дошел до дверей, когда увидел белое движение среди деревьев.

— Да тихо ты, — шикнул на кого-то Цзинъи, — не шуми, вдруг глава раньше вернется!

— Я не шумлю, — ответил высокий мальчишеский голос, — я стараюсь записывать и переспрашиваю!

— Цзинъи, не обижай Гуочжи. Ему только двенадцать.

Это пытался урезонить друга Сычжуй, который с самого детства относился к младшему двоюродному брату, как к собственности.

— Чтобы я хоть еще раз взял на такое опасное задание мелочь пузатую....

— Я не мелочь! И не пузатая, это ты важничаешь! Лучше скажите, что мы будем рисовать?

— Учитель Вэй сказал, чем нелепее, тем лучше.

О! Ничего себе! Так в Облачных Глубинах созрел заговор, а глава ордена размяк и все проглядел?!

— А может, — мальчик обиженно смотрел на Цзинъи, — нарисуем что-нибудь красивое? Это же не запрещено, так ведь, старший братец?

— В том-то и дело, что запрещено, ну! Или ты что, хочешь, чтобы нас девчонки опять обставили?

— Не хочу! Они противные и вечно таскают меня за щеки!

Раздался нарочито громкий треск: это пришел Призрачный Генерал.

— Молодой господин, девочки так делают любя.

— А я не хочу! Им что, заняться нечем? Нашли себе пирожок с мёдом! Может, я внутри страшный чёрный ворон!

— Помолчи.

— Почему?! Вороны тоже имеют право каркать! Кар-кар-кар!

— Ты задание делать будешь или ныть? Ты бы еще бабочкой себя назвал, чучело.

— Сам чучело!

Бедный ребёнок. Лань Гуочжи отличался редким обаянием и миловидностью. В детстве его вечно норовили все взять на руки и потискать, а к отрочеству из-за обилия внимания у него отросли колючки и испортился характер.

Лань Сичэнь тихонько, чтобы дети не слышали, отошел к дверям домика. Подумав, через два часа, когда заговорщики сбежали, он воткнул в дупло дерева маленькую кисточку и стал слушать.

Что-то ему подсказывало, что эта гора внутри значительно больше, чем снаружи.

Предчувствия его не обманули. Потому что вскоре на это место пришли ученицы Гусу, попутно сказав, что никому в голову не придет искать девиц у места уединения главы.

— Юэ, придумай стихи. Чем дурее, тем лучше.

— Не торопи меня, я рисую жука!

— Зачем тебе жук?

— Для красоты и равновесия, иначе чайник на виселице какой-то невнятный выходит! Ну вот, опять у мертвеца ноги не так висят!

— Попроси Призрачного Генерала помочь.

— Сянь, бестактно так обижать человека.

Безумие какое-то. Что они все задумали?!

Лань Сичэнь пробовал расспрашивать взрослых заклинателей, но те либо ничего не знали, либо загадочно молчали, пока старший целитель не оборонил загадочное:

— Шествие с фонариками.

И больше ничего не сказал.

Лань Сичэнь послал к гуям свои невеликие следовательские навыки и пошел к Призрачному Генералу, который подметал лестницу.

— Молодой господин Вэнь, — сурово и решительно начал он, — вы ведь меня уважаете?

— Конечно.

— Тогда положите метлу и скажите, какого гуя здесь происходит?

— Я ничего не знаю.

— Не лгите, я вас видел подле своего дома. Главу ордена Цинхэ Не вам все равно не перещеголять! Я жду объяснений!

И Призрачный Генерал проговорился, взяв прежде с Лань Сичэня слово, что его показания не причинят молодому господину Вэю вреда.

— Все зависит от того, что вы мне скажете.

Со слов Призрачного Генерала выходило, что Вэй Усяня допекла бешеная кисточка дяди, каждый день изобретавшая по десятку новых правил. «Мне тут скоро дышать запретят и спать с собственным мужем! Почему я должен это терпеть?»

Но только юные могут позволить себе в открытую нарушать приличия и пренебрегать правилами, благородный муж в изрядных летах, отягощенный опытом и разумом даже из разгула страстей должен уметь сделать праздник непослушания.

— Тем более, «как бы чего не вышло» вашего дяди у половины ордена сидит в печенках. Особенно у людей семейных.

Шаг за шагом, Вэй Усянь придумал праздник шествия фонарей, чтобы выманить весну наружу, потому что даже ей наскучили бесконечные нравоучения и тысячи правил. А поскольку учитель Лань не успел запретить ни шествий, ни фонарей, ни картин... что не запрещено, то можно.

Даже учитель Лань не в силах запретить высказывать наболевшее. И чем нелепее, вздорнее и дурее, тем лучше.

Лань Сичэнь с трудом сознавал происходящее.

— Когда праздник?

— Через две недели. Цзэу-цзюнь, любой, кто знает о шествии, непременно должен участвовать.

— Ничего, что я глава ордена?

— Разве вам не мешают лишние правила? Или вы ими наслаждаетесь?

Ну что за человек молодой господин Вэй! Рот не раскрыть, а он уже испортил и младшего брата, и благовоспитанного лютого мертвеца! Лань Сичэнь хотел было разразиться полной укоризны отповедью, а потом взгляд его упал на свежее правило шесть тысяч двести: «Заклинателям Гусу Лань и в особенности главе ордена запрещено возлежать с лисицами во избежание кражи мужской энергии Ян и ее дальнейшей контрабанды».

Лань Сичэнь еще раз прочитал правило, понял, что ему не мерещится, выдохнул и спросил:

— Какого гуя?

И стремительно отправился к себе, чувствуя веселую злость и желание творить глупости, которого не испытывал даже в юности.

По дороге к нему четырежды пристали с вопросом младшие адепты, не вылез ли из своей гробницы Цинь Шихуанди или кто похлеще.

Пришлось идти тише и спокойней.

В домике с горечавками он выдохнул и достал свиток превосходной бумаги. Покружив вокруг него изрядно времени, Лань Сичэнь растерялся. Он не знал, что из своего наболевшего хочет высказать. Слишком много у него накопилось.

Желая успокоиться, Лань Сичэнь сел в медитацию, но вместо желаемой озерной глади перед ним развернулась совсем другая картина.

Башня Кои. Два года после первой осады горы Луаньцзан. Еще жив, но подошел к последней черте Не Минцзюэ. Лань Сичэнь отпустил слуг и собирался лечь спать.

В покоях уже привычно пахло его любимыми благовониями.

На столе он обнаружил записку: «Эр-гэ, помня о том, как тебе тяжело ложиться в девять, а подниматься в пять утра, я взял на себя смелость, посоветовался с А-Су и попросил слегка изменить состав благовоний, чтобы ты мог спокойно выспаться и отдохнуть. До девяти утра тебя никто не потревожит. Не благодари. Ты же знаешь, и мне, и А-Су важно, чтобы гостям и особенно тебе было хорошо и удобно».

Благовония оказались превосходными и быстро усыпляли. Ко всему прочему, Лань Сичэнь любил бывать в башне Кои не только потому, что Цзинь Гуанъяо был прекрасным собеседником, умевшим поддержать разговор на любую тему. Нет. Лань Сичэнь чувствовал, что в этом доме искренне рады лично ему, что его удобство и благополучие в самом деле важно, и позволял себе снять броню из тысячи условностей и запретов.

Усмехнувшись, он вывел первую линию. Он знал, что изобразит сегодня.

Спустя две недели он застал у Стены Правил настоящее столпотворение. Дядя бранился на чем свет стоит. Пару десятков учеников и учеников он бы с чистой совестью сурово наказал, но что прикажите делать по меньшей мере с половиной ордена, с взрослыми заклинателями, наставниками и даже почтенными старцами, которые тоже не поленились и пришли?!

Особенно усердствовала бабушка Линлун, нарисовавшая с помощью двенадцатой правнучки не то стоячее болото, не то трясину

«Назад, к истокам!» — гласила надпись на ее картине.

Взгляд дяди вполне мог спалить и картину, и всю землю до царства Янь-вана, но что он мог сделать против бабули Линлун?

Остальные от нее не отставали.

Цзинъи, Гуочжи и Сычжуй приволокли огромную картину, изображавшую северную крепость, отбивавшую нашествие варваров: «Дайте уже спокойствие в приграничье и хоть позднюю весну на север!»

Ох дети! Они сами сообразили, какую пошлость написали?

Молодой господин Вэй был краток и нарисовал Стену Правил в перечеркнутом красном кругу, подписав сверху всего два слова: «Запрещено запрещать».

Девицы отличились особенно и гордым видом водрузили изображение самого нелепого чаепития на память Лань Сичэня, на котором чайников было гораздо больше чашек. «Каждой чашке не меньше пяти драгоценных чайников в одни руки». Дядя изобразил сердечный приступ, но Ванцзи быстро привёл его в чувство, вручив огромную табличку с надписью: «Незыблем и стоек».

Тихие, благовоспитанные юноши и барышни Гусу Лань, увидев это, восторженно захлопали в ладоши, засвистели, заиграли на музыкальных инструментах и закричали: «Учитель Лань, мы вас любим!»

Дядя вытирал слезы, грозил кулаком, тщетно пытаясь спрятать улыбку и наконец выдал неизменное:

— Безобразники, ведите себя достойно! Не позорьте меня!

На него никто не обращал внимания.

Каждому, принесшему картину, полагался фонарик в виде пиона или дракона. Лань Сичэнь решил, что уже видел все, когда Призрачный Генерал привел какого-то мертвого заклинателя в чёрных одеждах. Вместе, сталкиваясь конечностями, они расправили свой свиток.

Рядом с другими работами их рисунок казался излишне простым, но надпись искупала все: «Работники года. Хотим жалование, отпуск, охранную грамоту от Янь-вана и найти товарищей и сестер по несчастью».

Спасибо, хоть не предложение выйти замуж.

Смеясь, барышни надели на шеи Призрачного Генерала и его спутника цветочные гирлянды.

От этой вольности дядя разозлился еще сильнее:

— Вы что творите, бесстыдницы!

— Учитель Лань, старшая наставница разрешила.

— И сегодня запрещено запрещать!

Лань Сичэнь кашлянул, привлекая внимание.

— Кхм. Ничего, что глава вашего ордена здесь?

И, не дожидаясь чужих оправданий, развернул свой свиток.

Дамы, девицы, юноши, взрослые заклинатели Гусу Лань, молодой господин Вэй и дядя застыли, пораженные. Было с чего.

На своем свитке Лань Сичэнь изобразил ночной лес, яркую луну в безоблачном небе и двух сов.

Одна из них большущая, со снежно-белым оперением и золотыми глазами, могла бы послужить образцовым птичьим молодым господином от перышек на голове до кончиков острых когтей. Вторая — черная, небольшого роста, с красными глазами ухитрялась одновременно зловеще ухать и жевать мышь. Честно говоря, черная сова просила не то виселицы, не то меча, укоротить ее на голову, до того лихое у нее вышло выражение морды.

Снизу Лань Сичэнь вывел затейливое: «И сова с совою говорит».

Его безумная затея отлично вписалась в творящиеся безобразие и возглавила целое море рисунков-нелепиц.

Первым отмер дядя.

— Глава ордена Гусу Лань, как прикажете это понимать?

— Никак. Иногда совы — это просто совы.

— Сичэнь, устав и послушание...

— Я не высыпаюсь, если встаю в пять. Поэтому решением главы ордена Гусу Лань последние четыре тысячи правил объявляются противоречивыми и вредными, а подъем переносится на семь утра.

На лицо дяди было страшно смотреть. С гневом он отшвырнул свою табличку.

— Ладно. Очень хорошо. Я знаю, кто во всем виноват. Вэй Усянь, ты, отвратительный...

Молодой господин Вэй как раз дожевал яблоко.

— Не более, чем вы, учитель Лань. Не устраивай неприятности другому — не познаешь последствий. Слова со Стены Правил.

— Да что ты себе позволяешь!

Дядя окончательно потерял самообладание и, кажется, собрался не то лишиться чувств, не то плеваться кровью. Молодого господина Вэя это ничуть не впечатлило.

— Я не обещал молчать и со всем соглашаться. И уж точно не позволю себя выжить. Либо нам с Лань Чжанем дают возможность жить и учить... либо ищите волну в море.

— Ванцзи, повлияй на своего мужа!

— Мгм. Вэй Ин дело говорит.

Лань Сичэнь решил вмешаться, пока ссора не зашла слишком далеко.

— Дядя, мы вас очень любим. Но с этого дня в Гусу Лань действует еще одно правило: число надписей на Стене не должно превышать количество законов Поднебесной. А их четыре тысячи двести. Нехорошо подданным в чем-то превосходить императора. Или вы хотите навлечь на нас беду?!

Третий раз в жизни дядя не нашелся, что возразить.

Лань Сичэнь торжествовал победу, но как только он решил продолжить свою речь, как на плечо Призрачного Генерала со свистом и щелканьем упала малиновка.

Принято считать, что лютые мертвецы не могут улыбаться, но у Призрачного Генерала улыбка вышла вопреки законам природы.

— Здравствуй, сестрица. Давно тебя не видел.

Надув щеки от важности, малиновка нежно клюнула Призрачного Генерала в кончик носа. Вот же изменница!

Или... да нет, не могла же Вэнь Цин переродиться птицей, ведь ее тело сожгли, а прах развеяли по ветру! Невозможно вернуться после такого.

Малиновка — это всего лишь малиновка. Лань Сичэнь подавил озноб.

Собравшиеся заволновались. Желая их успокоить и привлечь внимание, Лань Сичэнь заиграл на флейте.

— Ваш глава всех увидел и услышал. Шествие с фонариками повторится на следующий год, в этот же день и час под стеной правил. А сейчас идите к озеру и отпустите свои фонарики. Если же кто-то попытается поднять бунт в течение года, сорвать занятия, разграбить запретную часть библиотеки...

— А что, — спросил Цзинъи, которого аж распирало, — так тоже можно было?!

— Он или она будет наказан по всей строгости закона.

Дети и взрослые пристыженно молчали. Лань Сичэнь мысленно похвалил себя за то, что поддержал удачное начинание. Иногда стоит позволять своим людям дурачиться. Под руководством главы ордена, разумеется.

Он взял с подноса фонарик в виде пиона и вместе со всеми спустился к озеру.

Лань Сичэнь оттолкнул цветок от берега, и под пение малиновки отдал свое прошлое текучей воде. Это не отменяло всего пережитого, но... Но теперь он мог надеяться, что сможет жить дальше.

Цветок доплыл до середины озера и пошел ко дну. Туда и дорога. Мертвое и мертвецы не должны мешать живым.

Неделю спустя в Гусу, наконец, пришла настоящая весна.

Спустя три месяца Лань Сичэнь посетил совет кланов и понял, что ему безразличны чужие злословие, сочувствие и жалость. Заклинатели из великих и именитых орденов могли думать, говорить и делать все, что считали нужным. Лань Сичэня это не волновало.

Его жизнь и его правда навсегда остались с ним.

Series this work belongs to:

← Previous Work Part 3 of Fantasy 2020. Миди G - PG-13 Next Work →
← Previous Work Part 52 of Fantasy 2020: все работы Next Work →

Actions

Kudos

eye_of_horus, VaVaOr, RinAkeno, Hairy_Friend_AO3, lawdoc, MartAprilMay, CapriceEnfant, CoffeeDream, BambyComeBack, Qwaina, kalinav, flower_ju, Shadow_Of_Moon, TheOnlyWayIntoDarkness, AmyNemesis, Veda_from_shelter, Elemaru, Karameelka, SimonMaliere, Liya_Keval, Sunny_T, unistructureofwing, Sarmatia, Lindgren, Katakan, mmandarine, skatah, Ariabart, ko_ri_sa, blue_scrunchy, Girl_with_the_rats, Lyafel, Anuk_sama, ak_ptashka, CMBandCMB, Badalle, FemYujiS, Ailerre, Ismeu, Melissa_gor, Engineer_Otter, SophieMidnight, Ololocha, Valsan, MrHysteria, Jinjer_ale, Norath, A_Elena, AiryRain, MMagg, and 65 more users as well as 73 guests left kudos on this work!

Archive of Our Own

Actions

Work Header