Work Text:
— Я тебя люблю.
Цзинъянь переворачивается на бок, подпирает кулаком щеку, смотрит счастливо и мечтательно. И улыбается.
Чансу по пальцам может пересчитать моменты, когда на его строгом лице появлялась улыбка. Их глупое детское счастье до Мейлин не в счет.
— Я недостоин твоей любви. Но все равно приму ее, пусть и незаслуженно.
Цзинъянь весело поднимает брови.
— Только примешь? Ни капли ответного чувства?
Он, конечно, уверен в своем сяо Шу. Своем давно уже не существующем сяо Шу, которого так просто оказалось изображать.
Балдахин отбрасывает на лицо Цзинъяня тень, деля его ровно пополам. Чансу ведет пальцами по щеке, отслеживая границу света и тьмы.
— Если наследному принцу будет нужно мое сердце, я позволю вынуть его из груди.
Тем более, биться этому сердцу осталось недолго. Судя по тому, что все труднее вставать с постели. И по тому, как мрачнеет с каждым днем Линь Чэнь.
Цзинъянь страдальчески морщится.
— У тебя даже признания такие, что мороз по коже! Все-то через боль... Послушай...
Он садится в постели, тянет руку, зарывается пальцами в волосы Чансу.
— ... Мы много потеряли, но нельзя оплакивать мертвых всю жизнь. И мы не обязаны страдать, сяо Шу! Хватит с нас, мы честно выпили свою чашу до дна!
«Боль и есть жизнь для меня, Цзинъянь», — со снисходительной нежностью думает Чансу. Это факт, а вовсе не поза и уж подавно не трагедия. Просыпаясь с утра, с трудом выплывая из небытия, все еще сомневаясь, что в этот раз сможет открыть глаза, он хватается за мучительные спазмы, как за дружеское плечо.
— Ты прав, — говорит он покаянно. — Моя вина. Я слишком долго жил лишь местью и ожесточился, так что мне непросто впускать в свое сердце что-то еще. Но я рассчитываю на твое наставление.
Он многозначительно прищуривается, говоря последнюю фразу. Цзинъянь всегда веселится, когда гений-цилинь просит его советов.
— Только если ты будешь слушаться! — отвечает Цзинъянь и улыбается шире.
Теперь тень делит пополам его плечо, лицо же ярко освещено солнцем. Вся его душа на свету, думает Чансу. Душа самого Чансу — темный угол, полный скорпионов и змей.
Он церемонно складывает руки полукругом:
— Приложу все свое старание.
Они оба понимают: Цзинъянь — скверный учитель. Вот уж кто провел годы в печальном, замкнутом ожесточении. Чансу подозревает, что по утрам Цзинъянь вспоминает, как улыбаться, вместе с привычными упражнениями для тела. Ведь он так хочет, чтобы Чансу видел его счастливым.
Он, несомненно, преуспевает.
И... Чансу заметил бы фальшь. Ведь заметил бы? Это же Буйвол!
— Полежи со мной немного!
Цзинъянь тянет его на постель.
— Коварство, достойное дракона! — возмущается Чансу. — Сначала ты просишь проводить тебя в спальные покои. Потом — посидеть с тобой всего несколько ударов сердца. И вот теперь ты снова меняешь правила!
Он пытается увернуться, но совершенно безрезультатно. Давно минули времена, когда в ловкости и скорости движений они с Цзинъянем были равны. Сейчас Чансу чувствует себя улиткой. Медленной, уязвимой и склизкой.
— Я учусь править, — объясняет Цзинъянь, крепко обвивая его талию руками. — Сам знаешь, иногда нужно обмануть императора, чтобы переплыть море. Если бы я сразу сказал, что хочу тебя на ложе, ты бы удрал еще в тронном зале!
— Так ты и на ложе меня хочешь? То есть твое предложение полежать — не конец обманных уловок?
— Не конец, — признается Цзинъянь, и лицо его меняется, наконец выдавая весеннюю страсть.
Он стягивает с плеча Чансу все халаты разом и жадно приникает губами к плечу.
Чансу заставляет себя не стонать. Не от удовольствия, от отвращения к себе. Он хочет оттолкнуть Цзинъяня, крикнуть, как про яд: не прикасайся! Начало весенней битвы даётся ему труднее всего. Потом, когда пламя разгорается, мысли уходят и становится легче.
Он много раз спрашивал у Линь Чэня, может ли навредить Цзинъяню соединение с телом, отравленным ядом огня-стужи. Ходил за Чэнем по пятам, повторял: «Я понял, существенного вреда не будет. А что насчет несущественного?»
«Да отстань же от меня, проклятый гуй! — вскричал наконец Линь Чэнь. — Вредоносность твоего тела существует только в твоей голове! Но если ты хочешь упиваться страшной сказкой, кто я, чтобы тебя останавливать? А сейчас сгинь отсюда, беспокойный дух, и не мешай мне работать!»
— Цзинъянь! — говорит Чансу строго. — У тебя стража на отдых, и, кажется, мы договорились, что ты используешь ее для сна!
Его уместное замечание пропадает втуне. Он распластан по ложу, язык Цзинъяня скользит по его щеке, руки Цзинъяня развязывают его пояс.
— Ты не спал сегодня! — пробует снова Чансу. — С таким отношением к себе ты не доживешь до императорства!
Но его снова не слышат.
***
Вечером к Чансу приходит Линь Чэнь.
Чансу его почти не видит, ослепленный вечерним приступом боли. Он прогнал всех, но оказался не в силах даже наклониться над тазом, поэтому все его домашнее платье и вся постель — в рвоте. Запаха он, впрочем, почти не чувствует, как и прочих неудобств, включая стыд. Это животное существование знакомо ему и не вызывает тревоги — только неизменную маету и предательское желание конца. Впрочем, отринув приличия и стыд, он никогда не забывает о Цзинъяне. Предложи Линь Чэнь в один из таких моментов ему избавление — Чансу бы отказался.
Обычно Линь Чэнь приходит в ярость, обнаруживая его в одиночестве во время приступа. Поднимает шум, орет на слуг, заставляет пить свои тошнотворные микстуры. Лично обтирает Чансу и меняет на нем платье.
В этот раз он молча садится рядом. Значит — всё, понимает Чансу. Первая его мысль гадкая и торопливая: наконец-то. Затем его охватывает ужас. Цзинъянь! Как он переживет? Надо было написать прощальное письмо, зачем он, трусливый гуй, тянул хотя бы с этим?
Он видит лицо Линь Чэня, и ему снова становится стыдно. По щекам старого друга текут слезы. «Ладно, — говорит себе Чансу, — с Цзинъянем ты поступил хуже врага, но хоть с Чэнем найди в себе силы быть человеком!»
— Ты пришел прощаться, — шепчет он, с трудом выдавливая слова. Пытается поднять руку, чтобы коснуться Линь Чэня, но сил нет даже на такую малость. — Я хочу тебе сказать...
Линь Чэнь прижимает к его рту прохладные пальцы. «Прохладные — значит, у меня снова жар», — понимает Чансу. Впрочем, это уже неважно.
— Я пришел дать тебе это, — Линь Чэнь показывает склянку, на дне которой Чансу узнает знакомое растение. Трава бинсюй.
«Разве это не яд?»
— Я рад, что не опоздал, — добавляет Линь Чэнь горько. — Слишком долго тянул. Не простил бы себе. Пей!
Чансу послушно пьет — доверчиво, как всегда с Линь Чэнем. Делает глотки побольше, чтобы успеть до того, как снова начнется рвота.
Когда спазмы приходят, Линь Чэнь зажимает ему рот рукой и держит, пока Чансу давится и сглатывает опять.
Когда тело наконец расслабляется, Чансу чувствует, как Линь Чэнь целует его в макушку.
— Прости, — шепчет он едва слышно. — Это было необходимо.
Он никогда прежде не извинялся. А ведь делал с Чансу вещи и похуже.
После вывернувшего наизнанку приступа внезапно приходит облегчение. Боль, обычно напоминающая Чансу слаженную работу плотников — где-то пилят, где-то выкручивают, где-то вбивают гвозди, и все одновременно — внезапно прекращается. Будто распорядитель махнул рукой, и плотники, оставив свои пыточные инструменты, ушли обедать.
Не веря удаче, Чансу вздыхает — сначала осторожно. Не почувствовав боли, смелеет и наконец делает новый вдох — полной грудью. И тут же ощущает вонь. Нестерпимую, ужасную вонь, которая стоит вокруг него плотной стеной. Он не чувствовал запахи так ярко вот уже четырнадцать лет.
— Что ты мне дал? — спрашивает он ошеломленно. Его голос звучит хрипло, но — звучит.
— Яд, — отвечает Чэнь, на разнимая рук. Его нос все еще утыкается Чансу в макушку.
Чансу смеется, весело, с удовольствием, снова подозрительно не чувствуя боли.
— Ты потратил его впустую! — говорит он сквозь смех. — Кто же убивает умирающего?
— Хороший лекарь.
Чэнь произносит это так глухо и безжизненно, что Чансу пугается.
— Я ничего не понял. Объясни мне, — просит он, разворачиваясь, обнимая друга за плечи.
И Чэнь объясняет.
***
Когда Чансу просыпается, Линь Чэнь спит полусидя, прикорнув головой на подушках, но так и не положив ноги на постель. Их пальцы крепко переплетены. Чансу с ужасом вспоминает как Чэнь пытался уйти, но он схватил его за руку и попросил остаться еще ненадолго. И тут же уснул — не как обычно, поверхностным беспокойным сном, но глубоко и крепко. Конечно же, Чэнь не решился освободиться из его хватки.
Преданность Чэня всегда вызывала в Чансу смесь трепета и глубокого удивления. Он привык, конечно, пользоваться ей, как пользовался всем, что приходило в руки — не задумываясь, насколько заслуженно приобретение. Однако почему этот великий и безупречно нравственный человек снизошел до, без ложного самоуничижения, существа, ничтожного душой и телом, так и осталось для Чансу загадкой.
Линь Чэнь открывает глаза и смотрит на него не вполне еще сфокусированным взглядом.
— Что я здесь делаю? — недовольно ворчит он. — Ах да! Ты, вредный гуй, так в меня вцепился, что проще клеща вытащить, не оторвав лапки, чем выдрать руку из твоих тисков.
— Не помню, чтобы у тебя были проблемы с вытаскиванием клещей, — улыбается Чансу. — Но твое сравнение я нахожу уместным.
Взгляд Чэня мгновенно делается ясным и пронзительным.
— Демоны тебя раздери! Иногда я забываю, какая дрянь творится в твоей голове.
— Я не переживаю из-за того, что являюсь паразитом на твоей шее, — мягко поясняет Чансу. — Как не жалею ни об одном из отвратительных поступков, которые совершил.
— Дать бы тебе в глаз за столь мерзкую клевету на себя, — ворчит Чэнь, садясь на постели. — Но мои воспитательные таланты не выспались вместе со мной.
— Твои воспитательные методы превыше всяких похвал, — смеется Чансу. — Тебе с ними прямая дорога в управление Сюанцзин.
Чэнь, ворча себе под нос, встает, сосредоточенно измеряет Чансу пульс в пяти местах. Закончив, кивает собственным неведомым мыслям, оправляет одежду и идет к дверям.
— Ты куда? — внезапно теряется Чансу.
— Спать, куда еще? Думаешь, сидя над тобой всю ночь, сильно отдохнешь?
— А я... Что мне теперь нужно делать?
Чэнь разворачивается к нему, смотрит с напускной суровостью, из-за которой просвечивает нежность — так явно, что Чансу невольно улыбается.
— Я имею в виду, — поясняет он, — нужно ли подкреплять действие настоя бинсюй дыхательными упражнениями, или другими зельями, или...
— Ничем не надо его подкреплять, — перебивает Чэнь. — Просто живи. Как желаешь. У тебя три месяца — и только три, как бы ты ни дышал и что бы ни творил. В петлю разве что не лезь или под стрелы.
Чансу улыбается шире — счастливо и мечтательно.
— Чэнь, — выдыхает он почти блаженно, — за долгое время, что я извожу тебя, ты сделал мне много подарков. Но столь драгоценного дара я не ждал даже от тебя.
Чэнь отворачивается так стремительно, что это почти оскорбление. И выходит почти бегом.
«Вечно он недоволен, — думает Чансу, все еще улыбаясь. — Ведь совершил невозможное, и все ему мало».
Людям, которые окружают Чансу, всегда всего мало. Его жизни, его честности, его любви, его присутствия. Сложно представить человека, разочаровавшего близких сильнее. В этом деле Чансу несомненный победитель.
Он встает и снимает провонявшие рвотой халаты. От смрада его почти тошнит — и это восхитительное ощущение.
Не проходит и нескольких ударов сердца, как в его покои прибегает Ли Ган.
— Глава! Мастер Линь сказал, что вы проснулись, и мы подумали...
Ли Ган осекается, отводит взгляд, смотрит на сваленную на полу грязную одежду.
— Глава, — с укоризной замечает он через мгновенье, — что же вы нас не позвали...
— Приготовьте мне воду для купания, — обрывает его Чансу. — И завтрак.
Он стоит почти обнаженным и не чувствует озноба. Лучи солнца согревают его кожу там, где касаются. В его груди больше не сворачивается клубок ядовитых змей. У него ничего не болит.
Вообще ничего не болит.
***
Через стражу он просит оседлать ему лошадь.
Ли Ган морщится и всем своим видом выказывает осуждение. Другие бойцы из Цзянцзо недоуменно и радостно переглядываются. «Главе стало лучше? — идет шепоток. — Воистину мастер Линь — великий лекарь!»
Линь Чэнь с нечитаемым лицом стоит рядом, вложив руки в рукава. Лекарь Янь во двор не вышел, хотя Чансу и звал его прогуляться вместе.
— Седлайте, я разрешаю! — бросает наконец Чэнь мнущемуся на месте Ли Гану.
Ли Ган одаривает его долгим подозрительным взглядом и только после этого идет исполнять приказ.
— Скажешь им? — спрашивает Линь Чэнь, когда они бок о бок едут по дороге из города.
— Ну уж нет! — отрезает Чансу. — Только того мне не хватало, чтобы три месяца моей счастливой жизни купаться в их слезах!
— И Ли Гану не скажешь?
— Ли Гану в первую очередь! И ты не говори, прошу тебя!
Они выезжают за городские ворота. Стража салютует им: советник Мэй в почете среди солдат Цзинъяня.
— Дай-ка продолжу твою мысль, — не унимается Линь Чэнь. — Ты ведь никому не скажешь, верно? Ни своей княжне, ни своему принцу?
Чансу поворачивается к нему и смотрит спокойно и твердо. Он привык, что такого взгляда Линь Чэнь не выдерживает, вздыхает и сдается. Неожиданно в этот раз все идет по-иному: Линь Чэнь смотрит на него прямо и пытливо и не собирается отводить глаза. Как некстати эта внезапная строптивость!
— Никому не скажу, — подтверждает Чансу. И отворачивается сам.
Он слышит, как Линь Чэнь глубоко вздыхает.
— И уж не ждешь ли ты, что я стану, покрывая твою ложь, и сам врать твоим людям, несчастной княжне, да еще и будущему императору Великой Лян с тяжелым, злопамятным характером?
Чансу смеется. Чего у Линь Чэня не отнять, так это способности емко и исчерпывающе описать ситуацию несколькими словами.
Сидеть в седле ему тяжело, каждый мускул болит от столь ничтожной нагрузки, но дыхание не сбивается, а сердце бьется ровно, как в далекой юности. Но он все же от души рад, что Линь Чэнь сразу настрого запретил ему переходить на рысь.
— С Цзинъянем тебе лучше вообще не встречаться, тут ты прав. Как и с княжной. Ни той, ни другой лжи Цзинъянь тебе не простит, и хотя я и напишу ему прощальное письмо с объяснениями, и нет сомнений в его здравомыслии и праведности — а все равно лучше не дергать дракона за его длинный хвост.
— И что же прикажешь, бегать от них по крышам, как Фэй Лю?
— Кто я, чтобы приказывать тебе, мастер Линь, всемогущий хозяин Архива Ланъя? Нижайшая просьба — все, на что я способен.
Линь Чэнь злобно шипит сквозь зубы. Его можно понять: Чансу бьет безжалостно и в цель. Он знает слабые места своего друга. И не собирается церемониться.
— Послушай, — поворачивается он к Линь Чэню, чтобы нанести последний, сокрушительный удар. — Четырнадцать лет я провел в непрерывной боли, без всякой надежды на малую радость. И вдруг — три месяца свободы и здоровья! Как, ты считаешь, я хочу их потратить? Созерцая заплаканные лица друзей или, что хуже, улыбки, натянутые на искаженные горем лица? Или в радости и любви, наслаждаясь беззаботным счастьем? Сам бы что предпочел?
Линь Чэнь думает долго. Потом нехотя бросает:
— То же, что и ты. Но я бы думал не о себе.
— А я думаю о себе! — радостно сообщает Чансу. — Разве не этого ты всегда от меня добивался? Дав мне три месяца жизни, дай и три месяца счастья! Молю!
Чансу знает: попроси он три месяца счастья для Цзинъяня, был бы послан к гуям без промедления. Но перед личной просьбой Линь Чэнь бессилен. Раньше, во всяком случае, был...
— Врать не буду, — мрачно подытоживает Линь Чэнь, — но и выдавать тебя не стану.
Чансу одаривает его подчеркнуто влюбленным взглядом.
— Первый раз за четырнадцать лет я хочу тебя поцеловать, Линь Чэнь.
Он, пожалуй, потрясен тем, как легко стал прежним Линь Шу — веселым, ветреным и бесцеремонным.
— Отъеду-ка я от тебя подальше, — ворчит Линь Чэнь, но взгляд его теплеет. — Иначе одно высочество пришибет меня раньше, чем разозлится на обман.
***
Они, не сговариваясь, съезжают с дороги и так же не сговариваясь останавливаются посреди зеленеющего луга. Весна в этом году пришла рано и сразу вступила в свои права. До лета еще полмесяца, но зелень, и насекомые, и солнце — все вокруг дышит летом.
— И какое время года выпало мне на мои золотые три месяца! — ликует Чансу.
Они спешиваются одновременно, будто один является тенью другого. Днем раньше Чансу бы за Чэнем не поспел. А сейчас тело, хоть и нещадно болит, но вспоминает старые навыки с почти пугающей легкостью.
Вокруг них тут же начинают роиться слепни и мошкара. Нигде в Поднебесной нет совершенного места.
Чансу раскидывает руки в стороны, запрокидывает лицо к небу и кричит. В его крике нет слов и нет смысла — во всяком случае, никакого другого, кроме животного торжества.
Когда он поворачивает к Чэню счастливое лицо, тот плачет.
— Вот поэтому я и не собираюсь никому говорить! — Чансу обвиняюще тычет в него пальцем. — Не смей хоронить меня раньше срока! Три месяца — это огромная жизнь!
Линь Чэнь разворачивается и идет от него прочь. Так быстро, что заинтересованная мошкара остается далеко сзади.
Чансу смотрит ему вслед и чувствует и нежность, и укол вины, и немного досады — а главное, он понятия не имеет, нужно ли ему за Чэнем бежать.
Он решает выбрать простой путь и предоставить Чэня самому себе. Немного неловко размышлять таким образом, но уж верно Чэнь не станет досаждать ему капризами и обидами и сам вернется, когда справится с чувствами.
«Наверное, надо извиниться», — думает Чансу, но он сделает все, что должно, после. Не сейчас.
Сейчас — солнце. И запах травы. И воздух, который можно вдыхать без боли.
Он слышит топот копыт и, прежде чем обернуться, успевает вспомнить, что он без охраны и даже Чэнь куда-то подевался...
Человек, который скачет прямо на него, невзрачно одет и закрывает лицо. «Мог бы и открыть, так ведь и напугать немудрено», — думает Чансу, выпрямляясь навстречу гостю. Ему не надо видеть лица, чтобы узнать эти плечи, и эту спину, и эту посадку в седле.
«Он тоже без охраны? — понимает Чансу, и улыбка сходит с его лица. — Какая непростительная беспечность!
Сумасшедший Буйвол! Думает, нацепил одежду попроще, прикрыл лицо — и его никто не узнает?»
Цзинъянь спешивается так же стремительно, как и подъехал.
— Ты действительно здесь! — почти кричит он, бросаясь к Чансу. — Мне сказали, что ты на лошади покинул Цзинълин, но я не поверил! Ты... действительно ехал верхом?
— Да.
Чансу забывает гневную отповедь, которую приготовил, и влюбленно рассматривает лицо Цзинъяня, раскрасневшееся, полное недавней тревоги и отчаянной, детской надежды.
Он понимает, что улыбается, когда Цзинъянь, как зачарованный, протягивает руку к его лицу и трогает пальцами его губы.
— Ты... — слова, кажется, даются Цзинъяню с трудом. — Ты... Тебе лучше? Настолько лучше?
Чансу даже не кивает — опускает ресницы в знак согласия. Их общий восторг кажется ему настолько ценным и хрупким, что он боится делать слишком резкие движения.
— Мне лучше.
Цзинъянь притягивает его к себе и стискивает в таких крепких объятьях, что, будь Чансу прежним жалким калекой, пожалуй, задохнулся бы. Но он больше не таков.
— Я озолочу твоего Линь Чэня! — жарко выдыхает Цзинъянь. — Принесу большие жертвы предкам и богам! Это... такое чудо... Такое счастье!
— Кхе-кхе! — слышится сзади.
Они отшатываются друг от друга и поспешно разворачиваются на голос.
— Мастер Линь!
Цзинъянь приходит в себя первым и, к ужасу Чансу, совершает совсем несвойственный ему поступок: раскрывает объятия и бросается к Линь Чэню.
Тот подчеркнуто пугается, выставляет перед собой руки, пытается увернуться... Куда там! Сяо Цзинъяня не просто так назвали Буйволом. Не проходит и пары мгновений, как доблестный хозяин Архива пойман в капкан драконьих объятий.
— Спасибо вам! Спасибо! Спасибо! — бестолково повторяет Цзинъянь.
— Чансу, спаси меня немедленно! — кричит Чэнь, потешно расширив глаза.
Чансу хохочет.
— Бесполезно, мастер Линь, — заявляет Цзинъянь, выпуская его, но без намека на смущение или вину в голосе. — Моя хватка — хватка дракона. Ничто в Поднебесной не спасет вас от моей бесконечной благодарности.
— Небеса, пощадите, — бормочет Линь Чэнь, нарочито нервно оправляя свои просторные халаты.
«Только не переходи от шуток к допросу!» — мысленно молит своего Буйвола Чансу. Но, разумеется, мольбы его пропадают втуне.
— Как вы добились столь заметного улучшения, мастер Линь? — немедленно интересуется Цзинъянь
— С чего вы взяли, что я добился улучшения? — спрашивает его Линь Чэнь в ответ, и Чансу холодеет.
Он бросает на Чэня испепеляющий взгляд: «Ты же обещал!» Чэнь в ответ едва заметно пожимает плечами. Одним демонам известно, что это значит!
Цзинъянь тут же недоверчиво хмурится. Даром что мгновение назад беззаботно улыбался.
— О чем вы говорите, мастер Линь? Разве улучшения не налицо?
— А что вы знаете о болезни огня-стужи, ваше высочество? — невозмутимо спрашивает у него Линь Чэнь.
Цзинъянь виновато разводит руками:
— Почти ничего!
— Так я вас просвещу, — со значением обещает Линь Чэнь. — Болезнь огня-стужи непредсказуема и коварна. Сегодня человек полагает себя излечившимся и прыгает как горный козел... — Линь Чэнь многозначительно окинул взглядом Чансу.
— А завтра он же валяется без сил в постели или... — Линь Чэнь печально разводит руками. — В общем, ни вам, ни тебе, — Линь Чэнь повелительно тычет веером в Чансу, — я не рекомендую обольщаться.
— Тебе ли не знать, как смиренно я отношусь к переменчивости своей болезни! — охотно отзывается Чансу.
Взгляд Цзинъяня становится растерянным, всего на мгновение, и он решительно трясет головой:
— Если Небу до сих пор было угодно помогать вам, мастер Линь, то пусть же оно не отвернется от всех нас и сейчас.
Чансу грозно смотрит на Чэня: молчи. Тот снова едва уловимо пожимает плечами и отворачивается.
И не спорит. Слава богам и предкам!
— Меня ждут дела, — вздыхает Цзинъянь. — Ты навестишь меня сегодня?
— Приеду, — улыбается Чансу. — Более того, теперь, когда у меня больше сил, мне нет нужды проводить все время под опекой лекарей. Я хотел просить тебя выделить мне покои в Восточном дворце!
Что-то в лицо Чэня неуловимо меняется.
«Проклятье! — одергивает себя Чансу. — Не надо было говорить при нем!» Впрочем, с Чэнем все равно объясняться...
Чансу подавляет тяжелый вздох: разозленный и обиженный Чэнь стоит всех демонов Поднебесной. Однако главное сейчас — Цзинъянь.
— Я хочу проводить тебя до дороги! — предлагает Чансу.
Цзинъянь взлетает в седло, и Чансу, очарованный его грацией, пробует повторить маневр. Конечно же, он падает, и это так неловко, так глупо...
Он успевает увидеть, как Линь Чэнь, ахнув и всплеснув рукавами, бросается к нему. Но в объятья Чэня упасть не успевает: его подхватывают другие сильные руки. В себя он окончательно приходит, прижавшись к плечу Цзинъяня. Тот обнимает его за талию крепко, но нежно, как девицу. Чансу и сидит перед ним в седле, как девица — свесив обе ноги на одну сторону.
— Чувствую себя спасенной девой, — сообщает Чансу. Он не испытывает ни стыда, ни раздражения. Только веселье.
— Еще один такой трюк, и я издам указ, запрещающий тебе ездить в седле!
Цзинъянь говорит строго, но обнимает крепко. Чансу чувствует тепло его тела и то, как вздымается при дыхании его грудь. А также то, как внезапно часто бьется собственное сердце и легко, будто в юности, твердеет янский стержень. Как много можно почувствовать одновременно, когда внутренности не разрывает болью!
Он кладет Цзинъяню голову на плечо и замирает, длит мгновения блаженства.
Снизу несется отборная ругань Линь Чэня.
***
Чансу попадает в Восточный дворец только под вечер. Его сразу же ведут в павильон, «отведенный для господина советника». Целый павильон. Он вообще-то просил маленькие покои.
Слуг в его новом жилище оказывается едва ли не больше, чем бойцов во всем союзе Цзянцзо. «Ну зачем», — думает он, вздыхая. И сдается, даже не попытавшись спорить. Если Цзинъяню в радость окружать его бессмысленной роскошью — пусть. Вреда не будет.
Он распоряжается принести доклады сановников за день, немедленно получает их, уже с пометками Цзинъяня, и углубляется в работу. Его павильон окружает сад, в двух шагах раскинулся небольшой пруд. Окна распахнуты, от пруда доносится кваканье лягушек. И отчаянно поют цикады.
Чансу дописывает замечание, откидывает голову, сладко и глубоко вдыхает вечерний воздух.
«Как же хочется жить», — думает он и удивляется этой мысли.
Ему, конечно же, не пристало.
Впрочем, внезапная жадность не приносит ни капли печали. Три месяца — огромный срок.
— Чансу!
Цзинъянь врывается к нему бесцеремонно, как мальчишка. Он раскраснелся и запыхался — бежал.
Чансу откладывает кисть, медленно встает навстречу.
— Я загадал: если успею добежать к тебе за двадцать ударов сердца, твое состояние будет только улучшаться! — выдыхает Цзинъянь, когда они оказываются в объятиях друг друга.
— И как, успел? — интересуется Чансу.
Цзинъянь сжимает его так крепко, что еще немного, и станет трудно дышать.
— Да! — Цзинъянь сообщает это до смешного торжественно. — Подлое сердце билось все быстрее, но я победил!
Чансу смеется.
— После такой сделки как я посмею занемочь?
Рука Цзинъяня спускается ниже и сжимает уже совсем не талию.
«Три месяца — это целая жизнь, — думает Чансу, закрывая глаза. — Целая жизнь».