Archive of Our Own

— Кошки их задери! — разразился вдруг руганью Дирк. — На волосок разминулись!

Машинально потирая недавно ушибленное колено, Арно спросил:

— Нас кто-то опередил?

— Если бы "кто-то", — в сердцах сплюнул Дирк. — С торговцем потеснились бы, без обид и раздоров. А теперь не видать нам ни красивых девок… — он осекся. Арно решил, что Дирк, наверное, косится на него, смутившись оговоркой, и беззаботно улыбнулся. — Ни девок, говорю, ни какой-никакой каморки втридорога. Отправят на сеновал и накажут своими рожами господских лошадок не распугать.

— Много путников? — допытывался Арно. Вим из-за его плеча ответил:

— Целый отряд, десятка два. Если бы мы столько с колесом не провозились да поспешали, глядишь, сейчас пыль за ними не глотали бы.

— Это я вас задержал.

Дело обстояло не совсем так. Положив ладонь на борт телеги, Арно шел вровень с двужильным Вимом, но выбоина на ровном Мариенбургском тракте поджидала именно его.

— И думать такое не моги! — отрезал Дирк. — Братец мой глупости болтает, словно первый раз в пути. Ты их коней хорошо рассмотрел? — напустился он на брата. — Сколько таллов за пазухой у того, кто свиту на этаких красавцев усаживает? Да если бы ты тут с полудня обосновался, тебя и тогда бы согнали и с пристойного тюфяка, и со сдобной бабы. Лишь бы угодить их светлости.

— Какие на прибывших цвета? — этот вопрос тревожил Арно больше, чем перспектива провести ночь на сеновале.

— Да тусклый такой, сизый вроде.

— Цветок есть, прострелом зовется. Если знаешь такой, точь-в-точь их одежа.

— Лиловый, — негромко поправил Арно, — этот цвет называется лиловым.

— Точно! — подхватил Вим, а потом, должно быть, что-то углядев в его лице, полюбопытствовал: — А вельможу-то знаешь? Может, пел когда для него? Чего нам ждать?

— Знаю понаслышке, — уклончиво ответил Арно. — На сеновал нас пустят. Чтобы глаза не мозолили.

— Это ж ты так без ужина останешься, — проворчал Дирк. — Если не захочет песни слушать, пусть хотя бы за тишину заплатит.

— Ты повремени слезать, — предупредил Вим. — Как въедем в ворота, я тебя до крыльца доведу, будем с хозяином уговариваться.

Постоялый двор близ Герле встретил их разноголосицей. Ржали, бряцали упряжью, фыркали лошади, конюх бранился на нерасторопных мальчишек, хозяйка визгливо отчитывала подавальщицу, утробно басил хозяин, раздавая распоряжения и перемежая угрозы обещаниями "безоглядно расстараться". Сытно пахло едой — не особо изысканной, но свежей и обильной — и тем неброским, уютным теплом, что наполняет обжитой дом. Когда телега остановилась, Арно, нащупав дорожную суму и бережно прижав к боку лютню, лихо спрыгнул на землю и тут же поморщился: ушибленная нога все не унималась. Вим заботливо подхватил его под локоть, повел к дверям, рассуждая на ходу:

— Может, и не худо, что издали с вельможей стол и кров поделим? Сыграешь для него, он, поди, больше нашего брата в музыке смыслит, монет отсыплет. Нам-то, уж прости, поделиться нечем — если бы телега была порожней, а карманы полными…

— Спасибо вам, что поделили дорогу, — тепло улыбнулся Арно. — Я не последней сухарь вашей лошадке скормил и сегодня не голодным спать лягу.

— Хорошо, если так, — Вим дернул Арно, чтобы тот остановился, и сменил тон на деловито-заискивающий: — Хозяин, пусти на постой! Нам и нашей лошадке отдых нужен, а поклаже — охрана.

— Музыкант тоже с вами? — осведомился хозяин. Безразличный тон, может, и обманул бы простака, но не Рафиано. Ушлый трактирщик прикидывал выгоду от появления лютниста.

— Эти добрые люди подвезли меня, — ответил Арно, надеясь, что говорит не с притолокой, — теперь прошу о твоем гостеприимстве.

— Добротой сыт не будешь. По полсуана с каждого — и лезьте на сеновал. Ну и похлебки вам нальют, это само собой.

— По половине суана?! — поперхнулся от возмущения Вим. — Да за такие деньги!..

— Топай в "Рыжего петуха", бесплатно к полуночи доберешься, — перебил хозяин двора и положения.

— Жадный ты. Наверняка с господ три шкуры содрал.

— За золото я и свою комнату уступлю.

— И жену, — пробормотал себе под нос Вим. Арно фыркнул, сдерживая смех, и о нем вспомнили:

— Перед ужином споешь для их светлости, четверть заработка — мне.

— За что это?! — взвился Вим. — Ты за него бренчать будешь или соловьем заливаться?!

Арно наудачу поводил рукой, нашел его плечо:

— Мне до петуха или до жаворонка не дошагать. Сам же говорил, что хочешь послушать, как я играю. Вот наш любезный хозяин и предоставил оказию.

Хозяин громко, возмущенно засопел:

— Идите в трапезную залу, укройтесь в уголке. Да не вздумайте господских слуг задирать!

— Дракон ненасытный, копий ему в глотку! — ворчал Вим, лавируя меж столами и скамьями и таща за собой Арно. — Вот тут садись, где посветлее.

— Мне свет не нужен.

— Прости, — смутился Вим, подталкивая в нужную сторону. Бедром почувствовав угол столешницы, Арно двинулся в обход, многострадальным коленом встретился со скамьей, опустился на нее, прижимаясь спиной к стене и кое-как устраивая пожитки, но не выпуская лютню.

— Ну, пошел я, — неловко попрощался Вим. — Свидимся на сеновале.

Арно кивнул, подтягивая колки и проверяя лады. Чем порадовать простых людей, вроде тех, которые подвезли его сегодня среди мешков с зерном, он представлял неплохо. Научился уже выбирать такие песни, что и самому по сердцу, и другим понравятся, избегая при этом скабрезных куплетов или крамолы. Но чем удивить придирчивого Придда?

Всех окружающих его людей укрывал беспроглядный мрак, Арно же был как на ладони — ни укрыться, ни отмолчаться. Он бы целый талл выложил, лишь бы не попадаться Придду на глаза. Принесли же его закатные твари именно на этот постоялый двор! Арно хмыкнул: ориентируясь по фамильным цветам, он почему-то ни на миг не усомнился, что беготня слуг и угодливость хозяина — не ради герцога Вальтера. Так ясно, словно видел своими глазами — прежними, настоящими, — Арно понимал, что его дорога пересеклась с дорогой Валентина, графа Васспарда. Двойная неприятность, но не хромать же прочь, оставляя за Приддом, наверняка получившим лучшую комнату, свой плацдарм, набитый сеном до потолка!

Мир уперся в спину шершавым кирпичом стены, навис над головой, как представлялось, беленым потолком, пойманным в перекрестье закопченных балок. Защекотал ноздри незатейливыми, но приятными запахами — уже счастье, что нет вони прогорклого масла и перебродившего пива. Зашептал на ухо отголосками кухонной суеты и последними отзвуками возни во дворе, поддразнил тихим шелестом разговоров, собрав возгласы досады, смех, похвальбу и крепкое словцо со всего Талига.

Арно украдкой проверил столешницу: чисто выскобленная, без липких пятен, оставшихся от прежних едоков. С кухни плыли заманчивые ароматы, но Арно не обманывался: постояльцев поплоше, вроде него, накормят чем попроще. Он долго привыкал к простой еде, которая казалась пресной и безвкусной, а порой отвратительно пахла. Нередко приходилось отправляться ко сну полуголодным и долго слушать рулады собственного нутра.

Распрямив ушибленную ногу, Арно вновь потер колено. Досадно вышло! От трости он отказался сразу, отъехав от Савиньяка с десяток хорн, до Пирольнеста с ним путешествовал какой-то сердобольный лекарь, который всячески его опекал, а после, когда их пути разошлись, Арно обзавелся чем-то вроде посоха. "Чем не мудрец из сказок? — отшучивался он, скрывая горечь за широкой улыбкой. — Зато не горбатый и не лысый!". До Герле он доехал, перебираясь из телеги на подводу, из брички на запятки кареты — его охотно подвозили и еще чаще отказывались принять плату. Потом попутчики стали попадаться реже. Три дня назад, в полупустой и довольно скверной придорожной гостинице, кто-то зло подшутил над ним, спрятав его посох. Вызвавшийся подвезти "мэтра менестреля" торговец отправлялся в путь затемно, и Арно махнул рукой на пропажу, не сомневаясь, что уж палкой несложно разжиться, а по ровной дороге он и так прошагает. Теперь колено то дергало, то ныло, путешествовать дальше с Дирком и Вимом ему не выпадало, и неясно было, не распугала ли лиловая кавалькада прочих постояльцев.

— Вот, горло с дороги промочите.

Что-то глухо стукнуло о столешницу. Арно быстро нащупал угощение — кружка, прохладная, очень кстати! — поблагодарил кивком и улыбкой.

— Только вода это, хозяин коршуном следит, — извиняющийся женский голос.

— Из твоих рук вода слаще меда. — Девушка хихикнула. — Подскажи, пожалуйста, кто сегодня у вас гостит? Мне надо решить, чем их развлечь.

— Агна! — донесся сердитый крик, и подавальщица торопливо забормотала:

— Ну, господин со свитой, еще трое по виду горожане, по делам едут, на торговцев не похожи, тех шестеро нынче, и простой люд, их поменьше свиты будет. Пойду я, не обессудьте.

— Благодарю, — чуть рассеянно ответил Арно, вслед за струнами перебирая не самый богатый арсенал баллад.

Наперекор ожиданиям хозяина решив, что появления зазнаистого гостя ждать незачем, Арно оседлал скамью, ласково погладил крутой бок лютни, пробежался пальцами по розетке, мимолетно коснулся деки, словно приголубил верного скакуна. Провел по струнам, роняя в зал первые аккорды, прислушался, гадая, был ли замечен. И запел. Голос у него был не особо сильный, но благозвучный, его слушали с удовольствием и подолгу.

Пальцы, тоскующие по коже поводьев, по эфесу шпаги и книжным страницам, выводили волшебную мелодию, и на плечо Арно будто легла, ободряя и придавая сил, теплая твердая ладонь. На него снизошло спокойствие, мир, казалось, ожил на кончиках ресниц: распахни глаза — и он снова предстанет во всем многоцветье, манящий и щедрый. Арно не мог видеть, но слышал прекрасно, а пылкое воображение дорисовывало остальное. Мелодия плыла по заполненному людьми залу — и стихала ругань, из голосов уходили раздражение и озабоченность. Умолк хозяин — верно, заслушался, подперев плечом стену, и позабыл придираться к челяди. Меньше стало разговоров, ложки не стучали о посуду, не взвизгивали служанки, уворачиваясь от распустивших руки гостей. Арно чуть отпускал прижатые к грифу струны, и мелодия переходила на вкрадчивый шепот. Но вот от колебаний, от понятного каждому страху утраты и гибели музыка уводила к битве — и взмывала ввысь, чистая и глубокая, и Арно представлял, как распрямляются плечи у тех, кто ее слышит, а сердца их поют, словно золотой горн.

Тьма, стиснувшая его в своих объятиях, начинала мерцать, сквозь мрак пробивались тусклые искры, освещая проступающий мутными кляксами мир. Арно видел, слабо и бесцветно, не размыкая век — так действовало рожденное лютней волшебство. Пока играл и пел, он видел добела раскаленные отвагу и гнев, почти неотличимую от черного скорбь и тускло-серый страх, стальной блеск мечей, кристально чистое пение боевой трубы и трескучее карканье воронья. Чужая ноша становилась чуть легче, и ему чудилось, что жестокий оскал собственной судьбы вот-вот сменится пусть хмурой, выдавленной через силу, но улыбкой. Казалось, еще несколько аккордов — и из серой пелены появятся лица, обретая черты, уплотнятся контуры фигур, огонь свечей прогонит мглу навсегда. Только лишившись света, Арно понял, как истово можно любить то, на что прежде даже не обращал внимания.

Допев балладу, он сделал паузу, чтобы глотнуть воды.

— Господин граф приглашает мэтра составить ему компанию за трапезой, — прошелестели рядом. Арно вздрогнул: он и не заметил, что кто-то подошел к нему почти вплотную.

— Я согласен.

— Господин граф просит мэтра взять с собой музыкальный инструмент, — учтиво сообщил слуга. Как будто Арно выпустил бы свое сокровище из рук! Мотнув головой, он съязвил:

— Не высока ли честь для простого музыканта — услаждать столь изысканный слух, заглушая сопение и чавканье менее возвышенных натур?

— Господин граф полагает, что лютня — удобный предлог скрыть истинную тему беседу, — все тем же тоном ответил слуга. Арно понял, что попал в западню уже в тот момент, когда, узнав родовые цвета гостя, не слез с телеги и не похромал прочь от переполненного постоялого двора и чересчур зоркого Придда. Он вскинул голову, принимая вызов. Отступать было некуда, да и не в его натуре.

— Позвольте вам помочь…

— Не позволю, — Арно дернулся от осторожного прикосновения, и к нему тут же подскочила подавальщица. Наверно, та самая, что принесла воды.

— Я провожу, — девица схватила за локоть, словно невзначай прижалась тугой грудью, толкнула бедром и повлекла за собой, огибая мебель, то и дело останавливаясь, чтобы кого-то пропустить.

Арно сложил губы в улыбку, не желая обижать свою помощницу. Сказать по правде, он без особых затруднений прошел бы по залу сам, особой походкой, напоминающей кошачью, словно щупая ногой пол перед собой. Да и увидев под смеженными веками мутно-серый оттиск трапезной залы, он теперь уже знал, тесно ли стоят столы, задвинуты ли скамьи, где кухня и где хозяин усадил тех, кому негоже вдыхать пары и дым. Хотелось заставить Придда подождать — и не хотелось показаться ущербным.

— Вот и пришли, — шепнула девица.

— Благодарю, — Арно нашел спинку стула, неспешно сел и, словно щитом, отгородился лютней от чужого взгляда.

— Благодарю, что приняли мое приглашение, виконт Сэ, — невыразительно поприветствовал его Придд.

Валентин поднялся в свою комнату освежиться с дороги. Скудная обстановка спальни не могла сравниться с вдумчивой роскошью охотничьего домика в Васспарде, но причин сетовать не было. Он с радостью принимал и те невеликие блага, что выпадали в пути.

Донесшийся со двора шум почему-то заставил его выглянуть в окно. Новоприбывшие оказались крестьянами, везущими урожай на местную ярмарку. С нагруженной мешками телеги неловко спрыгнул парень, прижимая к себе лютню. Валентина легонько кольнуло любопытство: если музыка окажется хороша, а певец, помимо нежных канцон, отдаст должное еще и легендам, вечер из сносного станет прекрасным. Тем временем музыкант, неловко переминаясь на месте, вскинул лицо, словно оглядывая второй этаж постоялого двора, и Валентин изумился его сходству с графом Савиньяком. Голову лютниста покрывал берет, из-под которого выбивались светлые волосы. Такой цвет не был редкостью на севере, но даже эта примета намекала, что странствующий певец в родстве с могущественной семьей талигойского Юга. Валентин машинально поприветствовал незнакомца, но тот, словно не замечая вежливого полупоклона, смотрел сквозь. Обогнувший телегу высокий парень бесцеремонно подхватил музыканта под локоть и повел к дверям постоялого двора. Валентин стиснул подоконник до боли в пальцах. Он с пугающей отчетливостью понял, что причина неучтивости переодетого дворянина проста и горька — тот был слеп.

Закончив свои дела и отдав распоряжения на завтра, Валентин спустился в трапезную залу, мысленно похвалив себя за отказ поужинать в комнате. Стоило ему шагнуть с нижней ступеньки, как вокруг него зажужжал, закружился шмелем хозяин, рассыпаясь в обещаниях лучшего вина и изысканной снеди, "не посрамившей бы и герцогскую кухню!".

— Можете не спешить, я предпочел бы сперва послушать музыку. Принесете еду, когда Тобиас, — Валентин указал на рослого слугу, — подаст вам знак.

— Отменный выбор, ваша милость, — заюлил хозяин. — Чистая удача, что певун ныне пожаловал, в угоду вам.

Валентин устроился за сдвинутым в нишу столом. При желании от общего зала можно было отгородиться занавесью, однако он оценил позицию, с которой можно было разглядывать музыканта. Тот, проведя ладонью по столешнице и скамье, осторожно откинулся на стену. Чувствовалось, что он сдерживает, буквально стреноживает себя, на полдороге ловит порывистые, ловкие, размашистые движения, поводит головой, прислушиваясь, рисуя для себя карту трапезного зала по отметкам шагов и разговоров. Девушка поставила перед ним кружку с питьем — он дернул рукой на звук, посудину не опрокинул, повел пальцами по воздуху, словно дорисовывал узор. Слеп не от рождения, понял Валентин, и пытается сжиться с постигшим его несчастьем.

Хозяин не поскупился ни на дрова в камине, ни на свечи для господского уголка, но музыкант — то ли по воле трактирщика, то ли из собственных соображений — оставался в тени. Валентин, не сводя с него взгляда, подмечал все больше деталей, подтверждающих его догадку: перед ним Савиньяк.

Одежда музыканта была простого кроя, но пошита по фигуре и из добротной ткани. И носил он скромное платье с элегантностью, выдававшей привычку к тонкой коже и вышитому бархату колета. Теперь, когда он снял берет, стало заметно, что его лицо покрывает загар. Светлые волосы вились крупными волнами, на левой щеке чернела родинка, а темные глаза смотрели вглубь себя.

Совесть призывала одуматься, шипела, что это неделикатно, даже бесцеремонно — удовлетворять свое любопытство, о котором выставленный на обозрение человек даже не подозревает. Валентин чувствовал неловкость, словно подглядывал исподтишка. Он подмечал жесты, стремительные вначале и неуверенные, осторожные, едва ли не робкие — при завершении. Видеть эту вынужденную боязливость было мучительно. Лютнист между тем подался вперед, выныривая из тени. По переполненному отголосками бесед залу поплыла мелодия, и вслед за ней — песня.

Кем бы ни был музыкант, играл он мастерски. Пальцы его порхали в сложном танце, защипывая, задевая, перебирая, отпуская струны — нежно, будто лаская музыку, быстро и четко, словно повторяя искусный фехтовальный финт. Ни единого изъяна, вроде дребезжания, шороха или дрожи, искажающих безупречное звучание. Впервые музыка заговорила с Валентином внятным языком воспоминаний. Гомон и шумная кухонная возня стихли, добротная, грубовато сработанная мебель, каменные стены, темные балки потолка растаяли в воздухе, и Валентин очутился в детской Васспарда, рядом с Юстинианом. Брат выразительно, наделяя собственным голосом каждого персонажа, наизусть читал ему легенду, в которую, по его словам, влюбился с первого взгляда. "С какого же взгляда ты ее запомнил?", — спросил тогда Валентин, и Юстиниан лукаво улыбнулся: "Пришлось быть очень зорким, как кречет, чтобы ты еще несколько лет не прождал знакомства с Марцианом и Клавдием. Мне подумалось, их история может тебе понравиться". Валентин видел брата как наяву — веселого, доброго и щедрого, облитого летним солнцем. Живого.

Последние строки баллады смолкли, и Валентин вздрогнул, понимая, что мечтательно улыбается. Музыка окутывала его сердце нежным умиротворяющим флером. Он быстро поглядел по сторонам и убедился, что не одинок в своих чувствах. По всему залу люди стали спокойнее и тише, они улыбались слегка смущенно, словно удивляясь перемене в себе. Лютнист тем временем начал озорную веселую песню, и народ встретил ее хохотом и восторгами.

— Эй, хозяин, нацеди винца мэтру музыканту, пусть промочит горло! — крикнул кто-то из гостей.

Валентин пристально следил, как посланный с деликатным поручением Тобиас передает просьбу и как ее принимает лютнист. Нежелание угождать господину графу явственно читалось на открытом лице, в порывистом движении, которым музыкант отдернул руку, в вызывающей улыбке. Что же, от Савиньяка Валентин иного и не ожидал.

Кивком поблагодарив слугу, он прикипел взглядом к опирающейся о спинку стула ладони. Сильные пальцы ощупали резьбу, и Валентин ощутил острое сожаление: рука, которая так умело справлялась с дивным инструментом, была создана вовсе не для того, чтобы перебирать струны. Она должна была держать эфес шпаги, стискивать узду горячего коня, взводить курок — делать все то, что отлично удавалось любому, кто носит фамилию Савиньяк.

Когда музыкант устроился напротив, Валентин, убедившись, что никто не проявляет к их беседе слишком явный интерес, негромко поприветствовал:

— Благодарю, что приняли мое приглашение, виконт Сэ.

Тот словно и не удивился узнаванию или умело скрыл досаду. Дернул уголком губ и ответил со столь изысканно завернутой дерзостью, что Валентин невольно восхитился:

— Не имел чести быть представленным вам.

Несомненно, он разузнал о цветах высокого гостя, по чьей милости менее родовитые отправлялись на сеновал. Невозможно было догадаться, любое ли предложение он принял бы с такой неохотой, или ему было неприятно только общество Придда.

— Прошу простить мою бестактность, — склонил голову Валентин. — Валентин, граф Васспард.

— Нам ведь не доводилось встречаться? — прозвучало слишком утвердительно для вопроса.

— Все верно. Я рискнул поставить на ваше семейное сходство с самым старшим из братьев.

— Не ожидал, что вы склонны к риску.

Валентин притворился, что не заметил намека. Лютнист слегка скривил четко очерченные губы:

— Арно, виконт Сэ.

— Сейчас принесут ужин, — светски сообщил Валентин.

Арно недовольно поморщился:

— Вы ведь позвали меня в альков не ради того, чтобы я оценил сноровку здешней кухарки? Иначе ваш лакей не тянулся бы к моему инструменту.

— Вы правы лишь отчасти. Я надеялся на плодотворную беседу, но вести ее на пустой желудок было бы небрежением в том числе и здравомыслием.

— И в чем же я ошибся?

— Вы правы в том, что ваша музыка более чем заинтересовала меня. Я бы сказал — заворожила. Я ничего не смыслю в инструментах — пожалуй, смог бы отличить тот, что сделали во времена Лиутберта Придда, от своего ровесника, но исключительно по числу струн. Не берусь также гадать, из клена или ели сработана ваша волшебная лютня. Уверен лишь, что так чисто звучат струны из жил кэналлийских бычков. — Валентин сделал многозначительную паузу, которую Арно использовал, чтобы виртуозно изобразить непонимание. Валентин вздохнул: — Моя просьба продиктована желанием сохранить ваше инкогнито.

— Каким же образом?

— Вы одеты в скромное платье и держите себя без присущего некоторым вельможам высокомерия. Простые люди, такие, как ваши сегодняшние спутники, держу пари, и не догадываются, что вы эорий. Но кто-то из доверенных слуг и особенно из равных нам с вами может углядеть, — Валентин замешкался, провел ладонью в воздухе, словно ища подсказку, — маскарад.

Пальцы, выводящие тихую нежную мелодию, не дрогнули.

— Что же выдало меня? Кроме сходства с братом?

— Вы исполняли балладу о Марциане и Клавдии.

— Она широко известна.

— Широко известны как минимум пять вариантов ее перевода, еще три имеют меж собой столько различий, что практически неузнаваемы. Выбранный вами перевод блистательного, слишком рано отошедшего к Создателю Конте имеется лишь в рукописных книгах, драгоценных настолько, что в замковых библиотеках их приковывают к полкам, чтобы не подталкивать челядь к воровству.

— В Савиньяке книги не держат на привязи!

— В Васспарде разделяют это уважительное отношение.

Арно начал наигрывать бравурную мелодию:

— Благодарю за подсказку.

— Пустое. А вот и наш ужин.

Хозяин расстарался, нацедив к графскому столу действительно недурного вина. Некоторое время за трапезой царила благовоспитанная тишина. Валентина пробирала дрожь при виде того, как тесно Арно в мелких, нанизанных друг на друга движениях. Подумалось, что поначалу, вдали от предупредительности слуг, Арно мог в раздражении швырять посуду, предпочитая остаться голодным, но не шарить по тарелке в бесполезных поисках кусочков пищи. Валентин благоразумно не предлагал помощь и не пытался переставить блюда, лишь невзначай допускал оговорки, легким тоном рассуждая об их содержимом.

Когда Валентин, насытившись, отодвинул тарелку, ладони саднило — с такой силой он сжимал приборы. Он не помнил, чтобы когда-нибудь проявлял малодушие, но сейчас поймал себя на том, что старается не смотреть Арно в лицо. Видеть, как отпечаталось на нем увечье, было нестерпимо. Мертвенный, какой-то матовый, пустой взгляд пугал — казалось, что вместо глаз у Арно два наполненных туманной мглой колодца. Контраст был тем ужаснее, что Валентин успел заметить: пока звучала песня, в слепом музыканте проступил настоящий Арно — полный отваги, живой, внимательный, дерзкий, остроумный, со сверкающим взглядом. Жизнь по-прежнему бурлила в нем, но не могла гореть в полную силу. Как будто на вольное пламя накинули железный колпак с крохотными дырами, и теперь оно рвется на свободу, упрямо борется за глоток воздуха.

— Не перемудрил ли хозяин с пирогом? — неожиданно заговорил Арно.

— Это ревень, — голос подвел. Валентин откашлялся и повторил: — Ревень. Его нередко кладут в пирожки, иногда вместе с морковью. Север не столь богат на дары, как юг.

— А я подумал было, что нас кто-то опередил и съел все пироги с мясом. Вот и пришлось повару класть в начинку то, что хозяин припас для лошадей, — пробурчал Арно, и Валентин, которого чуть отпустило напряжение, рассмеялся:

— Не самый лучший пирог, согласен. Надеюсь, у Ирэны умелый повар.

— Вы направляетесь к родственнице? — равнодушно спросил Арно.

— Да, к сестре. Она недавно овдовела. Ее супруг, виконт Альт-Вельдер, погиб.

— Соболезную госпоже виконтессе, — вот теперь Савиньяк точно был искренен. Маршал Арно Савиньяк тоже погиб — в бою, годы и годы назад, но время плохо лечит скорбь. Это Валентин знал по себе.

— Благодарю вас. Ирэна опасается матримониальных планов некоторых соседей. Круг назад они уже осадили бы замок, посчитав, что предписанный традициями траур неуместен для дочери герцога. Ныне же решаются разве что на визиты с выражением соболезнований и надежды. Отец посчитал необходимым обозначить свое покровительство овдовевшей дочери. — "Прежде чем вновь распорядиться ее судьбой к собственной выгоде", горько добавил Валентин про себя.

— Мама многое могла бы рассказать про таких соседей, — хмыкнул Арно.

— Могу я быть с вами откровенен, виконт Сэ? — Молчание. Не смущаясь, Валентин продолжал: — Я прошу вас почтить Альт-Вельдер визитом.

— Разумеется, имея при себе лютню? — иронично вздернул бровь Арно. — Не утруждайте себя уговорами и не опускайтесь до торга.

— Предложить вам плату — значит оскорбить в первую очередь себя, — спокойный тон Валентина чуть пригасил злое веселье Арно. — Супруг Ирэны, Август-Корнелий, был хорошим человеком, но их брак счастливым не стал.

На лице Арно отразились недоумение и растерянность. Это не задевало: пересуды о скрытности и двуличии Приддов не были секретом и уже не кололи ни гордость, ни честь. Нервничал Валентин по другой причине. По его лицу и зрячий не прочитал бы ничего, но у слепых — он помнил это из пояснений менторов — невероятным образом обострялся слух. Арно, в полночном мире которого наверняка имел значение каждый шорох, несомненно, уловил и тихий шелест бездумно расправляемого манжета, и скрип стула, когда Валентин чуть наклонялся вперед. Парадокс, но от незрячего труднее было утаить свои чувства.

— Я испытал на себе силу вашей музыки. — Арно любовно погладил бок лютни и, прижав руку к сердцу, отвесил шутовской полупоклон. — Оставьте, притворство чуждо вашей природе. Вы отменно играете выбранную роль, почти не выбиваетесь из образа, однако фигляр из вас плохой. Клянусь честью, я не покушаюсь на вашу тайну или тайну вашего инструмента и не выдам их никому в случае отказа. Я лишь прошу вас ненадолго свернуть со своей дороги, если это не противоречит вашим планам, и подарить моей сестре умиротворение и надежду. Боюсь, — тихо закончил Валентин, — сам я не смогу ей дать ни того ни другого.

Ему показалось, что напротив сидит каменное изваяние. Какие бы мысли ни обуревали Савиньяка, какие бы доводы он ни взвешивал — его лицо оставалось пугающе неподвижным.

— Разумеется, ваши провожатые могут последовать за вами, — счел нужным уточнить Валентин, и Арно моргнул:

— После ярмарки Дирк с Вимом вернутся в свою деревню. Наши пути расходятся здесь.

— Ваши скрытые, — выделил тоном Валентин, — провожатые.

— Считаете меня настолько беспомощным? Калекой?! — вскинулся Арно, и Валентин отшатнулся, прошитый ледяным ознобом.

На глазах Арно чернела помятая, перекрученная неряшливая повязка, а поверх нее вилась лоза, усаженная устрашающими шипами. Колючки вонзались в веки, скулы, виски, и багровые капли медленно стекали из-под них по щекам и подбородку. Один, второй, третий удар сердца, треск зачадившей свечи — и наваждение исчезло. Валентин понял, что молчание затягивается.

— Я не берусь судить, — медленно, взвешивая полутона и слоги, начал он, — о природе вашего…

— … увечья, — любезно подсказал Арно.

— … ранения, — твердо закончил Валентин. — Вы держитесь с удивительным достоинством и мужеством. Но предположить, что граф Савиньяк не отправил по вашим следам тех, кто станет издали вас оберегать, значит приписать вашему брату неподобающее легкомыслие.

— Лионель был бы польщен вашим выводом, — ухмыльнулся Арно. Валентин, которого только сейчас отпустило дикое видение, медленно выдохнул. — Я принимаю приглашение. Мне не нужно ни ваше золото, ни ваша признательность, я только хочу облегчить печаль вашей сестры.

— Благодарю вас! — Валентин поколебался, не зная, как лучше обозначить обоюдное согласие. — Вас радушно примут и с уважением отнесутся к вашим желаниям. Даже если вы решите провести в Озерном замке единственную ночь.

По губам Арно скользнула озорная улыбка:

— Вы так старательно заманивали меня, а теперь надеетесь избавиться так быстро?

— Я надеюсь, что смогу отплатить вам чем-то, достойным вашей отзывчивости и благородства, — мягко сказал Валентин.

— Сделайте одолжение, — молитвенно сложил руки Арно, — не превращайте меня в героя легенд!

— Не буду, — легко пообещал Валентин. — Пока же — не согласитесь ли занять одну из комнат наверху? Мой камердинер возьмет на себя заботу о вашем платье.

Час был поздний, и, обменявшись еще парой-тройкой фраз, они одновременно поднялись из-за стола. Пропуская Арно вперед, вверх по скрипучей лестнице, Валентин спиной почувствовал чей-то взгляд. Помедлив, он с рассеянным видом обернулся, бегло оглядывая зал. В дверях кухни сгрудились подавальщицы — перешептывались, хихикали, прикрываясь ладошками, глазели на Арно. Очевидно, решил Валентин, он перешел дорогу кому-то из них, помешав сманить с сеновала красивого музыканта.

Поднявшись к себе, он какое-то время раздумывал, не написать ли графу Савиньяку, излагая свои мотивы и обязательства, но решил не вмешиваться во взаимоотношения братьев. Наверняка у Арно был способ, чтобы дать о себе знать.