Chapter Text
Того жирнючего пацана-семилетку, наверное, как-то звали, но Кацуки всегда кидал ему в широкую рожу «Лохматик!», а потом, весело хохоча, удирал на детскую площадку, где ловко прятался среди горок, домиков, песочницы и другой всячины. А жирнючий пацан, сдувая с глаз длинную челку, неуклюже топал за ним, пытаясь схватить за футболку.
Не то чтобы Кацуки боялся Лохматика — просто дразнить и убегать было интереснее. Тот постоянно спотыкался, тряс жирными ляжками и боками ну точно бегемот, а еще забавно ругался: «Убью! Догоню! Уф…уф…отпинаю! Чтоб я? Уф…уф… чтоб мелкоте?! Да я тебя… я тебя… размажу!»
И все бы ничего, вот только придурок-Деку ныл:
— Ну Качча-а-а-ан! Ну Качча-а-а-ан! Ну хватит, он же нас побьет!
— Вот и трясись, трусишка-Деку! А я, как Всемогущий… не боюсь вообще ничего! — запальчиво кричал ему Кацуки и ухахатывался, если Лохматик от этих слов начинал громко и злобно пыхтеть, а потом пытался поймать хотя бы Деку. Но даже беспричудный пятилетка успевал уносить ноги.
И так было очень-очень долго: почти каждый день Кацуки дразнил Лохматика, подбегал и пускал взрывы прямо под ухом, пинал под коленку, а потом с громким гиканьем уносился куда глаза глядят, чтобы насладиться бессилием жирдяя.
Но однажды с Лохматиком стали ходить другие первоклашки, и как-то раз один из его приятелей — тощий пацан с ногами зайца — поймал Кацуки за шиворот и притащил своим, чтобы те хорошенько его отлупили. И вот тогда-то Лохматик оторвался на Кацуки!
Когда крепкий кулак толстяка врезался ему в живот и поставил на колени, Кацуки захлебнулся слюной, а из глаз брызнули слезы. Дышать не получалось, и он запаниковал. Почему-то взрывы тоже не получались, хотя он постоянно думал: «Я же не Деку! Взрывы у меня всегда есть! Я любому ка-а-ак дам!»
Но вот жирдяй на него уже сел, вот начал лупить по спине, и Кацуки, весь извернувшись, пальнул по нему слабеньким залпом. Не помогло! Да, не помогло, а ладонь уже сильно жгло.
С трудом сдерживая слезы, Кацуки пальнул еще. И еще! И еще, и еще, и еще! Ладони ужасно горели, руки очень болели, вовсю катились слезы, а все-таки он смог поджарить Лохматику задницу! Тот соскочил с Кацуки как ошпаренный, выплюнул: «Бешеный!», всхлипнул и, прихрамывая, куда-то побрел, потирая ожог на заднице.
А Кацуки, обливаясь слезами, со злостью смотрел ему вслед. Очень хотелось закричать «И больше не возвращайся!», но из горла рвались только хрипы. Ладоням было ужасно больно и жарко, что-то горячее часто капало на землю.
Тут к нему подошел, рыдая и весь трясясь, никчемный Деку и тоненьким голосом пообещал:
— Я-я… я схожу маму твою позову…
Кацуки совсем не хотелось, чтобы приходила мама, потому что сначала она отвесит ему подзатыльник, а потом возьмет на руки, как маленького, и опозорит на весь двор. Но Деку уже убежал, и надо было плестись побыстрее, чтобы мама поймала хотя бы у дома.
Ладони сильно жгло, на горячий асфальт капало, и когда Кацуки поднес руки к глазами, он увидел огромные желтоватые пузыри и облезшую кожу. Пальцы уже не гнулись. От боли задрожали губы. Кацуки тяжело вздохнул и всхлипнул. Он старался не рыдать, потому что герои не плачут, но все равно накатывало.
Он почти дошел, когда из ворот показалась мама и, нахмурившись, кинулась к нему. На ней было все офисное — ходила на работу. Кацуки, долго не думая, вцепился обожженными руками ей в юбку, так, что пришлось отрывать, и мама, конечно, испугалась и дала ему подзатыльник.
— Ты где так убился, засранец? С кем опять подрался? И зачем хватаешься такими руками? — начала было ругаться она, а потом обняла его за плечи и прижала к груди. — Ну все, все, можешь рыдать. Тут разве что соседки увидят. Ну и что ты творишь? Ладони себе обварил до второй степени!
В конце концов мама посадила его под замок, вызвала врача, и несколько недель Кацуки делали болючие перевязки. Два раза в день надо было снимать бинты, а с ними — налипшие корки, и Кацуки, стиснув зубы, старался не кричать и не плакать.
Когда врач уходил, мама всегда давала жаропонижающее (почему-то все время поднималась температура), а потом долго сидела на его кровати и тихо перебирала ему волосы.
— Помогает пластырь, а? Легче тебе, чудовище?
— Отстань!
— Если ты со всеми так разговариваешь, не удивлюсь, что тебя бьют. Ты пробовал без «отстань»?
— Да отстань же! И уйди!
— Если я уйду, кто будет тебя гладить?
— Обойдусь! Отстань!
— Как зовут того… ну кого победил?
— Не знаю!.. Лохматик.
— Это ты ему придумал? А сам ты не лохматик?
И мама еще поерошила ему волосы.
— Он жирный! Тупой! Он больше меня! И я поджег ему зад!
— Доиграешься, Кацуки. Будешь поджигать людей — придет дядя-полицейский и заберет в тюрьму. И никаким Всемогущим ты не станешь.
Кацуки никогда не знал, что сказать на такое. И как бы он ни сопел, мама все равно не уходила.
А как-то раз она даже сказала ему:
— Молодец! Сам подрался, сам убился, сам потерпел. Уж чего-чего, а храбрости у тебя навалом. Если будешь отвечать за свои слова и поступки, я всегда буду уважать… эту храбрость в тебе.
Кацуки ее слова запомнил. И так запомнил, что уже через месяц подрался с другим второклашкой и опять спалил себе ладони. Родители «жертвы» хотели жаловаться и даже обещали подать в суд, но травм никаких не было — второклашка стал только заикаться от громких хлопков, но вскоре и это прошло.
Веря в слова мамы, Кацуки несколько лет подряд все больше и больше жег себе ладони, пока к третьему классу они не стали жесткими, как мозоли у рабочих, как подошва на ногах. Дошло до того, что Кацуки мог взрывать в руках целые петарды, и ему абсолютно ничего от этого не было.
— Во дурак! Но какой упрямый! — порой с чувством говорила ему мама, а иногда, если было хорошее настроение, лезла обниматься и даже целовала его, на что Кацуки орал:
— Фу! Не подходи ко мне! Ты вся… слюнявая! Отпусти! Отпусти! А-а-а-а! ДА ОТПУСТИ, Я СКАЗАЛ!
Но втайне ему страшно нравилось, что мама считает его храбрым. И драться он все равно не бросил.