Chapter Text
— Ой, а родители снова разводятся, — Чонин говорит это таким тоном, каким люди сообщают, что трава зелёная, а клоуны страшные.
Чан роняет ложку и кривится в удивлении, Минхо думает что хоть так у его мужа видны глаза.
— Какая причина на этот раз? — спрашивает он, подбирая ложку и забрасывая ее в раковину. — А в последний раз они когда разводились, месяц назад?
— Они разводились месяц назад?! Я думал, это было два месяца назад, — всхлипывает Чан, вмешиваясь куда его не звали.
— Нет, полмесяца назад, помните, когда я еще пришел к вам ночевать, потому что папы утверждали, что им нужно поделить квартиру по сантиметрам.
— Точно-точно.
Минхо спокойно обходит Чана и садится за стол, внимательно следит, чтобы Чонин доел весь рис с мясом и накладывает оладушки.
Какой спокойный вечер, Сынмин на репетиции в церковном хоре, а Ликси с Чанбином на свидании. О том, что это свидание, они сами не знают, разумеется.
— Хорошо, что ты тогда к нам пришел Инни, наверное, они там сильно ругаются и ты не мог сидеть дома.
Прежде чем Чан успевает сесть за стол, Минхо отталкивает стул и кивает на ложку в раковине. Чан идет мыть ложку.
— Да нет, просто у папы Хёнджина и Сынмина сегодня соревнование по Марио Карт и они мне сказали исчезнуть. Я слишком легко выигрываю.
Падающая ложка производит такой мерзкий звук, что у Минхо в мозгах где-то что-то перемыкает.
— Хёнджин играет в приставку с моим сыном? А что дальше? Может они еще в азартные игры играют? Дорогой, тебе не кажется, что нам пора наведаться в гости к семейству Хан-Хван?
— А я думал, что Сынмин в его церковном хоре… вот засранец, — единственное, что замечает Минхо из всей ситуации.
— Наш сын не ходит в церковный хор, Минхо. Он ходит в музыкальную школу, музыкальную! — Чан быстро забывает изначальное возмущение и быстро переключается защищать сына.
— Что музыкальная школа, что церковный хор — одна богадельня. Лучше бы на бокс какой сходил, научился людей бить и за себя стоять, — Минхо мертвым взглядом смотрит на ложку, опять оказавшуюся на полу, и упрямо не смотрит на Чана.
Жаль, что Чан не всегда улавливает, когда нервы Минхо начинают сдавать.
— Сынмин замечательный талантливый мальчик. Он должен развивать свой дар, а не бить лица!
Минхо отворачивается, чтобы закатить глаза, но Чонин все видит и только хитро улыбается.
— Я слышал, Сынмин сделал так, что одноклассника Феликса наказали на две недели.
Было бы странно считать, что если Чонин разбалтывает секреты собственной семьи каждой пролетающей мухе, этот ребенок не разболтает секреты Минхо. Порой Минхо думает, почему он вообще пускает Чонина в их семейное гнездышко, но потом вспоминает, что Чонин — будущее мирового зла, а мировое зло надо поддерживать любыми способами.
— Дорогой? — Чан кладет мыльную руку ему на плечо, у Минхо начинает дергаться глаз.
— Одноклассник называл Ликси девочкой за то, что тот носит розовый зонтик. Я разрешил Минни взять ситуацию в свои руки, чтобы не идти не разбираться в школу.
— Нельзя приучать наших детей к насилию вербальному и невербальному, — унылым голосом начинает Чан, и Минхо знает, что если вовремя не остановить, их всех ждет тирада о добре и зле на добрые два часа. Это так же прекрасно знает и Чонин.
— Боюсь, если бы Минхо-хён пошел в школу, не только бы одноклассника Ликси наказали на две недели, но и директора школы, и завуча. И баскетбольного тренера, потому что я знаю, что Минхо-хён не любит тренера, просто так.
— А это ты откуда знаешь? — Минхо привычно отвешивает Чонину подзатыльник, потому что он не хён для чужих детей, но в семье Хан-Хван о базовом этикете забыли еще когда дети не родились.
— Мне Сынмин рассказал, что чувствует от тебя угрожающую ауру каждый раз, когда ты в школе и рядом проходит тренер Чхве.
Атмосфера на кухне застывает как комар в смоле хвойного дерева. Часы тикают, за окном поют птички, Чан громко дышит, а Минхо думает о том, как круто было бы быть каким-нибудь двадцатилетним айдолом в Южной Корее, а не сорокалетним корейцем в США, который из корейского в себе несет только любовь к кимчи и базовые знания культуры.
— Я бы хотел задать так много вопросов, — наконец, начинает Чан и Минхо выдыхает, но не полностью. Даже в сорок один его муж — не самое предсказуемое создание, — но знаете, наверное, я порой понимаю, почему Хёнджин и Джисон хотят развестись.
Смола хвойного дерева становится твердой как камень на душе у Минхо. Чан уходит в свой кабинет, чтобы сочинить очередной эпос о добре и зле или о взрослении подростка, а Минхо хватает Чонина за ухо и собирается в гости к тем, кто породил на свет создание, которое сладко улыбается и рушит людям семьи.
— Если из-за вашего сына мой муж со мной разведется и я останусь матерью-одиночкой да еще и двух подростков, клянусь, я подожгу ваш дом.
Минхо скидывает на ходу кроссовки и тащит за собой Чонина.
В гостиной сдвинута вся мебель. В то время как диван плотно придвинут к одной стенке, оба кресла отодвинуты к противоположной стенке. Посреди комнаты лежит ковер, который Чан подарил Хан-Хван семейству на годовщину свадьбы. Ковер расчерчен мелом по следам которого Джисон упорно работает огромными садовыми ножницами.
—Вы что, разрезаете ковер, который мы вам подарили? — Минхо редко когда шокируется в своей жизни, но в этом доме нельзя быть готовым ни к чему.
—Не разрезаем, а делим, — деловито возмущается Джисон. Судя по испарине на лбу, резать ковер — не самое легкое занятие, у Минхо пробивается гордость за то, что муж выбрал такой крепкий ковер.
—И его дарили не вы, а Чан. Ты подарил нам печенье с виагрой, если ты забыл. Из-за тебя помимо трат на празднование годовщины нам пришлось покупать новую кровать, — разумеется, Хёнджин лежит на диване.
— А где Сынмин? — Минхо переступает через Джисона — не так уж высоко и ногу надо поднимать — и садится в кресло, внимательно подмечая, что еще было разделено и как. Семейная реликвия — ваза какой-то там династии пылится на стороне Джисона, а вот телевизор с приставкой стоят прямо за диваном Хёнджина.
— Ушел учиться играть на скрипке, чтобы в будущем зарабатывать в переходах, — лениво сообщает Хёнджин не отрывая взгляда от задницы Джисона. Минхо его, в принципе, в этом поддерживает. Любое горе немного отступает перед хорошей задницей.
— Он играет на пианино, его в переходе не поставить, ты кретин. Но я пришел к вам поговорить совсем о другом. Как вам, счастливо живется, не только свои семьи рушить, но и чужие?
— А чем это мы вашу семью рушим? Вроде никто из вас не переспал с нами, хотя мы предлагали.
— Если бы вы предлагали серьезно, я бы может и согласился, — Минхо закатывает глаза и вспоминает тот вечер, где Хёнджин напился с пары рюмок водки и начал рассказывать, как не отказался бы, чтобы Чан «был его дэдди», а Джисон постоянно укладывал руки Минхо себе на задницу. — Я говорю о том, что вы произвели на свет создание по имени Чонин, у которого язык длинный и раздвоенный. Это создание выболтало все, и ладно бы о том, что вы любите смазку с клубничкой, это мы знаем. Нет, ему надо было рассказать о том, как я хожу в школу за спиной Чана.
— И? — Хёнджин даже блокирует телефон на секунду, чтобы перестать записывать задницу Джисона на камеру. — Ты и за нас в школу ходишь, разве Чан не должен быть благодарен? Мы вот тебе даже за это платим.
— Ты не понимаешь, тупица Хван, у нас в семье одно главное правило — доверие. И Чани очень трепетно к нему относится, — Минхо кривит душой, потому что, конечно же есть то, чего Чан не знает. Но эти тайны касаются Минхо и Минхо только, никак не их семьи.
— Да, я помню, как Чан-хён расплакался, когда узнал, что у тебя был пониженный гемоглобин, но ты ему не сказал об этом, а просто начал пить таблетки, — Джисон дошел до середины ковра, но сдался и сел на задницу.
— А я говорил, что не надо было пить таблетки, ты просто скучал по крови.
Минхо мысленно молится богам, если те существуют. В этой жизни его раздражают только два человека — Сынмин и Хёнджин. И если Сынмина он любит, таковы уж родительские обязанности, то Хёнджина он терпит только ради Джисона — лучшего друга.
— Но ты не злись, Минхо, я сейчас себя реабилитирую в твоих глазах, — продолжает Хёнджин и делает лицо «серьезный родитель», — Инни, ты знаешь, какое наказание за подслушивание в нашем доме! — Минхо испуганно озирается пока не замечает тень в проеме двери — Резать капусту ты уже научился, так что в этот раз ты будешь учиться чистить картошку. Я приду и проверю. И, если что, картошку прежде чем чистить, надо достать из пакета.
— Но пап! — Чонин аж забегает в комнату. — Я в прошлый раз порезал палец!
— В этот раз порежешь два, зато будешь уметь чистить картошку, не то что твой отец, который боится блинчик перевернуть.
— Эй! Зато я ковер могу разрезать.
— Не можешь, — щедро добавляет Минхо и с долей удовольствия следит, как Чонин с самым настоящим лицом страдальца волочится на кухню. — Но давайте вернемся к тому, что Чан сказал мне, что понимает, почему вы разводитесь каждый месяц. В смысле понимает? У нас адекватные отношения, мы — не вы!
— Прости, а что ненормального в наших отношениях? — Джисон кричит громко и порой мерзко, но для этого у Хан-Хван семейства дома специальные шумоизоляционные стены. Хёнджин говорит, что это для свободного выражения эмоций, но Минхо прекрасно знает, что под «выражением эмоций» имеется в виду.
Когда-то давно, Миссис Мартин из дома напротив вызвала полицию, потому что слышала сначала грохот, а потом постоянное хныканье.
Объяснить полиции, что хныкал Хёнджин, потому что Джисон не давал ему кончить, оказалось проще, чем объяснить это Миссис Мартин. После этого в доме произошел ремонт.
— Мне глубоко плевать на ваши отношения. Меня волнует, что мой муж думает о разводе!
— Не думаю, что у Чана хватит на такое клеток мозга? Корабль Чан принял путь на семью и будет его держать пока на его пути не окажется айсберг в виде ста лет и деменции, — на наглом лице Хёнджина настолько нет сочувствия, что Минхо красочно представляет, как заряжает пяткой прямо по этому носу. К сожалению, не только он хорошо знает друзей, они тоже прекрасно считывает, какие мысли он думает. — Джисони, обними, пожалуйста, Минхо. Я боюсь, что он придушит меня, а потом пойдет на кухню за Чонином. А нам еще с тобой надо поделить кладовку с запасами еды.
— Я придушу тебя первым, — сюсюкает Джисон, но послушно подходит к Минхо и обнимает со спины. Можно было бы соврать, что в сорок лет негоже обниматься с друзьями, но Минхо только закрывает глаза и повторяет себе, что все будет хорошо. — Не переживай, дорогой. Чан был на эмоциях, ты знаешь, какой он у тебя. Пусть он немного остынет, напишет очередную поэму о бунте и примирении. Можешь даже у нас остаться ночевать, если хочешь. А потом утром, когда дети уйдут в школу, ты вернешься домой и укрепишь ваши семейные узы отличным минетом. Хёнджин в этом плане такой спец, ты бы знал. А с тех пор, как он отрастил длинные волосы, укреплять семейные узы, стало еще более захватывающе.
Минхо так быстро вскакивает с кресла, что аж голова кружится. Каждый раз когда он думает, что эта парочка может быть нормальной, вселенная напоминает ему, что без водки и внезапного желания боли с семейством Хан-Хван общаться не стоит.
— Я иду блевать и искренне надеюсь, что когда я вернусь, я не застану ваше укрепление семейных уз.
По пути в ванную Минхо сворачивает в сторону винного погреба.
На самом деле Минхо немного им завидует.
Все эти разводы каждый месяц — это просто Джисон и Хёнджин. Джисон и Хёнджин, которые спустя двадцать два года отношений, сохранили страсть, сохранили ту искру любви, которая горит с каждым днем все сильнее.
С момента их знакомства, еще в старшей школе, любовь их только набирала обороты. Даже когда они подрались в школьном коридоре и Джисон разбил Хёнджину губы, а Хёнджин засунул Джисона в мусорный бак.
Минхо уже тогда знал, что «я разбил его губы, чтобы они не были такими красивыми» о простых врагах не говорят.
Им понадобилось всего полгода и один пирсинг в языке Хёнджина, чтобы наброситься друг на друга на какой-то очередной позёрской вечеринке.
Минхо стоял в углу и делал вид, что не знает Джисона, когда тот засовывал язык Хёнджину по самые гланды, не забывая сжимать задницу в маленьких ручонках. Вот чего он не ожидал — так это того, что активную позицию в отношениях займет его друг, а не королева всего потока Хёнджин, у которого свиданий на неделе было больше, чем порно-журналов у Джисона под кроватью.
Следующее потрясение Минхо испытал, когда Джисон и Хёнджин поступили в разные колледжи, но каждые выходные исправно приезжали друг к другу, не забывая при этом обмениваться сообщениями постоянно. Писать в то время Джисону было бесполезно, потому что весь лимит тот тратил на Хёнджина.
Являясь жертвой обстоятельств, Минхо иногда ездил к Хёнджину вместе с Джисоном. Общались они тогда не тесно, но ему было скучно, а всех других людей, кроме Джисона, Минхо не любил.
На третьем году отношений этой сумасшедшей парочки, Минхо встретил Чана — надежду и опору колледжа, а также единственного друга-корейца Хёнджина. Не сказать, что он верил в любовь с первого взгляда. Но с первой секунды Минхо решил, что вырвет волосы тупой девице, которая не отходила от Чана и загораживала вид на обаятельные ямочки.
На четвертом году отношений Джисона и Хёнджина, Чан предложил Минхо встречаться, понадобился всего лишь год и миллион нервных клеток. И немного седых волос, которые были быстро закрашены к первому официальному свиданию.
Встречаться с Чаном и следить за жизнью Джисона было слишком хлопотно, поэтому на какое-то время друг отошел на второй план. К сожалению, наслаждаться долго идиллией Минхо не удалось.
Поздно ночью в дверь квартиры, которую Минхо и Чан снимали уже два года, пришел зареванный Джисон. Никогда на его памяти Минхо не видел друга таким разбитым и, вполне естественно, что ему понадобилось ровно две минуты, чтобы собраться бить рожу Хёнджину.
Чан идею не поддержал, а даже глубоко оскорбился и ушел «поддержать Хёнджина, потому что он мой друг за которого я готов тоже бить кому-нибудь лица, хотя без этого, конечно, лучше бы обойтись».
Ночь была наполнена тихими слезами Джисона и клубком нервов внутри Минхо.
Они не разговаривали, а просто обнимались. Утром Джисон уехал к родителям, а Чан вернулся, но в чем была суть скандала, не сказал. Зато сказал другое.
— Давай заведем ребенка?
Минхо получал сообщения от Джисона каждый день, а Чан каждый день звонил Хёнджину. Насколько он не любил эту лягушку-переростка, но даже Минхо видел, как страдает Хёнджин, и от незнания, как помочь, опускались руки.
А потом однажды позвонил Джисон и пригласил их на свадьбу. Когда Минхо уже успел оскорбиться за Хёнджина и высказать другу, какой тот мудак, Джисон только громко и заливисто рассмеялся.
— Конечно, я выхожу за Хёнджина. За кого ты меня принимаешь?
На маленькой свадьбе — лишь семьи и Минхо с Чаном — Хёнджин объявил, что они решили завести ребенка и уже ищут суррогатную мать.
Это была первая и единственная ссора между Хёнджином и Джисоном, в которую Минхо действительно поверил и из-за которой переживал.
Когда Джисон пришел к ним пьяный, ровно через год после свадьбы, почти разбудил спящих Ликси и Сынмина, и начал что-то лепетать про развод, Минхо только хмыкнул и пожелал удачи.
Чан, конечно, порывался провести беседу с друзьями на следующий день и уговорить их не разводиться.
Беседу провести не получилось, потому что рот Хёнджина был занят, а Джисон прикусывал кулак, развалившись на диване. Миссию закрывать дверь в доме Хан-Хван на себя взял Минхо.
— Так и знал, что найду тебя тут. Почему-то в твоем понимании туалет — это погреб и очередное коллекционное вино, которое Хёнджин будет оплакивать неделю. — Джисон входит тихо, садится к Минхо на пол и отбирает бутылку вина, чтобы сделать глоток. — Я, кстати, ковер допилил.
— А я вторую бутылку вина, — гордо отвечает Минхо, потому что за две бутылки ныть Хёнджин будет не неделю, а три.
— Тебе можно, дурак.
— Джисон… — вино делает мысли запутанными, а вот язык таким свободным, — думаешь, Чан и правда когда-то меня бросит? Ведь он такой… он. А я — это я. Меня при хорошем настроении только ты терпеть и можешь.
Минхо знает, что он красивый и умный. Отлично готовит и получает хорошие деньги от собственной танцевальной студии. Многие говорят, что Минхо имеет от жизни все, но на деле все, что он хочет иметь — это любовь Чана и его детей.
Потому что Чан — настоящий дурак. Самый любимый и искренний человек на этой планете, и если бы Минхо встретил Чана и тот был женат, он бы сделал все, чтобы забрать этого мужчину себе. Минхо никогда не говорил, что он ангел.
— Ты, конечно, не дотягиваешь до уровня Чана, по моему скромному мнению, — доносится сверху голос Хёнджина, и бутылку вина из рук Минхо быстро вырывают — но Чан-хён любит тебя так, словно ты единорог, а из зада у тебя выходит радуга. И он уже позвонил мне в соплях, что ты от него уйдешь и что он плохой муж. Так что проблема решена.
Минхо пьяный, но не настолько, чтобы не понимать, что сказал Хёнджин. Вот только в сознании это уложить не получается.
— В смысле решена? — глупо повторяет он.
— В том смысле, что ее и не было. Чан просто погорячился, но любит тебя и ждёт, — Джисон поглаживает Минхо по голове как любила делать мама. — Ты поспишь у нас, не хочешь же ты вонять алкоголем у вас в кровати? Чани это не оценит. А утром рано ты поедешь домой и вы поговорите.
— Тем более я уже договорился с Чанбином, я дам ему машину и он отвезет Ликси и Сынмина в школу, так у вас будет больше времени друг с другом, и никто не будет отвлекать.
— А вам разве не нужно на работу? — почему-то совершенно глупо вспоминает Минхо. Не будет же он говорить Джисону с Хёнджином, что он так их любит и так им благодарен, что сейчас заплачет.
— А мы взяли по выходному на завтра. Мы отправим детей в школу и будем заниматься примирением, если ты понимаешь, о чем я, — улыбка у Джисона как у Чеширского кота.
— И если ты рано утром не уйдешь вместе с детьми, то тебе придется увидеть, как Джисон любит наматывать мои волосы на кулак. Я не уверен, что ты такое переживешь. Но, если что, я не против.
Минхо действительно начинает тошнить. Знать бы, от чего: от двух бутылок вина или от картины Хёнджина на коленях с членом Джисона во рту. Не тратя время на размышления, он поднимается с помощью Джисона и танком спешит в ванную.
— Только смой после себя! Если забудешь, как и в прошлый раз, я заставлю мыть Ликси. Пусть страдает за грехи своих родителей! — голос Чонина все еще доносится из кухни, но то, что мелкий вредитель в курсе всего, Минхо даже не удивляет.
Во всем виноваты похмелье и проклятый дом Хан-Хван. Минхо просыпается не от будильника, а от блаженно стонущего голоса, четко напоминающего Джисона. Удивительно, как даже сонный мозг быстро реагирует на опасность. Дверь за собой Минхо закрывает на замок.
Чан спит на половине кровати Минхо и обнимает его подушку. Что-то внутри сжимается и Минхо вместо того, чтобы пойти в душ и привести себя в порядок, просто падает на Чана сверху и крепко прижимается.
— Джисон и Хёнджин уже помирились, мне пришлось бежать, — шепчет он.
— Доброе утро, дорогой, — Чан не открывает глаз, но улыбается, показывая любимые ямочки.
Минхо не считает, сколько они так лежат. Возможно, он даже успевает подремать, пока его резко не скидывают на кровать.
— И все же я считаю, что кое-что нам можно перенять у Джисона и Хёнджина, — нависает Чан, а у Минхо мурашки по коже пробегают. В глазах у его мужа та самая страсть и озорство, которые мелькали в самом начале их отношений. Кажется, что вот они снова студенты, снимающие первую дешевенькую квартиру, и берущие от разваливающейся кровати всю поддержку, которая она может предложить. — Например, мы можем перенять у них методику примирения, как тебе, м?
— Только если ты будешь применять методику Хёнджина. На колени, дорогой.
to be continued