Work Text:
В камеру не проникал свет.
Цепь на его ноге позволяла пройти пять шагов вдоль, но не дотягивалась до противоположной стены. Стены были каменные и холодные, и шаги гулко отдавались по углам.
В одном из углов небольшой кучей была навалена солома, отсыревшая снизу. Цзинъянь разворошил её для сна — было немного теплее.
Еду приносили один раз в день. Первые два дня его допрашивали, а потом перестали, и по ощущениям Цзинъянь провёл в этом каменном мешке уже вечность.
По крайней мере три дня с последнего допроса.
Открылась дверь, и внутрь зашли четыре стражника. Один нёс фонарь, второй — молот и колодки, а ещё двое тащили за собой человека с мешком на голове. Цзинъянь сощурился: глаза, отвыкшие от света, слезились.
— Прикуй их друг к другу, — приказал тот, что с фонарём — видно, главный.
Колодка щёлкнула на до сих пор свободной ноге Цзинъяня; вторая такая же была на его новом соседе. Цепь — оценил Цзинъянь на взгляд — не очень длинная, в три шага.
Его сосед молча сидел у стены, где его оставили стражники. У него были связаны руки — и стража зачем-то так и не сняла с него мешок.
Закрылась дверь, лязгнул замок, и камера вновь погрузилась в беспроглядную темноту и тишину.
Цзинъянь подполз к сокамернику.
— Я развяжу вам руки, — сказал он, пытаясь на ощупь найти узел. — Хорошо?
— Спасибо, — буркнули из-под мешка, и Цзинъяню показалось, что он слышал этот голос. Воспоминание было как будто давнее, но после нескольких дней одиночества все они казались смутными и далёкими.
У его нового товарища по несчастью были мозолистые руки, привычные к мечу — и кисти. Цзинъянь наконец вспомнил: посланец из союза Цзянцзо, приехавший к нему с предостережением от советника Су. Они успели только перекинуться парой слов — а потом в лагерь хлынули юйцы. Кажется, сначала посланник Цзянцзо старался быть рядом с Цзинъянем, но в бою было слишком легко потеряться — а потом Цзинъянь почувствовал удар по затылку и потерял сознание.
Как он оказался здесь? Цзинъянь попытался вспомнить имя. Линь?.. Чан? Что-то очень простое.
— Как вы здесь оказались? — спросил он.
— По собственной глупости, — отозвался тот. Цзинъянь слышал, как он сдёрнул мешок. — Здесь всегда так темно?
— Да, — ответил Цзинъянь. — Вы ведь из союза Цзянцзо? Простите, я не помню вашего имени…
Ему вдруг зажали рот ладонью.
— Молчите, — прошептал тот в ухо. — Здесь слишком хорошо разносится звук. Они могли бы меня убить, но отправили к вам. Вы знаете, что это может значить, ваше высочество.
Цзинъянь медленно кивнул.
Линь… проще было звать его так, даже если Цзинъянь помнил неправильно — Линь встал и отошёл на три шага. Цепь натянулась. Линь замер, прошёл в другую сторону и сел у стены в паре шагов от Цзинъяня.
Спустя — стражу? две? — им принесли еду. Похлёбка была довольно безвкусной. Ели тоже молча.
После ужина Цзинъянь встал, подошёл к соломе, взял охапку и бросил рядом. Постель должна была выйти довольно жалкой — соломы тут и ему одному хватало едва, но не оставлять же Линя на холодном полу?
— Для сна, — озвучил Цзинъянь коротко.
Когда он проснулся, Линь уже не спал: Цзинъянь слышал его дыхание.
Скованные друг с другом цепью, они не приближались один к другому больше, чем на шаг, и почти не двигались сами. Линь, если судить по полной тишине там, где он был, не двигался вовсе, как какой-нибудь просветлённый даос. Только дыхание напоминало, что он всё ещё жив, но Цзинъянь всё равно то и дело прислушивался. Остаться взаперти с мёртвым телом ему не слишком хотелось.
Наверное, снаружи пошёл дождь, потому что в воздуховодном тоннеле начала капать вода.
Цзинъянь проснулся от непрекращавшегося звука всё тех же капель. Ритмичного, неисчезающего и неменяющегося.
Цзинъянь попытался перевернуться. Натянул на голову верхнюю рубаху, накрылся рукавом. Звук стал тише, но не исчез.
Цзинъянь попытался заставить себя заснуть снова, но сон не шёл — и в беспокойной полудрёме ему чудилось, будто вода совсем близко, а за водой слышались как будто чужие шаги и лязг оружия — и виделись мерно вышагивающие ряды юйской армии.
Он с силой зажмурился.
Громкий шорох рядом разорвал непрерывную цепь отзвуков, на мгновение возвращая его в реальность.
Шаги приблизились к нему, и Линь опустился рядом: Цзинъянь чувствовал тепло его тела.
Тёплые — особенно в сравнении с холодом камня — ладони легли ему на уши. Цзинъянь вздрогнул и почти повиновался первому порыву сбросить чужие руки с себя, но застыл: звук воды словно прекратился. Только очень вдалеке ещё слышались отзвуки, но на них можно было не обращать внимания, если сосредоточиться. И тепло — Цзинъянь почти не раздумывая подвинулся к нему.
Между их телами оставался небольшой зазор, но исходящее тепло Цзинъянь чувствовал и с закрытыми глазами — как и тёплое дыхание, задевающее его по лицу.
Он открыл было рот, чтобы поблагодарить Линя — или, может, спросить — но тот коротко зашипел, и Цзинъянь промолчал.
Когда он снова проснулся, они лежали совсем вплотную, почти слепившись друг с другом на холодном полу.
Вставший Линь отошёл на шаг и, кажется, в сторону. Он двигался очень тихо, почти неслышно; Цзинъянь только чувствовал, как движется затхлый воздух. Кажется, Линь тренировался.
Цзинъянь встал тоже. Потянулся. Размял плечи, ноги — как мог. Вытянулся в стойку. Попробовал выполнить простую последовательность — и оступился, натянув цепь.
Его локтя коснулась чужая рука. Цзинъянь вслепую обернулся. Пальцы Линя спустились ему на ладонь и нажали на кожу. Цзинъянь нахмурился, не понимая. Палец провёл по его коже, слегка щекотно.
— Крадущийся тигр, — пробормотал Линь сквозь зубы; Цзинъянь едва разобрал слова. Палец вновь повторил движение — и тут его осенило: это было начертание иероглифов.
Упражнение «крадущийся тигр», говорят, было придумано ещё самим Хуа То. Цзинъянь кивнул и, спохватившись, что его не видно, сжал руку Линя. Тот отступил на шаг. Замер. Негромко щёлкнул пальцами. Цзинъянь выгнулся, принимая первую позицию, перетёк в следующую. Рядом, он чувствовал, двигался в такт с ним сам Линь.
Завершив упражнение, тот остановился в шаге — и Цзинъянь дотянулся до его ладони и нарисовал пальцем: «Как твоё имя?»
Медленные прикосновения вычертили ключ травы, ворота и птицу внутри. «Линь» — Цзинъянь был прав. Ирис. И второй — солнце наверху и долгий снизу. «Чэнь» — рассвет.
Имя Цзинъяня было Линь Чэню известно и так, но он чувствовал, что должен ответить, и начертил короткое «спасибо».
Им принесли еду — одну миску на двоих, а в миске — жидкая похлёбка. Они сели напротив друг друга и отпивали по глотку по очереди.
Похлёбка кончилась, а они так и сидели неподвижно. Так — совсем близко — почти забывались цепи, которые их сковывали.
Молчание изводило, и нестерпимо хотелось говорить — на считанные мгновения Цзинъяню стало всё равно, кто вслушивается в их слова и может ли враг выяснить из подслушанного хоть что-нибудь путное. Он стиснул зубы, обрывая собственный порыв, протянул руку и обхватил Линь Чэня за запястье.
«Лян, — написал он на его ладони, — думаете, проигрывает или побеждает?»
«Мы живы, — ответил тот. — Побеждает».
И спустя секунду:
«Чансу должен быть уже в пути».
Цзинъянь кивнул. Спохватился — и сжал его пальцы. Он сам думал так же — и надеялся, что прав, но что до подробностей, рассуждать о ходе войны в плену было бессмысленно. Но не рассуждать — было невыносимо.
Цзинъянь зажмурился.
«Расскажите про себя, — он снова провёл по руке Линь Чэня. — Откуда вы?»
«Из цзянху, — последовал ответ. — Я лекарь. Вашему высочеству это известно».
Ему не лень было выписывать «ваше высочество», удивился Цзинъянь и начертил: «Оставь церемонии». Он почувствовал движение и расслышал лёгкий шелест одежд. Линь Чэнь кланялся, догадался Цзинъянь.
«Если ты лекарь, зачем ты вернулся в лагерь?» — написал он.
«Почему вернулся?»
«Вас привели через три дня. Слишком долго».
«Я немного владею мечом. Хотите проверить?»
«Темно, — возразил Цзинъянь. — Цепь мешает».
«Зато согреемся», — ответил Линь Чэнь, и он ощутил, как холод резанул кожу, и вздрогнул всем телом. Должно быть, они сидели так уже долго.
Цзинъянь атаковал первым. Линь Чэнь ухватил его за плечи и упёрся, не давая сдвинуться. Подсечка — Цзинъянь полетел вниз и, откатываясь назад, с силой дёрнул цепь. Уже Линь Чэнь упал вперёд, и Цзинъянь перехватил его, переваливая под себя. Кажется, тот только этого и ждал: сильные ноги стиснули его колено, не давая двигаться. Цзинъянь на ощупь придавил руку Линь Чэня, вжимая в пол запястье. Его дыхание обдавало лицо Цзинъяня теплом. Он замер на мгновение: от тепла не хотелось отдаляться.
Линь Чэню хватило этого мгновения, чтобы вывернуться — и теперь придавлен к полу был уже Цзинъянь. Спиной он чувствовал промерзающие камни, но над ним, почти касаясь, нависло жаркое человеческое тело. Цзинъянь по-прежнему ощущал чужое дыхание на лице. Тёплый выдох скользнул по его губам, и он втянул воздух. Измученное одиночеством и жаждой тепла тело тянулось к чужому жару.
Он плохо помнил, как Линь Чэнь выглядел — разве что пыльный дорожный плащ и выбившиеся из-под капюшона волосы, и теперь его образ складывался в мыслях Цзинъяня по догадкам. Он знал теперь, что у Линь Чэня широкие плечи и рост — почти такой же, как у него, и крепкие пальцы. В голове вспыхнул и снова пропал образ: были ли у него глаза тёмные, до черноты, или прозрачно-карие, острые ли скулы, полные ли губы?
Цзинъянь мог бы податься вверх — совсем чуть-чуть, или протянуть руку — и, конечно, узнал бы. Но мгновенная острая жажда уступила, сменившись тянущей тоской, и Цзинъянь отвернул голову. Тёплое дыхание задержалось на его щеке.
Он нащупал ладонь Линь Чэня и написал: «Ещё раз».
Они сходились ещё четырежды, и Цзинъянь не выиграл ни одного боя, но уснул вымотанный и совершенно спокойный. Бок о бок с ним спал Линь Чэнь, и пока Цзинъянь засыпал, он сосредотачивался на узкой полоске тепла между ними.
«Чего ты сейчас хочешь больше всего?»
Цзинъянь повернулся в темноту, как будто мог что-нибудь разглядеть. Пальцы Линь Чэня лежали на его запястья, ожидая ответа.
«Мясо и бочку с горячей водой, — написал он честно. — А ты?»
«Вина, — откликнулся тот. — Компания к вину уже есть».
Цзинъянь рассмеялся, не сдержавшись, вслух, и смех кривым эхом расползся по стенам, превращаясь в зловещий отзвук. Цзинъянь замолчал.
«Я бы выпил с тобой», — начертил он.
«Я сочту это за обещание».
«В следующей жизни — непременно».
«Долго ждать. Когда выберемся. За твой счёт».
У Цзинъяня дёрнулся уголок рта. Спокойствие Линь Чэня казалось несокрушимым.
«Идёт», — дописал он.
Сон не шёл. Цзинъянь вслушивался в мерное дыхание и гадал, сумел ли уже заснуть его друг по несчастью. По его расчётам снаружи должна была быть глухая ночь, но он уже который день ни в чём не был уверен.
Он не сразу понял, что коснувшиеся его руки пальцы вычертили фразу. Цзинъянь замер, медля. Линь Чэнь, догадавшись, что он не прочёл написанное, повторил:
«Ночь или день — не разобрать, / смотришь вдаль и не видишь ни гор, ни полей, / вверх поднимешь глаза — не заметишь неба, / нынче ты в думах каких потерял дорогу?»
«Горы ли воды — на что мне смотреть? / Затворила красавица ставни окон, / не покажется нынче / и доброго слова не скажет», — медленно выписал Цзинъянь строки одну за другой.
Дыхание Линь Чэня на выдохе задрожало: он сдерживал смех.
«Заблудился в тумане, кричит, / дикий гусь свою ищет подругу в тоске / Чем кричать и метаться — прислушайся ты! / Не она ли зовёт за спиною твоей?»
Если бы не темнота, Цзинъянь мог бы встретиться с ним взглядом. Ему почти наяву представлялись лукаво сощуренные глаза.
«Час ожидания перед сраженьем для воина темен, / но тоскливей его и длиннее любовная мука. / Влюблённому, чтобы заглянуть за вуаль, / как приблизить мгновенье?»
Пальцы Линь Чэня, тёплые и шершавые, водили по его коже, и это было столь удивительное ощущение, что Цзинъянь с трудом разобрал начертанные иероглифы.
«Миг ожидания тянется тысячу лет, / но неминуема встреча, как и разлука. / Друг мой, утешься: знай, что вуаль откинуть / жаждет не меньше тебя красотка-невеста».
Цзинъянь задержал кончики пальцев на тёплой коже. У Линь Чэня была мозолистая ладонь, но мягкие и, наверное, очень чувствительные пальцы. Должно быть, как лекарь он нарочно не давал разрастись мозолям.
Лязгнула дверь. Они рывком поднялись — оба, не сговариваясь. Свет от факела ударил по глазам, и те заслезились. Цзинъянь заслонился ладонью.
— Убери цепь, и забирайте обоих, — рыкнул один из юйцев, — принц пойдёт со мной.
В полутьме ему удалось разобрать лишь тени и очертания. Цзинъянь обернулся к Линь Чэню, надеясь хотя бы выхватить его взгляд, но того уже скрутили — и волокли к выходу.
В пыточной Цзинъянь оказался один. За стеной раздавались крики, и он мог лишь надеяться, что пытали не кого-нибудь знакомого ему.
Его допрашивал тот же юец, что в прошлый раз, но рядом стоял другой — очевидно, его командир, и хмурил кустистые брови.
Допрашивали долго — юйцы даже ушли, видимо, на ночь, и пару страж Цзинъянь был предоставлен сам себе. Глаза привыкли к полумраку, но после стольких дней темноты и полумрак казался ясным днём.
Вернувшись, юйские дознаватели продолжили выспрашивать о лянских войсках; Цзинъянь решил, что они, верно, отчаялись — а значит, дела лянской армии шли неплохо. Быть может, стратегические таланты Мэй Чансу распространялись и на тактику боя?
В камеру его вернули в одиночестве. Это был тот же самый каменный мешок, с теми же холодными стенами и без капли света, но он был один.
Линь Чэня не привели ни спустя стражу, ни к ночи, ни на следующий день. Цзинъяню принесли похлёбку — и это была всё так же жидкая кашица. Он съел половину и оставил половину воды.
Линь Чэня всё так же не приводили.
Цзинъянь задремал, и во сне ему казалось, что лязгнул замок, и открылась дверь. Рядом упал человек — и он знал, совершенно точно знал, что это Линь Чэнь. У него были тёплые руки, но они безвольно повисли, и тепло ускользало и ускользало, и Цзинъянь смотрел в темноту, где лежало мёртвое тело.
Он очнулся, не вполне понимая, был ли это действительно сон. В камере стояла тишина. Цзинъянь медленно обошёл её всю, ощупывая пол. С каждым шагом он замирал, боясь наткнуться на холодное тело, но вокруг были только камни.
Ему снова принесли еду. Цзинъянь снова оставил половину. Надеяться было не на что, но не надеяться было слишком больно.
В тишине мерещились скрипы и шорохи. Цзинъянь был бы и рад, если бы наваждения оказались правдой, но они оставались наваждениями и исчезали без следа.
Когда ему принесли обед в третий раз, Цзинъянь долго не мог заставить себя притронуться к похлёбке.
Шаги и чей-то резкий окрик вырвали его из раздумий. Цзинъянь вскочил, не чувствуя ног. В проёме показались два стражника, тащившие с двух сторон повисшего на их руках человека.
Приковывать к Цзинъяню его не стали — так бросили и оставили. Юйцы ушли, и Цзинъянь задержал дыхание.
Он опустился на колени и подполз к лежавшему. Тот дышал — прерывисто и очень тихо.
Цзинъянь нашёл его руку и стиснул в своей, узнавая.
— Как ты? — прошептал он, наклоняясь к лицу Линь Чэня. Тот провёл пальцем несколько скупых черт по его ладони: «Не беспокойся». Палец двигался медленно, как будто движение давалось ему с трудом, и Цзинъянь осторожно ощупал ладонь. Линь Чэнь едва сдержал шипение. Пальцы на ощупь были распухшие и покрытые засохшей кровью.
Цзинъянь помог ему подняться и переместиться на оставшуюся солому. Поднёс к лицу плошку с похлёбкой. Некоторое время Линь Чэнь только медленно глотал еду, а Цзинъянь сидел не двигаясь.
Он придвинулся вплотную; по дыханию на лице он знал, что они лежат лицом к лицу, и Линь Чэнь смотрит на него, так же, как сам Цзинъянь. Он переполз ещё ближе и наклонил голову вперёд. Они столкнулись лбами, и Цзинъянь услышал рваный выдох. Он поспешно протянул руку и провёл по лицу Линь Чэня — на скуле была ссадина.
Спохватившись, Цзинъянь почти отдёрнул руку, но тот удержал. Цзинъянь сглотнул и коснулся ладонью его лба, а затем повёл ниже, медленно изучая незнакомое лицо. У Линь Чэня была широкая переносица и крупные скулы. Кончиком пальца он задел приоткрытую губу и замер. Линь Чэнь тоже не тронулся с места, и Цзинъянь очертил его губы, подушечкой ощущая их мягкость.
Широкие ладони легли с обеих сторон на его лицо, и он застыл, позволяя Линь Чэню ответить ему тем же.
От ладоней было тепло, и Цзинъянь закрыл глаза. Прикосновения легко погладили его закрытые веки, крылья носа, щёки, но осторожно обошли рот. Цзинъянь почувствовал укол разочарования, но тут на его губы легли губы Линь Чэня.
Они лежали так, дыша одним воздухом и только касаясь друг друга, долго, и Цзинъянь боялся пошевелиться. Первым шевельнулся Линь Чэнь, и резко выдохнул. Цзинъянь вскинулся, вслепую хватая его за руку.
«Где ты ранен?» — написал он. Линь Чэнь взял его ладонь и приложил к плечу, а потом к груди. Под кожей чувствовались сломанные кости. Цзинъянь принялся стягивать с себя то, что осталось от его рубашки, но Линь Чэнь остановил его касанием.
«Не получится».
Цзинъянь помог ему улечься, как мог, и сам лёг рядом.
«Я рад, что ты жив, — начертил он на руке Линь Чэня. — В одиночестве ужасно скучно».
«Ты уже обещал мне вино, но можешь пообещать ещё».
«Например?»
«Гостевой павильон в твоей столичной усадьбе в моё пользование? У тебя ведь есть столичная усадьба?»
«Договорились. В любое время года».
Упоминание о Цзиньлине всколыхнуло мысли о матушке, и Тиншэне, и Мэй Чансу.
Линь Чэнь легонько погладил его по запястью, и Цзинъянь уткнулся лбом ему в плечо.
***
Их вывели во двор под слепящее рассветное солнце.
Свежий воздух навалился на Цзинъяня странной тяжестью. Он мотнул головой и оглянулся. Линь Чэня вели следом, и тот поднял взгляд, как будто знал, что Цзинъянь смотрит на него, и улыбнулся уголком рта. Он был в пыли и крови, в драной рубахе, на щеке виден был потёк от удара, спутанные волосы липли к коже, но глаза у него были такие, как Цзинъянь представлял, и знакомое и незнакомое лицо его казалось Цзинъяню сейчас прекраснее всего, что ему приходилось видеть.
Впереди в окружении стражи стоял деревянный помост, и он больше всего жалел, что они умрут вместе.
За спиной послышался шум. Цзинъянь вывернул шею, оглядываясь.
Линь Чэнь, сшибив стражника с ног, выхватил у него меч и плашмя ударил второго. Ещё одним выпадом отбился от подоспевшего третьего и развернулся, уходя от пущенной в его сторону стрелы.
В два прыжка он прорвался к Цзинъяню, вырубив его охрану, и встал спиной, защищая его от посыпавшихся стрел. Цзинъянь пригнулся.
— Беги! — хрипло гаркнул на него Линь Чэнь. — Ну же, твоё высочество!
Цзинъянь выдернул из рук упавшего юйца меч. Он встал рядом с Линь Чэнем.
— Быстрее, — прорычал тот, не оборачиваясь. Цзинъянь перехватил стрелу и отбил другую.
— Я не уйду один, — выдохнул он. — И не прорвусь один.
— Я отвлеку, — по сбивчивому дыханию чувствовалось, что Линь Чэню непросто драться раненым. — Не дерись, просто беги. Беги, ну же!..
Стрела, задев плечо, выбила из него воздух, и Линь Чэнь закашлялся.
Цзинъянь отступил назад, и теперь они стояли едва касаясь друг друга, как в темнице. Сбоку навалились ещё юйцы, и тяжёлый кулак ударил его в висок. Цзинъянь пошатнулся; нога подогнулась, и он поднял руку с мечом, пытаясь защититься, но пропустил ещё удар. Линь Чэнь повалил его со спины, и Цзинъянь скорее догадался, чем почувствовал, что следующий выпад пришёлся уже на Линь Чэня.
В ушах шумело. Их растащили и поволокли — к помосту, наверное. Откуда-то раздавались крики. Они почему-то остановились, и юйцы бросили Цзинъяня. Он повалился наземь, попытался выставить руку, но та не слушалась. Взгляд его искал Линь Чэня, но его нигде не было, а голова как будто была не его, и Цзинъянь не мог даже повернуться.
Перед ним остановились ноги, и кто-то опустился на корточки.
— Буйвол! — крикнул почему-то знакомый голос. Цзинъяню понадобилось ещё два удара сердца, чтобы вспомнить. Фэйлю. Юный воспитанник Мэй Чансу.
Значит, успел он подумать с благодарностью, их всё-таки пытались спасти.
***
Цзинъянь не хотел открывать глаза.
Последнее, что он помнил, — их вели на казнь, и отчаянная попытка Линь Чэня отбиться — а вернее, помочь ему, Цзинъяню, бежать — провалилась.
Кажется, тем не менее он был жив. Пусть это и не добавляло желания просыпаться.
Где бы Цзинъянь ни оказался, здесь было тихо. Не так тихо, как в их камере, но если постараться, можно было представить, что он всё ещё там. Это его тоже останавливало.
И, если подумать, то, что Цзинъянь не мог даже предположить, выжил ли Линь Чэнь.
Мысль о Линь Чэне отозвалась сосущим ощущением одиночества.
За окном зачирикала птица. Ей завторила другая.
Цзинъянь крепче зажмурился, рывком сел и огляделся.
Комната была ему незнакома; сквозь приоткрытое окно можно было увидеть сад и распускающиеся на ветвях зелёные листья.
Раскрылись двери, и вошёл Мэй Чансу, почти не изменившийся с их последней встречи в столице. Он чинно поклонился:
— Ваше высочество. Ничтожный просит прощения: к сожалению, я не был достаточно расторопен и слишком поздно заподозрил заговор.
— Советник Су, — Цзинъянь поднял ладонь. — Мэй Чансу. Я в неоплатном долгу перед вами и союзом Цзянцзо.
Мэй Чансу не разгибался.
— Недостойный обещает вашему высочеству, что приложит все усилия, чтобы виновные понесли наказание.
— Я не сомневаюсь в ваших талантах, советник, — Цзинъянь вытащил его из поклона сам. — Но скажите мне, Мэй Чансу, лекарь, Линь Чэнь, он жив?
— Его жизнь вне опасности, — успокоил его Мэй Чансу. — Как только лекарь Янь позволит, я распоряжусь, чтобы ваше высочество проводили к нему, если вы пожелаете.
— Спасибо, — Цзинъянь опустился на постель: по всему телу ощущалась усталость, как будто он провёл несколько дней в походе. — И, советник? Где мы?
— В Ланчжоу, — пояснил тот. — Вы были ранены, и лекарь Янь счёл, что не следует везти вас в Цзиньлин. Эта скромная усадьба принадлежит мне.
Цзинъянь сам сложил руки и наклонил голову:
— Благодарю главу Мэя за гостеприимство.
Люди Мэй Чансу были вымуштрованы и почти незаметны. Ему принесли еду и чистую одежду, и на следующий день Цзинъянь сам вышел в сад. Свежий воздух, полный запаха земли и весны, оглушил его на мгновение.
Два дня спустя Ли Ган наконец провёл его в соседнюю пристройку.
Линь Чэнь сидел, оперевшись спиной на подушки, на постели. Из-под ханьфу выглядывал край повязки, опоясывающей его грудь и плечо. Руки, лежавшие перед ним на одеяле, тоже были перемотаны, но ссадины на лице уже почти сошли, а щёки порозовели.
— Ваше высочество, — поздоровался Линь Чэнь, кланяясь ему так глубоко, как сумел сидя в постели. — Рад видеть вас живым и здоровым.
У него был мягкий и тёплый голос с насмешливыми нотками. Цзинъянь опустился на край постели рядом с ним:
— Вам ли цепляться со мной за церемонии, лекарь Линь?
Тот фыркнул, и мираж развеялся:
— А сам-то?
Цзинъянь усмехнулся. Линь Чэнь схватил его перевязанными пальцами за запястье и поморщился.
— Не слышно, — пожаловался он. — Наклонись-ка ко мне.
Цзинъянь послушно нагнулся, и тот прижался ухом к его груди.
Цзинъянь затаил дыхание.
— Дыши спокойно, — пробормотал Линь Чэнь ему в ханьфу. Там, где была его голова, стало тепло.
— Сойдёт, — вынес вердикт Линь Чэнь и отстранился. Цзинъяня дёрнулся, цепляясь за его рукав.
Там, в юйской тюрьме, они касались друг друга беспрестанно, но отчего-то сейчас он медлил.
— Передай мне тушь, — вдруг сказал Линь Чэнь, — и кисть.
Цзинъянь завертел головой. Брусок туши и кисти нашлись на столе у стены, и он растёр тушь и прихватил бумагу. Бумагу, правда, Линь Чэнь сразу отложил, окунул кисть в тушечницу, отжал о край и поставил тушечницу на пол. После чего подтянул к себе руку Цзинъяня, развернул к себе, отодвинул рукав и, перехватив кисть непослушными ещё пальцами, осторожно выписал:
«Обещала красавица ждать, / приготовить вина и жаровню согреть. / Отчего я закрытые ставни / лишь вижу в окне?»
Тушь чёрной каплей стекла в ложбинку на запястье. Цзинъянь уставился на строфу, поднял взгляд на Линь Чэня. Тот улыбнулся и сощурился на солнце.
Цзинъянь подался к нему и, обхватив одной рукой за спину, поцеловал улыбающиеся губы.
Выпавшая кисть мазнула по белой ткани и покатилась с постели.