Chapter Text
Обратный отсчет до безумия Лань Сичэня начинается дождливой весенней ночью, почти пять лет спустя после произошедшего в храме Гуаньинь. В цзинши тепло, окна закрыты от дождя, и мягкий хор водяных капель звучит нежным аккомпанементом к исполняемой музыке. Внутри комнаты Лань Сичэнь сидит напротив Ванцзи и Вэй Усяня и играет для них на флейте. Он хороший музыкант, и ноты замедляются, тянутся, стонут от боли, точно старая рана, заполняя пространство вокруг своим бессловесны, настойчивым посланием, покуда длится и длится песня.
Прошло уже очень много времени с тех пор, как Сичэнь играл для кого-то.
После того, как песня заканчивается, они втроем сидят в невозможно затянувшейся тишине, и Сичэнь чувствует себя очень утомленным и очень старым. Прежде он так хорошо умел заполнять тишину словами, но с того дня в храме Гуаньинь речь перестала даваться ему легко.
— У этой твоей песни есть имя? — любопытствует наконец Вэй Усянь.
Его нет.
Сичэнь написал ее, сидя в одиночестве в своей комнате и думая о том, как пил чай у реки вместе с Цзинь Гуанъяо, и в его сознании это воспоминание оставалось для нее единственным заглавием. Он изо всех сил пытается найти способ выразить это на словах, но все они обращаются пустотой. Он спрашивает себя: зачем вообще согласился на эту встречу.
— Его нет, — говорит Сичэнь наконец, и они еще какое-то время сидят молча.
— Мы могли бы придумать какое-нибудь, — предлагает Вэй Усянь. По мере того, как идут годы, он выглядит всё больше и больше самим собой: нахальным, дерзким и, быть может, даже чуточку выше ростом, чем когда-либо в своей жизни был Мо Сюаньюй. Он выплескивает свою самость при каждом удобном случае: блестящий, резкий, настроенный на Ванцзи подобно тому, как компас настроен на север.
— Мгм, — соглашается Ванцзи. Он остается самим собой, немногословный, как и всегда; надежная скала, служащая Вэй Усяню опорой. В первые месяцы после храма Гуаньинь Сичэнь завидовал очевидной, сверкающей связи между ними, но теперь чувствует от этого одну только усталость. Как и от большинства вещей.
— Есть предположения? — вежливо спрашивает он, заранее зная, что проигнорирует каждое слово.
Вэй Усянь выдает пару-другую предположений — дурацких, как на подбор, — и Ванцзи выражает ему свое неодобрение, искоса поглядывая на него из-под ресниц.
— Как бы тогда назвал ее ты? — вопрошает Вэй Усянь. — «Песня для флейты»?
— Композиция с таким именем уже существует, — отвечает Ванцзи. Настает через Вэй Усяня уставиться на него.
— Серьезно? Кому вообще можно прийти в голову назвать песню, которую исполняют на флейте, «песней для флейты»? Должно быть, это был Лань.
— Это описательное название.
— Оно не описывает ничего, что не было бы очевидно.
— Оно традиционное. — Подобный аргумент звучал бы лучше, если бы не исходил от Ванцзи, который сразился на горе с тридцатью тремя старейшинами ради своей любви, и не был адресован Вэй Усяню, который сделал для слома традиций больше, чем кто-либо иной, известный Сичэню. Вэй Усянь чует слабое место и наносит удар.
— Твой гуцинь зовут Ванцзи, — говорит он.
— Твой меч зовут Суйбянь, — не остается в долгу Ванцзи.
Сичэнь садится поудобнее и наблюдает за тем, как они продолжают пререкаться, согретый звучанием человеческих голосов и очевидной привязанностью этих двоих друг к другу. Славно видеть младшего брата таким счастливым.
— Золотой чай, — говорит он, как только завершается эта небольшая перепалка. — Вот как я назову песню.
На комнатку опускается тишина, а затем Вэй Усянь и Ванцзи молча обмениваются взглядом, смысл которого Сичэню не удается прочесть. Он слегка задет. Он привык, что его встречают молчанием, но никак не ожидал, что с ним так себя поведет не кто-нибудь, а Ванцзи.
Поначалу, когда люди вокруг него замолкали, то делали это из сочувствия; теперь же, спустя пять лет, оно обернулось осуждением. Люди думают, что ему следовало уже пережить это; что пять лет — слишком долгий срок, чтобы оплакивать убийцу; что если он достаточно в порядке, чтобы молча трудиться в библиотеке, то он достаточно в порядке и для того, чтобы ходить на ночные охоты и возвратиться в мир дипломатов и хвастунов. Но его это не интересует, и он не собирается возвращаться.
— Я тебе кое-что принес, — говорит, наконец, Вэй Усянь.
— Вэй Ин, — предостерегающе произносит Ванцзи.
— Он взрослый человек и может сам решать за себя, — огрызается Вэй Усянь, а следом принимается копаться у себя в мешке и достает оттуда какие-то бумаги. — Цзинь Лин делал дома кое-какую уборку и нашел это. Какие-то музыкальные композиции авторства Цзинь Гуанъяо. Их собирались сжечь, но... я решил, что им лучше быть у тебя.
— Почему у меня?
Вэй Усянь смотрит ему прямо в глаза.
— Я думаю, ты единственный, кто вообще его знал. Если кто и сможет разобраться в этих бумагах, то это ты. Или нет. Если захочешь сжечь их, то, думаю, это право тоже должно принадлежать тебе — а не какому-нибудь мелкому чиновнику, который хочет выслужиться.
Вэй Усянь — блестящий и резкий, и он до сих пор носит на себе шрамы от того, как волна общественного мнения ударила по нему и потащила, погребая под собой. Сичэнь может оценить это. Он принимает свитки и разворачивает их, гордый тем, что руки у него не дрожат. Это почерк Цзинь Гуанъяо, прекрасный и безупречный; каждый штрих — точное подобие другого.
Когда Сичэнь впервые повстречал Цзинь Гуанъяо, его почерк не был и близко настолько хорош. Сичэнь дал ему свиток с лучшей каллиграфией, какую смог отыскать, и едва не сломал себе голову, пытаясь найти способ сказать о том, что, по его мнению, это может быть полезно. Теперь он спрашивает себя: насколько поверил тогда Цзинь Гуанъяо этим сладким словам, а насколько — наоборот. Свиток он, должно быть, оценил, потому что Сичэнь помнит, как увидел, что манера его письма изменилась, грубые штрихи превратились в совершенную копию с того свитка, что дал ему Сичэнь. До самого дня своей смерти Цзинь Гуанъяо всегда писал свои письма именно на такой манер.
— Благодарю, — говорит Сичэнь и действительно имеет это в виду. Затем он протягивает руку и щелкает Ванцзи по лбу, как делал, когда они были детьми. — Ты пытался помешать ему отдать эти свитки мне?
Ванцзи молчит. Это почти равнозначно признанию вины.
— Если найдешь что-нибудь еще, передавай мне сразу, — говорит Сичэнь Вэй Усяню и не обращает внимания на суровую гримасу Ванцзи. Он горд тем, насколько ровным остается его голос на следующей фразе:
— Ты не знаешь, что стало с его гуцинем?
— По-моему, Цзинь Лин его разбил, — уныло отвечает Вэй Усянь. Цзинь Лин пошел не в того дядю, думает Сичэнь, и тут же вынужден сделать сам себе выговор. Да, Цзян Ваньинь раздражителен и порывист, тогда как Цзинь Гуанъяо был добр и обходителен, но Цзинь Гуанъяо был также интриганом и убийцей. Определенно, лучше быть быком на базаре, чем лисой в траве.
Если бы только Сичэнь мог заставить себя поверить в это.
— Я позаимствую один из ученических инструментов, — говорит он взамен. Хорошо будет иметь какой-то личный проект. Он работал над систематизацией библиотеки и поддержанием ее в порядке, поскольку это работа, которой он мог заниматься в тишине, но неплохо будет отвлечься от просматривания свитков.
— Ты учился когда-нибудь играть на гуцине? — любопытствует Вэй Усянь. — Один призрак научил меня играть кое-какие песни, которые я знаю, но, к сожалению, он умел играть только на флейте. — Это бесцеремонное замечание вызывает у Сичэня смех, и собственное лицо при смехе ощущается странно. Ему давно уже не случалось улыбаться.
— Вэй Ин, — говорит Ванцзи медленно. — Почему ты ни разу это не упоминал?
— Призрака? Я в то время был вроде как занят, — говорит Вэй Усянь, и это один из способов сказать, что он был по горло в войне и безумии, и быстро тонул. Как и они все.
— Ты не занят сейчас.
— Сейчас это уже не важно, — бодро отмахивается Вэй Усянь. — Да это не так уж и странно. Если подумать, люди все время учатся чему-то у мертвых. Просто обычно для этого используют свитки.
— Мгм, — говорит Ванцзи. Сичэнь не вмешивается. Это та тайна, которую он охотно позволит разгадывать своему брату.
— Ты играл когда-нибудь на нефритовой дицзы? — спрашивает он вместо этого.
— Показуха, — ответ Вэй Усяня звучит оскорбленно. — Постой, если только они тебе нравятся?..
— Нет, они ужасны, — говорит Сичэнь, и Вэй Усянь изо всех сил демонстрирует облегчение.
— На удивление благоразумно для того, кто играет на сяо, — шутит он.
— На удивление терпимо для того, кто играет на дицзы, — отвечает Сичэнь, и Вэй Усянь давится от смеха.
— А я думал, что добрый брат здесь ты!
— Только любовь способна снести ту бамбуковую флейту, что была у тебя раньше, — отвечает Сичэнь, и у Ванцзи краснеют уши. На мгновение воцаряется тишина, а следом они оба принимаются возражать одновременно.
— Было не так уж плохо, — лжет Ванцзи.
— Я скрывал свою личность, — настаивает Вэй Усянь.
— Ты был раскрыт сразу же, — отмечает Сичэнь.
— Не сразу, — протествует Вэй Усянь, и разговор вновь переходит в перепалку. Это мило. Они разговаривают до самого часа отхода ко сну, а затем расстаются на куда более радостной ноте, чем в начале встречи. Сичэнь возвращается в комнату, что много лет служила ему местом заключения, с бумагами в руках и кладет их на прикроватный столик. Он ложится в постель, зная, что бессонница не даст ему уснуть; уже давно это стало его проклятием — вечно уставать и никогда не высыпаться.
Сегодня ночью он позволяет себе вспомнить прежние времена, когда они с Цзинь Гуанъяо засиживались допоздна, вполголоса обмениваясь сплетнями, планируя собрания, обсуждая музыку и поэзию. Он вспоминает тихие вечера в Гусу — их приглушенные, чтобы никого не разбудить, голоса, и вспоминает звонкие вечера в Ланьлине — безмолвную тишь, прерываемую сладкими нотами гуциня Цзинь Гуанъяо. Цзинь Гуанъяо отведено было целое собственное крыло, и nfv они поздно по вечерам предавались сочинению музыки.
Цзинь Гуанъяо никогда не был настолько склонен к бессоннице, как Сичэнь, но всегда прилагал усилия, чтобы составить Сичэню компанию в эти поздние часы, как бы сильно ни уставал он сам. Как правило, Сичэнь старается не останавливаться на этих воспоминаниях, старается не вспоминать, как Цзинь Гуанъяо, утомленный, клонил голову, пытаясь не заснуть, но всё же держался ради Сичэня. Вспоминать это кажется... предательством. Кажется эгоистичным вызывать в памяти образ своего доброго и мягкого друга, когда этот же самый человек причинил столько вреда столь многим другим людям. Но эти воспоминания — всё, что у него осталось, и сегодня Сичэнь позволяет себе соскользнуть в сон, вспоминая более светлые времена.
На следующее утро он завершает обычную свою рутину — завтрак и уборку, — прежде чем развернуть свитки, как ребенок разворачивает подарок. Вот они, условные обозначения Цзинь Гуанъяо; его почерк бросает туда-сюда между безупречными иероглифами и грубыми росчерками пометок, которые он намеревался оставить в тайне. Сичэню знакомо и то, и другое. Вэй Усянь говорил, что песни не окончены, но Сичэнь подозревает, что никому просто не удалось прочесть их правильно.
Он работает весь день, а затем, испугавшись того, как сильно продвинулся вперед, решает впредь отводить на работу только краткое время перед отходом ко сну. Когда он закончит, не останется ничего больше, и ему хочется не расставаться с этой загадкой чуть-чуть подольше. Она — словно послание из прошлого.
После того, как он переписывает сокращенные записи обычным образом, остается только определить, что они делают. Тем вечером Сичэнь рано заканчивает свои занятия, но на следующий вечер набирается храбрости и проверяет вариации, пока не обнаруживает, что это мелодия, помогающая растениям идти в рост. Он вспоминает, как Цзинь Гуанъяо беспокоился о сокращении урожаев на западе из-за разлива реки, и вспоминать об этом едва ли не больнее, чем об искаженной Мелодии Ясности.
Медленно, фрагмент за фрагментом, песни складываются в нечто цельное, пока не остается только одна — длинная, сложная пьеса, полная извилистых отступлений и странных музыкальных тем, где мелодии повторяются и отражаются в сходном с одержимостью стремлении к совершенству. Сичэнь поначалу не собирался играть ее, но стоит ему начать — и кажется, что продолжать легче, и он неуклюже пробирается сквозь композицию на гуцине. Она звучит знакомо.
Пьесу никогда не играли для него, он в этом уверен, и все же она — словно воспоминание. Сичэнь думает, что, быть может, слышал ее, лежа в постели в Башне Кои, в тепле и неге, и звук музыки, которую играл Цзинь Гуанъяо, плыл к нему сквозь стены. Мысль причиняет боль.
Он возвращается к песне снова и снова, даже после того, как всё прочее уже выяснено. Она делает что-то. Сичэнь ощущает это. В движении струн чувствуется энергия, нечто, что задевает его за живое. Но каков именно должен быть эффект? Вот последовательность нот, что помогают укрепить золотое ядро, и последовательности, используемые для исцеления, а также при ковке оружия, но целое остается неясным. Всё вместе словно в тумане.
Весна переходит в лето, а лето в осень, и однажды холодной ночью Сичэню снится, как открывается гроб, и он, дрожа, сползает с постели — только для того, чтобы в коридоре его тихо настигло искажение ци.
***
Сичэнь приходит в себя по частям. Прежде всего у него появляется смутное ощущение, что он лежит на спине. Следом он пытается пошевелить запястьями и обнаруживает, что те не подчиняются. В отдалении звучит голос, слишком далекий, чтобы разобрать, звуки расплывчаты и неясны.
— Все-таки надо было их сжечь, — слышит он, и фраза водой проливается сквозь него. Медленно, мучительно, сознание возвращается к нему, и он просыпается, обнаруживая, что находится в лазарете, и тело у него одеревеневшее, как если бы его избили до полусмерти. Пальцы непроизвольно дергаются, впиваясь в матрас. Левым глазом он ничего не видит.
— Он пришел в себя! — говорит кто-то, и вот уже Ванцзи и Вэй Усянь, собравшись у его постели, переговариваются между собой о меридианах и аномальной реакции. Их голоса — гул, различимый то лучше, то хуже. Взгляд Сичэня перемещается против его воли, порхает от одного предмета к другому, и он чувствует себя так, словно его может оторвать и унести прочь.
— Хватит, — говорит кто-то.
— Я в порядке, — бормочет он.
— Не похоже на то, — скептически замечает Вэй Усянь, а следом его выталкивают из помещения.
— У тебя было искажение ци, — говорит Ванцзи.
Сичэнь вполне осознает это. Он только не понимает — почему. В последнее время он не делал ничего странного. Сейчас не одна из тех годовщин, каких он старается избегать. День рождения Цзинь Гуанъяо давно прошел, как и Не Минцзюэ, как и тот день, когда их вместе сложили в гроб. Он даже не пробовал никаких необычных техник самосовершенствования. Последнее, что он делал интересного, это сыграл для себя самого перед сном небольшой концерт. Возможно ли, чтобы искажение ци возникло от скуки?
— Хмм, — говорит Сичэнь и пытается сесть — только чтобы обнаружить, что привязан к постели. Он вздыхает. В одно мгновение перед ним разворачивается будущее. Ему будут читать нотации. Его комнату обыщут, а ему самому предпишут чрезвычайно скучный восстановительный режим, и когда он достаточно поправится, Лань Цижэнь вызовет его к себе и они целую вечность будут сидеть один напротив другого в разочарованном молчании.
Вот только... всё идет не так. Назначается скучный режим тренировок. Сичэнь проводит много времени в лазарете, в одиночестве, в мыслях о том, как умирал здесь его отец. Но когда приходит время вновь опробовать свои навыки заклинателя, происходит нечто странное. Его техника выдыхается. Они с Ванцзи в недоумении глядят на струны, а следом Сичэнь пытается снова.
На сей раз струна отзывается громкой, диссонирующей нотой — и лопается. Отдача швыряет их на пол и заставляет Сичэня перекувыркнуться вокруг себя. В конце концов он оказывается на животе и поднимает голову, ошеломленный. Он никогда прежде не рвал струны. Он и Ванцзи в замешательстве смотрят друг на друга.
— Брат... — говорит, наконец, Ванцзи. — Что произошло?
Но Сичэнь и сам этого не знает.
Его отводят к специалисту; специалист не может сказать ничего. Его отводят к врачу; врач ничего не может сказать тоже. Его просят взлететь, и его меч не держится в воздухе; его просят сыграть, и его музыка выходит диссонирующей и спутанной, и никто не может сказать, почему. Он чувствует себя водяными часами с дырой внутри, из него всё капает и течет, и ритмы, бывшие естественными прежде, делаются искаженными и несоразмерными.
С ним пробуют то одно, то другое. Его заставляют есть острую пищу. Его заставляют избегать острой пищи. Его заставляют поститься. В него втыкают иголки. Его заставляют полтора дня просидеть под водопадом — без какого-либо эффекта, за тем исключением, что он вымок насквозь.
«Больше бессмыслицы, чем за столом переговоров», — произносит голос в голове Сичэня, и он пытается не обращать внимания на то, как сильно его звучание напоминает Цзинь Гуанъяо. Он не хочет пытаться отговаривать кого-либо от попыток излечить его, но уже давно подозревает, что на самом деле неизлечим. Если внешнее совпадает с внутренним — что же, он будет делать всё, что в его силах.
Он по-прежнему способен разбирать книги в библиотеке, но никого это, похоже, не утешает.
Как-то вечером он, Ванцзи и Вэй Усянь сидят у Ванцзи в комнате и строят предположения. Точнее, предположения строит Вэй Усянь, а Ванцзи находит дыры в его идеях, Сичэнь же вежливо предоставляет Вэй Усяню необходимую информацию. Ему больше не полагается быть одному — на случай, если у него случится еще одно искажение ци; и из всех возможных вариантов он предпочитает этих двоих.
— Если бы только Вэнь Цин была жива, — говорит, наконец, Вэй Усянь и с несчастным видом плюхается на спину.
— Хм, — отзывается Сичэнь. Никого извне ордена к делу еще не привлекали, но это только вопрос времени.
— Вот почему, — говорит Вэй Усянь, так и лежа на спине, — из всех, кто только есть в твоем ордене, ты словно бы меньше всего интересуешься тем, почему с тобой это происходит?
Сичэнь какое-то время раздумывает над этим вопросом.
— Я по-прежнему могу выполнять работу, которой занимался и раньше, — проговаривает он, наконец. — Я разобрал все песни, оставшиеся от Цзинь Гуанъяо, кроме одной последней, и с ней так и не добился никакого успеха.
— Неужели тебе всё равно? — спрашивает Вэй Усянь. Сичэню не должно быть всё равно. Это его долг — не быть безразличным, поддерживать себя в должном состоянии, на случай... на случай, если возникнет нужда проткнуть мечом каких-нибудь еще дорогих друзей. Он явно слишком долго тянет с ответом — потому что теперь Ванцзи глядит на него в тревоге.
«Всему виной прекрасное ланьское лицо, — произносит голос у него в голове. — Оно делает людей слепыми».
— Быть может, вы сумеете помочь мне разобрать эту песню, — говорит Сичэнь, и его неуклюжий уход от ответа остается незамеченным. Почему они настолько удивлены? Неужели думали, будто он все это время был счастлив? Возможно, в его расхваленном лице и вправду есть какой-то изъян; нечто такое во всей этой предполагаемой красоте, что затмевает правду.
Он приносит переписанные ноты песни и раскладывает их на столе, и они трое собираются вокруг.
— Вот так вот! Это определенно что-то, — завороженно произносит Вэй Усянь. Он без остановки забрасывает Сичэня вопросами, расспрашивая, каким будет воздействие одной части мелодии или другой, и на лице у него написано очевидное восхищение. Прежде Сичэнь недолюбливал Вэй Усяня за то, как тот поступил с Ванцзи, но теперь переменил мнение. Он мог признать про себя: при всей несдержанности своей натуры, Вэй Усянь — прирожденный гений.
— Этот фрагмент выглядит в точности как мой призыв для Вэнь Нина, — бормочет он. — Но направление другое. Зачем вот так описывать круг?
— Призыв? — переспрашивает Сичэнь.
— Да, это примерно тот же диапазон, но эта мелодия не настроена на темную энергию. Эта направляет энергию в человеческое существо весьма специфическим образом, но то, что она делает, мне незнакомо.
— Контролирует разум? — спрашивает Ванцзи.
— Если и так, то как-то странно, — говорит Вэй Усянь. — Но, сказать честно, я так не думаю. Такое чувство, что это комбинация из множества всего, но я не уверен — чего именно. Ты пробовал играть ее? Что вышло в результате?
— Энергия собиралась, но не делала ничего, — отвечает Сичэнь. — Или... что бы она ни делала, я не могу сказать, каким было воздействие.
— Этот фрагмент, — проговаривает себе под нос Вэй Усянь. Уходя, он забирает свиток с собой, и Сичэнь проводит следующие несколько дней в ожидании, что тот заскочит и объяснит, что в точности случилось, но этого не происходит. Дни продолжают сменять друг друга.
«Ты ожидаешь чересчур многого», — заявляет голос у него в голове. Возможно, это неправильно, что он звучит с так горько, но горечь — единственное, что осталось Сичэню от Цзинь Гуанъяо. Он дорожит ею.
Проходит месяц. Ванцзи и Вэй Усянь отправляются в путешествие, потом возвращаются. Повседневные заботы Облачных Глубин текут мимо, и Сичэню становится всё хуже и хуже; его зрение мутнеет день за днем, мышцы подергиваются в самый неподходящий момент, слух затуманен каким-то отдаленным, высоким звуком. Это будто звон колокола, днем и ночью, и сон почти полностью покинул его. Никто не замечает. Его телесный распад как будто бы обязан иметь значение, но на деле это лишь продолжение всё того же, дней, что сливаются воедино, как размываемые водой.
«Тебе настолько сильно его не хватает?» — спрашивает Сичэнь у себя, но ответ очевиден. Настолько. Он столь же дурен, как и его отец, если не хуже.
Он лежит в постели и делает вид, что может урвать себе немного сна, когда окно распахивается и в комнату молча пробирается Вэй Усянь. Удивительно, но Ванцзи с ним нет. Сичэнь садится в постели и ждет объяснений.
— У меня есть теория насчет того, что с тобой не так, — шепотом говорит Вэй Усянь, когда добирается до его постели.
— О? — спрашивает Сичэнь так, как если бы не слышал каждую скверную теорию под светом солнца. Вэй Усянь, тайком пробравшийся в его комнату, сам по себе сулит неприятности, но Сичэнь воздержится от суждений, пока не выяснит в точности, каковы эти неприятности из себя.
«Ты слишком вежлив», — сообщает внутренний голос.
«Я буду настолько вежлив, как захочу», — думает в ответ Сичэнь.
Вэй Усянь осторожно наблюдает за ним.
— Я, кажется, понял, что делает та песня. Понимаешь ли, после того, как я лишился своего золотого ядра, Вэнь Цин научила меня похожей мелодии.
Он напевает один из тактов, и сердце Сичэня начинает биться чаще.
— Этот фрагмент помогает сосредоточить энергию и удержать ее в одном месте. После... операции мне нужно было подлечиться. Для меня невозможно было снова сформировать золотое ядро, но я оказался способен перенаправить энергию в своем теле по новым каналам. И вот что я думаю: Цзинь Гуанъяо был не особенно сильным заклинателем, потому что его никто как следует не учил и он начал слишком поздно. Думаю, он мог написать эту песню, чтобы укрепить собственное золотое ядро.
Цзинь Гуанъяо всю жизнь приходилось полагаться на милость более сильных людей; песня, направленная на укрепление золотого ядра, — именно та вещь, над которой он мог бы работать. Сперва Сичэнь хочет возразить, что подобное изобретение было бы представлено миру, но следом ему приходят на ум все те случаи, когда Цзинь Гуанъяо высмеивали за его слабость, и он оставляет эту мысль при себе.
— Отчего же песня, которая должна укрепить мое золотое ядро, произвела такое воздействие?
— По-моему, ты вовсе не укрепил свое золотое ядро. По-моему, ты создал себе второе.
— Что? Это невозможно.
— Не должно быть возможным, — отзывается Вэй Усянь. — Но вот эта последовательность... есть два разных способа исполнять эту песню. Один из них сродни призыву и направляет энергию к исполнителю. Это похоже на последовательность, которой я обычно вызывал Вэнь Нина. Другая последовательность направляет энергию в обратную сторону.
Сичэнь неуверенно складывает пальцы поверх груди.
— И какая между ними разница?
— Одна из них предназначалась для Цзинь Гуанъяо, чтобы играть самому и направлять энергию к себе. Другая — для того, кто играл бы на аккомпанирующем инструменте и также направлял энергию к Цзинь Гуанъяо. Ты сыграл обе и создал энергетическую петлю внутри себя. Именно этот фрагмент мы никак не могли разобрать, так что ты, должно быть, исполнял его снова и снова, пока петля у тебя внутри не стала самоподдерживающейся и не начала разъедать твое золотое ядро. Во всяком случае, такова теория.
— Второе золотое ядро, — повторяет Сичэнь. — Тем не менее, я должен бы быть в состоянии контролировать оба, если только... — Он колеблется. Слишком нелепым кажется произносить это. — Цзинь Гуанъяо мертв и похоронен, — говорит он наконец. Никакая иная сила не может претендовать на энергию у него в груди.
— Да... — говорит Вэй Усянь — не настолько твердо, как хотел бы слышать Сичэнь.
— Да? — переспрашивает Сичэнь.
— Когда ты так делаешь, то выглядишь совсем как твой брат, — Вэй Усянь морщится. — В точности, как он, когда он не в себе.
— Похоже, будто я не в себе? — спрашивает Сичэнь самым ровным тоном из возможных. Он не в себе. Он в ярости, но не осознавал, что сдал настолько, чтобы позволить эмоциям отразиться у себя на лице. Вэй Усянь отступает ровно настолько, чтобы оказаться вне его досягаемости.
— Это просто теория, — говорит он, занервничав. И всё же, кажется, здесь есть нечто большее. Зачем вламываться к Сичэню и сообщать ему всё это, если это только теория? Зачем делать это без Ванцзи?
— Что здесь еще, Вэй Усянь? — спрашивает Сичэнь.
— А-а... — нервно начинает Вэй Усянь. Он пытается придумать хорошую ложь. Сичэнь не намерен давать ему такую возможность.
— Эта петля сойдет на нет? Или всё так и продолжится, пока я не умру?
— Нет! — Сичэнь не может сказать, лжет Вэй Усянь или нет, и это его злит.
— Тогда что ты от меня скрываешь? — требует он. Вэй Усянь замирает на мгновение, а следом, позабыв все достоинство, бросается в бегство. Сичэнь пытается догнать его, но его пальцы просто не успевают сомкнуться на одежде улепетывающего Вэй Усяня. У него появляется сильное искушение выбраться из окна и выследить Вэй Усяня, но... Но в последние дни его зрение ненадежно, и он не сможет ничего противопоставить Вэй Усяню, если тот воспользуется заклинательскими техниками для побега, и если его поймают вне его комнаты, то неприятностям не будет конца. И все же Сичэнь обдумывает это дольше, чем следовало бы, прежде чем вернуться обратно в постель.
Лежа без сна в темноте, он кладет руку себе на грудь, пытаясь ощутить энергию, растущую него внутри, — порождение песни, написанной мертвецом.
— А-Яо, — шепчет он, но ответа нет. Он и не ожидал его услышать. Но какая-то часть его, какая-то крохотная, печально трепещущая часть, надеялась. Смешно. Даже если Цзинь Гуанъяо вернулся бы, что они могли бы сказать друг другу? Эгоистичный вопрос. Здесь, в темноте, в обществе одних лишь развалин собственного тела, Сичэнь знает в точности, что он сказал бы Цзинь Гуанъяо, если бы мог.
— Мне жаль, — шепчет он. — Мне очень, очень жаль.