Work Text:
— Учитель!
Сюй Ци влетает в комнату для медитаций и тут же простирается в поклоне.
— У ворот Архива армия Великой Лян! Во главе сам император! Требует, чтобы Архив выдал государственного преступника, ссылаясь на договор о невмешательстве!
Линь Чэнь, не поворачивая головы, дописывает иероглиф «безмятежность».
— Цзинъянь стал много себе позволять, — произносит он спустя мгновение, откладывая кисть.
И только затем разворачивается к старшему ученику.
— Мне собрать совет Архива, учитель? — спрашивает тот, бледнея.
Линь Чэнь качает головой:
— Нет необходимости. Скажи императору Великой Лян, что в Архиве нет преступников. И что, придя сюда с оружием, он нарушает договор сам.
Сюй Ци бледнеет сильнее.
— Учитель, нрав Сяо Цзинъяня известен всей Поднебесной! Не получив желаемого, он камня на камне не оставит от Архива!
Под пристальным взглядом он осекается. Прежде чем ответить, Линь Чэнь смотрит в окно. Горы сияют снегом — неизменно, как и всегда.
— Сяо Цзинъянь, которого я знал когда-то, не давал волю гневу без неопровержимых доказательств своей правоты. Посмотрим, сильно ли он переменился. Иди и передай то, что я сказал ранее. Если император Великой Лян пожелает говорить со мной лично, проводи его ко мне.
— Слушаюсь!
Юный Ци не смеет возражать, хотя Линь Чэнь видит: он не согласен. Что ж, практика смирения всегда на пользу.
Когда ученик уходит, Линь Чэнь опускает кисть в тушечницу и пишет рядом с «безмятежностью» новый иероглиф — «память». Его начертание всегда Линь Чэню нравилось.
***
Сяо Цзинъянь врывается в кабинет стремительно, как порыв ветра.
— Если память не изменяет мне, Линь Чэнь, Архив не вмешивается в дела Поднебесной!
Линь Чэнь встает навстречу.
Не потому, что трепещет перед армией, стоящей у ворот. Архив способен выдержать осаду. А еще способен втянуть Великую Лян в войну, которая надолго отвлечет Цзинъяня от этих стен. С Великой Юй, например. Линь Чэню не составит труда устроить дело быстро.
Но долг гостеприимства требует оказать гостю уважение.
— Сяо Цзинъянь, — Линь Чэнь кланяется с достоинством, но и с почтением. — Несмотря на разыгравшийся ветер и поднявшийся шум, я рад видеть тебя после стольких лет разлуки.
В ответ Цзинъянь лишь устало морщится.
— Выдай мне Сяо Шу, — говорит он с той же бесконечной усталостью в голосе. — И мне не придется делать того, о чем мы оба потом жестоко пожалеем.
«И это все, чем ты способен одарить меня при встрече? — думает Линь Чэнь и удивляется глубине своего разочарования.
Внешне он сохраняет доброжелательное выражение лица и лишь разводит руками.
— Единственный сяо Шу, которого я скрывал когда-то, умер двадцать лет назад. Если же ты имеешь в виду сына, которого назвал в честь старого друга, то извини. Младшего принца здесь нет.
— Тиншэн сказал, что Сяо Шу бежал к тебе!
— Тиншэн выдал младшего брата? Уж не обещал ли ты ему взамен пощадить беглеца?
Цзинъянь сильнее сжимает губы.
— Нет! Я обещал не казнить жену мятежника и его домочадцев.
— Торговался жизнями невинных?
В глазах Цзинъяня вспыхивает ярость. Настолько сильная, что Линь Чэнь, человек уже немолодой и степенный, едва не вздрагивает.
— По закону Великой Лян они — мятежники! — Цзинъянь все-таки обуздывает гнев, лишь железа в его голосе становится больше. — И я пришел не для того, чтобы узнать твое мнение о моей добродетели. А чтобы ты выдал мне военного преступника! Или ты будешь отрицать вину моего младшего сына?
Линь Чэнь пожимает плечами:
— Не буду. Юный Сяо Шу, зайди он дальше, мог натворить много бед.
— Он не зашел дальше лишь потому, что его замысел раскрылся! Линь Чэнь! Ради всего, что нас связывает, не вынуждай меня поступать с тобой жестоко!
Гнев обрушивается на Линь Чэня с мощью сверкающего снежного потока. Из тех, что несутся с вершин.
«Столько лет прошло, а какая живость чувств! — насмехается он над собой. — А всего-то однажды бросивший любовник намекнул, что может стереть тебя в порошок».
Если бы ученики Линь Чэня владели чувствами, как он сейчас, пришлось бы разогнать всех до единого.
К счастью, с его лица не сходит небесное спокойствие. Он закладывает руки за спину и позволяет себе лишь едва заметную надменность в тоне.
— Я бесконечно тронут тем, что ты не хочешь поступать со мной жестоко, Цзинъянь.
Ни в его голосе, ни в словах нет прямой насмешки. Но Цзинъянь все равно недобро хмыкает.
— Знаю, ты веришь, что Архив выдержит осаду. И наверняка готов натравить на меня пару-другую соседей. Не думай, что я не понимаю твоего тщательно скрываемого могущества, Линь Чэнь! Но стоит ли человек, предавший страну ради мелочной корысти, того, чтобы мы с тобой раздули пожар войны?
Он смотрит с суровой требовательностью, но — ослепленный гневом Линь Чэнь только сейчас замечает это — и с мольбой.
Сияющие снега с вершин проносятся мимо. Гнев утихает так же быстро, как и возник.
— Твоего сына нет в Архиве, — повторяет Линь Чэнь, теперь по-настоящему мягко. — Я не скрываю беглого преступника и не нарушаю договор.
— Если так, позволишь моим людям обыскать Архив?
Линь Чэнь качает головой:
— Нет. Это унизит меня, подвергнет опасности тайны Архива, но не приблизит тебя к цели. Думаешь, я открыл тебе все секретные переходы и тайные помещения? Если я захочу спрятать не одного, а сотню беглецов, спрячу их без следа!
Он говорит правду. Цзинъянь хмурится и опускает глаза.
— Ты же понимаешь, — говорит он тихо, — если я не поймаю мятежника сейчас, позже он все равно объявится, в Великой Лян или за ее пределами. Попав в руки к врагам, сын дракона станет великим бедствием для меня и моей страны!
— И кто докажет, что он — действительно сын дракона, а не самозванец?
— Сяо Шу многие знают в лицо.
— Я не помогу тебе в поисках, — продолжает Линь Чэнь. — Но если однажды скажут, что твой младший сын воскрес — обещаю, я помогу тебе опровергнуть слухи.
— Он пока не умирал, — напоминает Цзинъянь, нехорошо прищурившись.
— Значит, казни его.
— Для казни нужен преступник.
Линь Чэнь кивает. Брови Цзинъяня взлетают, но он молчит. Хотя наверняка понял уже, что ему предлагают.
Линь Чэнь вздыхает и говорит вслух то, о чем мог промолчать:
— Я вспоминаю жену твоего пятого брата. Ланьцзинь.
Брови Цзинъяня сходятся на переносице:
— Помнится, ее тоже спрятали в Архиве?
— Не «тоже». Твоего сына здесь нет, Цзинъянь. Если же ты объявишь его казненным, его не будет больше нигде в Поднебесной.
— Как я уже сказал, облик моего сына известен многим, — медленно произносит Цзинъянь. — Или ты знаешь что-то, чего не знаю я?
— Убьешь его сейчас — и никогда не будет тебе покоя, вот что я знаю! — Линь Чэнь позволяет себе повысить голос. — Зачем сводить себя с ума, если можно обойтись малой кровью!
— Я не понимаю тебя! — кричит в ответ Цзинъянь.
— А между тем я повторил несколько раз! Сяо Шу у меня нет! Его вообще больше нигде нет!
— Ты видел его смерть?
Вопрос Цзинъяня остается без ответа. Они стоят молча и неподвижно. Достаточно долго для того, чтобы Линь Чэнь хорошенько вспомнил, какое это счастье — чувствовать рядом биение ци этого человека.
— Я позволю тебе обыскать Архив, — говорит он наконец. — Если тебе это бессмысленное действие принесет покой.
Цзинъянь смотрит на него долго и цепко.
— Поклянись, что моего сына здесь нет.
— Клянусь, — просто говорит Линь Чэнь.
Цзинъянь молчит еще три удара сердца. Затем кивает.
— Кто я такой, чтобы не верить клятве благородного хозяина Архива, на одном слове которого так часто держится мир в Поднебесной?
А мог бы сказать, что верит клятве друга.
— Твоих солдат за ворота я не впущу, но распоряжусь помочь им расположиться, а также принести еды и воды. Тебя же буду рад видеть гостем.
— Это лишнее.
Цзинъянь решительно качает головой и делает шаг назад.
— Ты поклялся, и я не стану оскорблять тебя недоверием. Мы уйдем сегодня же.
— Переночуйте хотя бы, — разводит руками Линь Чэнь. — Иначе все скажут: «Где гостеприимство Линь Чэня?»
— А если останемся, скажут: «Архив нарушает договор и благоволит к Великой Лян!»
Линь Чэнь снова разводит руками. Когда-то он был готов рискнуть репутацией Архива. Это Цзинъянь своей не рискнул.
Когда дверь за Цзинъянем закрывается, Линь Чэнь возвращается на свое место у окна, садится и смотрит на горы. Ему хочется спрятать лицо в ладонях, как тогда, пятнадцать лет назад.
Однако дыхательные упражнения действеннее.
Линь Чэнь выравнивает ток ци и успокаивает чувства, но мысли его все еще с Цзинъянем. Каково ему идти сейчас по знакомым почти как собственный дворец коридорам Архива? Тронуло ли его то, что Линь Чэнь позволяет ему бродить без сопровождения? Направился ли он сразу к воротам, или, воспользовавшись возможностью, задержался? А если задержался, что им двигало — нежность к прошлому или попытка все-таки выведать что-то о мятежном сыне?
Когда дверь отодвигается без стука и всякого предупреждения, он поворачивается в изумлении. Никто в Архиве не смеет тревожить его вот так.
У Цзинъяня гораздо менее воинственный вид, чем полстражи назад.
— Судя по выражению твоего лица, я опять нарушил двадцать правил Архива одновременно, — говорит он и не пробует войти.
— В прошлый раз ты был решительнее, — замечает Линь Чэнь и показывает на место перед собой.
***
— «Безмятежность» и «память», — Цзинъянь рассматривает иероглифы. — Надо быть просветленным мудрецом с горы, чтобы эти две вещи могли уживаться друг с другом.
— Достаточно правильно дышать.
Линь Чэнь, заботливый хозяин, подливает ему чай.
Цзинъяню пятьдесят пять, но он все еще красив. Возможно, для Линь Чэня он всегда будет красив. Как остался для него навсегда самым близким другом Чансу. Некоторые сердца не умеют меняться, сколько ты правильно ни дыши.
— Можно, я тоже напишу что-нибудь?
Сяо Цзинъянь слывет могущественным и справедливым правителем. Но даже в народных историях, что с удовольствием складывают о нем как на севере, так и на юге, предстает человеком действия, не обремененным изысканностью манер.
Однако Линь Чэнь знает: почерк Цзинъяня — один из лучших в Поднебесной. И его ум тонок и глубок, когда он дает себе труд этого не скрывать.
Линь Чэнь подвигает к нему тушечницу и бумагу.
Цзинъянь пишет «потеря». Почерком едва ли не лучшим в Поднебесной.
— Неудачный иероглиф для сосредоточения.
Цзинъянь едва заметно улыбается, откладывает кисть.
— Не ты ли говорил, что все вещи одинаково хороши для сосредоточения, и дело не в явлении, а в наблюдающем его уме?
— Если люди вроде нас с тобой возьмутся перебирать свои утраты, пользы не будет. Мы должны смотреть в будущее.
Улыбка Цзинъяня становится более явной — и более печальной.
— Ты говоришь сейчас о моем младшем сыне, — он вертит в руках чашку. В своих идеальных длинных пальцах. — А я говорю о тебе.
Прямота Цзинъяня всегда была частью его красоты. Линь Чэнь с недостойной хозяина Архива поспешностью отворачивается и смотрит на сияющие под полуденным солнцем горные пики.
Цзинъянь тактично не ждет ответа.
Позже они обсуждают красоту зимних гор и немного — последние новости.
— Я могу остаться на день, — говорит Цзинъянь, когда чаепитие подходит к концу. — Если ты все еще этого хочешь.
***
После у Линь Чэня дела, которые он не отменил бы, даже реши Цзинъянь напасть, а не погостить, — письма, записи в наиболее значимых книгах, важные встречи и неотложные больные. Ничто из перечисленного не предназначено для глаз Цзинъяня.
Тот, к его чести, не пытается навязать хозяину Архива свою компанию. Линь Чэню докладывают: гость обошел сад. Постоял на площадке для тренировок (где проиграл Линь Чэню много боев и так ни одного и не выиграл). Долго сидел на скамье у пруда. Летом пруд прекрасен, но в середине зимы покрыт льдом и для неспешного созерцания подходит мало. Цзинъяню, конечно, немедленно принесли меховые покрывала и жаровни. И все-таки проводить на холоде так много времени неподвижно — не самая удачная идея в пятьдесят пять лет!
После Цзинъяня проводили в покои, те же, что он занимал в прежние свои визиты. Приставленный к гостю послушник сообщил: господин Сяо потрогал каждый предмет, а резной столик и вовсе погладил, будто это была не бездушная вещь, а живое существо.
Две стражи спустя, возвратившись в свой кабинет, Линь Чэнь неожиданно застает там Цзинъяня.
Тот сидит неподвижно, с очень прямой спиной, и неотрывно смотрит в окно. И только увидев Линь Чэня, вскакивает, суетливо оправляя одежды. Точь-в-точь пойманный на горячем подмастерье, а не великий правитель великого государства.
— Я забрел сюда в поисках тебя, — говорит Цзинъянь быстро и неловко. — Но тебя не оказалось... и меня не гнали... и... В общем, если честно, оправдания мне нет.
Цзинъянь обезоруживающие разводит руками.
— Я остался здесь, потому что очень хотел. Хотя прекрасно понимал, что злоупотребляю твоим гостеприимством.
Его, такого, ужасно хочется успокоить.
— Ты ничем не злоупотребил, — заверяет Линь Чэнь, входя. — Поверь, туда, где тебе не рады, тебя и не пустят. Так что наслаждайся любым местом в Архиве, куда попадешь без затруднений.
Цзинъянь бросает на него острый взгляд, и отчего-то скулы его розовеют.
— Я запомню, — говорит он быстро. И тут же легко поднимается на ноги, освобождая место перед столом.
— К сожалению, я не смогу занять тебе беседой еще стражу или полторы, — Линь Чэнь устраивается у стола и раскладывает перед собой донесения.
Смущенный Цзинъянь, оправдывающийся Цзинъянь, живой и непосредственный Цзинъянь... Волнующих воспоминаний ему теперь хватит на много если не лет, то месяцев.
— Означает ли сказанное тобой, что ты меня не гонишь? — Теперь еще и улыбающийся Цзинъянь! — Позволено мне будет побыть здесь еще немного, если я возьму на себя труд сохранять молчание и не отвлекать тебя от дел?
«Зачем тебе?» — хочет спросить Линь Чэнь, но не спрашивает. Он и сам бы не отказался сидеть и смотреть на Цзинъяня, пусть даже и молча и без всякой надежды на иное.
— Как я уже сказал, — он позволяет себе добавить в голос некоторую назидательность, — ты можешь находиться в любом месте, в которое способен попасть.
Заставить себя погрузиться в работу почти невозможно. Иногда Линь Чэнь украдкой тоже посматривает. У Цзинъяня пронзительно открытый взгляд. И совершенно влюбленный. Линь Чэню под ним становится горячо — в груди, в паху. И в кабинете что-то невыносимо жарко посреди зимы.
Наконец Линь Чэнь сдается и беспомощно откладывает донесение из Великой Юй.
— Если я перешел черту, прикажи мне уйти! — тут же с готовностью предлагает Цзинъянь. — Я сам не ведаю, что творю. Проще меня прогнать, чем заставить соблюдать приличия.
Мысль о том, что Цзинъянь и правда может уйти, приводит Линь Чэня в ужас. Он заставляет себя снова взяться за бумаги.
— Ты мне не мешаешь.
И пытка, самая прекрасная пытка за последние пятнадцать лет, продолжается еще полстражи.
— Ты поужинаешь со мной? — спрашивает Линь Чэнь.
Цзинъянь усмехается, незло, но с таким беспощадным пониманием, что по позвоночнику Линь Чэня проходит жар еще до того, как Цзинъянь открывает рот.
— Могу и поужинать. А могу и сразу лечь в твою постель, если позовешь.
В этом весь Цзинъянь. Неважно, что утром он пришел с оружием и угрожал. Сейчас будет полностью увлечен весенним преследованием. А затем ничто не помешает ему с той же самоотдачей вернуться к угрозам.
— Не слишком голоден? — усмехается Линь Чэнь, поднимаясь.
— Не знаю, — просто говорит Цзинъянь и тоже поднимается. — Я так сильно тебя хочу, что плохо помню, как меня зовут.
Именно это он сказал в их первый раз. Все у него хорошо с памятью.
Линь Чэнь смотрит на него, размышляя. От того, сплетутся они прямо здесь в весенней схватке или нет, не зависит ровным счетом ничего. Репутация их обоих не станет ни лучше, ни хуже: Цзинъянь уже здесь, и его визит всякий, кто о нем узнает, истолкует сообразно собственной выгоде и опасениям. Подозрительность Цзинъяня соединение тел тоже ничуть не ослабит, но и не усилит. Они не станут ближе, но и не станут дальше. Речь идет исключительно о телесном удовольствии и малой толике близости душ — такой короткой, что ее не стоит принимать в расчет.
Линь Чэнь тянется к поясу, чтобы его развязать, но тут в дверь стучат.
— Господин хозяин Архива! — слышит он голос Сюй Ци. — Срочные новости!
«Чтоб тебя демоны драли!» — думает Линь Чэнь и видит отражение собственной досады на лице Цзинъяня.
— Что такое? — спрашивает он, выходя за дверь.
— Больному в яшмовой комнате плохо! — тихо и быстро докладывает Сюй Ци. — Задыхается и судороги.
«Проклятье!»
Линь Чэнь тяжело вздыхает. Не будет ему сейчас запретных весенних радостей. Может быть, вообще не сложится.
— Сообщите его величеству, что я должен его оставить. И через стражу проводите его на ужин, ко мне. Я надеюсь, успею управиться.
— Его величество слышал, — Цзинъянь отодвигает дверь и выходит.
Подслушивал. Цзинъянь, которого Линь Чэнь знал, счел бы подобное недопустимым.
— Раньше твое воспитание было лучше, — не удерживается Линь Чэнь.
— Да и ты раньше не водил меня за нос!
— Продолжим ссору позже, — отрезает Линь Чэнь и поворачивается, чтобы уйти.
— Хозяин Архива не возражает, если я последую за ним?
Цзинъянь тоже делает шаг вперед.
Сюй Ци молча и мгновенно встает между ними.
Цзинъянь вытаскивает меч.
Не то чтобы Линь Чэнь опасался за жизнь кого-то из них. В свой двадцать один год Сюй Ци — великий мастер. И такой же почтительный ученик — не посмеет причинить гостю учителя вред. Бессмысленная же стычка отвлечет Цзинъяня, но... Одним демонам известно, что рассвирепевший Цзинъянь учудит без присмотра. А времени на переговоры нет. Одышка, судороги... ничего необратимого, но требует его, Линь Чэня, срочного вмешательства.
— Сюй Ци, отойди. Цзинъянь, следуй за мной.
Цзинъянь оторопело хлопает глазами.
— Это ловушка?
Линь Чэнь закатывает глаза и, не ответив, уходит. Цзинъянь нагоняет его почти сразу. Идет на шаг сзади, меч в ножны так и не вложил. Смешно.
Они поднимаются по одной лестнице, по другой, затем сворачивают налево. Стража пропускает их без вопросов — ну еще бы. Будь Цзинъянь один, ему и шагу бы не дали пройти. «Покои усмирения» находятся в конце длинного темного коридора. Других дверей там нет, как нет и ни души вокруг.
— Скажи честно, ты ведешь меня к нему? — тихо спрашивает Цзинъянь.
— К кому? — уточняет Линь Чэнь.
— К Сяо Шу.
— Нет. Мы пришли.
Линь Чэнь давит на небольшую выпуклость внутри стенной ниши, приводя в движение скрытый механизм. Двери в «покои усмирения» с глухим лязгом раздвигаются.
— Заходим быстро, — командует Линь Чэнь и хватает Цзинъяня за руку.
Двери в «покои усмирения остаются открытыми три удара сердца и закрываются на четвертый.
Раз — они вместе с Цзинъянем шагают внутрь.
Два — Линь Чэнь разворачивается и наносит короткий и, к счастью, совершенно безболезненный удар Цзинъяню под ключицу. Три — кладет Цзинъяня на кушетку.
Четыре — вылетает обратно в коридор сквозь стремительно закрывающиеся двери.
Цзинъянь сможет снова двигаться на «пять».
Шесть — и в двери с той стороны молотят.
— Я вернусь через стражу, — говорит Линь Чэнь. — Просто отдохни.
— Ты же понимаешь, что это война? — спрашивает его мгновенно успокоившийся Цзинъянь.
— А ты понимаешь, что, обнажив оружие против моего ученика, нарушил покой Архива? Я должен осмотреть больных и не могу оставлять без присмотра гостя, легкомысленно хватающегося за меч, когда ему вздумается.
— Очень крепко подумай, Линь Чэнь, прежде чем уйти.
Линь Чэнь тяжело вздыхает:
— Ни один из великих правителей великих держав не вправе указывать хозяину Архива в стенах Архива.
Он уходит с неспокойным сердцем. Не потому, что ждет от Цзинъяня войны — с Цзинъяня станется, но остудить его пыл, умеючи, не составит труда. Однако волшебство, начавшееся в его кабинете и обещавшее длиться еще целый день, потеряно навсегда.
Стоил ли глупый и слабый мальчишка такой жертвы?
«Без глупого мальчишки Цзинъянь бы вообще к тебе не пришел», — напоминает себе Линь Чэнь. Все эти его влюбленные взгляды стоят недорого. Вообще ничего не стоят.
Наверняка то же самое думает о нем Цзинъянь.
***
Через стражу Линь Чэнь вновь подходит к «покоям усмирения». Нажимает два рычага одновременно, чтобы двери открылись и остались открытыми.
Цзинъянь сидит на циновке с прямой спиной и отрешенным выражением лица. Успокаивает ум и дыхание, а может, размышляет.
Когда Линь Чэнь входит, он открывает глаза и одним движением поднимается на ноги. Очень неплохо для пятидесяти пяти лет.
— Что теперь? — спрашивает Цзинъянь.
— Пойдем ужинать.
— Ужинать? — Цзинъянь нехорошо прищуривается. — Я пленник?
— Нет.
— Я могу покинуть Архив немедленно?
— Разумеется.
— Ты понимаешь, что это значит?
Линь Чэнь качает головой:
— Я вижу два пути и не знаю, какой из них ты выберешь. Но готов я к обоим.
— Ради чего? — спрашивает Цзинъянь, и у него такое лицо, что Линь Чэнь понимает: сейчас что-то сделает.
Цзинъянь действительно хватает его за ворот, бросает к стене, придавливает так, что еще немного — и начнет душить.
Линь Чэнь, мастер боевых искусств, равных которому нет в Поднебесной, послушно впечатывается спиной в камень и не пытается сопротивляться.
— Ради чего ты делаешь это? — повторяет Цзинъянь. Голубой шелк жалобно трещит в его кулаке. — Зачем рушишь все, что нас связывает? Зачем заставляешь меня воевать с тобой? Кто мой сын для тебя, если ты готов предать меня ради него?
«Как только начну говорить, он отпустит меня», — понимает Линь Чэнь.
Цзинъянь так близко. Дышит ему в лицо и держит так крепко. Это вызывает совсем не те чувства, на которые Цзинъянь рассчитывает, и ничто в Поднебесной не заставит Линь Чэня сейчас издать хоть один звук.
— Почему ты молчишь? — кричит Цзинъянь в отчаянии. — Даже это я недостоин узнать?
Линь Чэнь откидывает голову и закрывает глаза. Одним демонам известно, что у него на лице, но Цзинъянь отпускает его немедленно. И отшатывается — Линь Чэнь понимает это, потому что больше не слышит чужое дыхание.
Потеря ощущается так остро.
Он не поднимает веки и не меняет положение. Наверное, Цзинъянь мог бы его сейчас убить, если бы захотел.
Что бы ни происходило между ними, Линь Чэнь не может представить, чтобы Цзинъянь — захотел.
Когда он открывает глаза, его ресницы влажные.
Цзинъянь смотрит на него с непередаваемой смесью изумления, ярости и беспомощности.
— Почему? — повторяет он.
— Во-первых, потому что я обещал.
Линь Чэнь выпрямляется, оправляет рукава.
— Мальчишка валялся у меня в ногах, и у него было твое лицо... ты ведь замечал, как он был на тебя похож?
— Был? — Цзинъянь всегда умел выхватывать главное.
— Был. Тогда я подумал — и это во-вторых: если даже мне так трудно выгнать его вон, каково будет тебе отправить его на казнь? Я обещал ему жизнь. С условиями, разумеется. Проблема в том, Цзинъянь, что я не нарушаю своих обещаний.
— И что прикажешь делать мне? Оставить в живых опасного мятежника?
— Для тебя есть разные пути. Один из них — тоже взять с меня обещание.
Цзинъянь несколько мгновений смотрит на него с ненавистью.
— Какое же? — цедит он наконец.
— Я могу поклясться, что этот человек не причинит вреда ни тебе, ни твоей Великой Лян. Нет, не так. Я клянусь тебе, Цзинъянь: ты никогда больше о нем не услышишь.
— Даже ты не можешь быть в этом уверен!
Мгновение Линь Чэню кажется, что Цзинъянь снова бросится на него. Но тот, напротив, делает шаг назад.
— Итак, — спрашивает он медленно и тяжело, — добром ты его не выдашь?
Линь Чэнь качает головой:
— Нет.
— И все равно выпустишь меня за ворота?
Линь Чэнь, не отводя глаз, кивает.
— Да.
— Что ж. Тогда прощай, Линь Чэнь.
Цзинъянь проходит мимо него и исчезает за дверью. Линь Чэнь слышит, как в коридоре гулко звучат, удаляясь, его шаги.
Он идет в правильном направлении, он всегда хорошо запоминал дорогу.
***
К ужину Линь Чэнь не притрагивается. Ему докладывают: Сяо Цзинъянь не спешит покидать Архив, сидит у пруда в саду.
— Немедленно принесите ему зонт от снега! И меховые покрывала! И три, нет, четыре, нет, пять жаровен! — взвивается Линь Чэнь. — Трудно догадаться самим? Сейчас зима, не вздумайте оставлять гостя на улице, не позаботившись о нем!
Давненько он не позволял себе срываться на учеников. Пора взять себя в руки.
Он идет медитировать, однако на полпути сворачивает к балкону, с которого виден пруд. «Только удостоверюсь, что Цзинъяня обеспечили всем необходимым, — обещает он себе. — Всего дела на три удара сердца».
Он стоит на балконе четверть стражи. Наблюдает, как Цзинъянь сидит, с той же неизменно прямой спиной — слава Небу, под зонтом, укрытый мехами и окруженный жаровнями. Почему он выбрал для прощания именно это место?
Линь Чэнь тут же вспоминает. Именно там они впервые объяснились. Там Цзинъянь впервые поцеловал его. Впрочем, у Цзинъяня может быть и иная причина. Кто знает, что еще связывает его с прудом в саду Архива Ланъя?
— Принесите его величеству горячее питье, — говорит Линь Чэнь ученикам. — И откройте ему ворота в любое время суток. Сразу же, как только он пожелает уйти.
***
Покинув балкон, Линь Чэнь идет в свои ночные покои и — медитирует, медитирует, медитирует.
Ци в горах течет особым, благоприятным образом, пик Ланъя — его дом, его судьба, его сердце. Он ищет успокоения в привычном ритуале, как искал бы его в объятиях матери.
Его разум почти свободен от страстей, когда он слышит за дверью шаги. «Ну кто на этот раз?» — удивляется он, не желая выходить из сосредоточения.
Когда двери раздвигаются, ему приходится открыть глаза.
Сосредоточение разлетается в клочья.
— Цзинъянь?
— Ты сказал, я могу быть везде, куда сумею попасть, — говорит Цзинъянь и делает шаг внутрь.
Его лицо раскраснелось, он явно пришел с мороза.
Линь Чэнь подскакивает, звонит в колокольчик.
— Жаровни сюда! — командует он, когда прибегают послушники. — И одеяла! И подушки! И горячий чай, много горячего чая!
Он привык спать без жаровен и не нуждается ни в одеялах, ни в теплых коврах. Его тренированному телу подобная практика только на пользу. Но Цзинъяню необходимо согреться!
Цзинъянь, глядя на его суету, смеется.
— Я думал, ты будешь гнать меня. А ты все такая же наседка.
— Я лекарь! — отрезает Линь Чэнь.
Счастье, что его снадобья всегда под рукой. Он находит нужный пузырек и протягивает Цзинъяню:
— Три больших глотка.
Цзинъянь пьет лекарство безропотно, не задумавшись ни на секунду. Их доверие друг другу все еще велико.
— Через стражу выпьешь еще раз, — строго говорит Линь Чэнь. — Зачем ты торчал на морозе так долго?
— Я размышлял.
Цзинъянь садится у жаровни и греет руки.
— В тепле тебе не размышлялось?
Цзинъянь смотрит на него несколько долгих мгновений.
— Я чуть было не начал с тобой войну, а тебя волнует, не простудился ли я? — говорит наконец он.
— Чуть было? Ты решил не начинать?
Цзинъянь тихо смеется.
— Я смотрю, ты в любом случае был бы озабочен моим здоровьем, лекарь Линь.
— Конечно, — подтверждает Линь Чэнь. — Я не только лекарь. Я — человек, который тебя любит.
Цзинъянь отбрасывает одеяло и поднимается на ноги. Линь Чэнь понимает, зачем он встал, сразу же. Еще до того, как видит жадный блеск в глазах.
Чтобы подойти к нему, Цзинъяню надо сделать три шага.
Шаг — и пульс Линь Чэня несется вскачь. Два — он вдыхает гораздо глубже, чем обычно, и знает: его зрачки расширены. На третьем шаге он поднимается сам. Но тут же летит на ложе: Цзинъянь не собирается церемониться.
Он падает навзничь, раскинув руки. Давно он не ощущал такого острого, животного счастья. Счастье обезоруживает — но ему и не надо сопротивляться.
Цзинъянь нависает над ним, опираясь на руки, и замирает, вглядываясь в лицо. Его зрачки тоже расширены, а грудь вздымается часто и высоко. В тюрьме из его тела слаще, чем на небесах, но это только начало.
Линь Чэнь мог бы прервать ожидание, податься навстречу, поцеловать первым. Но ему и самому нравится длить этот миг. Пока из чаши их близости не выпито ни капли — и дно обманчиво далеко.
Цзинъянь наконец опускается на него, прижимая к ложу, и накрывает рот Линь Чэня своим, смешивая дыхание.
Они целуются яростно, будто и правда воюют. Линь Чэнь ощущает во рту медный вкус, хотя не собирался причинять ущерб. Это может быть и его кровь — охваченный весенним жаром, он не чувствует боли.
Пальцы Цзинъяня без труда распутывают сложный узел на его верхнем платье.
— Как ты хочешь? — спрашивает Цзинъянь.
Линь Чэнь запрокидывает голову, подставляя под нетерпеливые поцелуи горло, и раздвигает колени.
Цзинъянь задерживает дыхание, а потом коротко, благодарно стонет. Все-таки бывают у них моменты, когда они хотят одного.
***
После в голове Линь Чэня блаженная пустота. Их тела все еще сплетены, и никто из них не делает попытки отодвинуться.
— Я сказал своим, что вернусь до утра, — говорит Цзинъянь. — Так что до рассвета уйду, чтобы они не начали осаду. Но потом вернусь.
— Вот как? — удивляется Линь Чэнь. — И надолго?
Цзинъянь смешно морщит нос. Он всегда так делает, когда думает и считает, что на него не смотрят.
— Я могу провести у тебя еще сутки, не вызывая подозрений, — говорит он наконец.
— Можешь и больше. Подозрение в сокрытии государственного преступника — серьезное основание для переговоров. Никто не удивится, если ты потребуешь от Архива доказательств. Я дам понять, что предоставил их тебе, но ты долго не унимался. Это в твоем характере, мало кто усомнится.
Цзинъянь смеется.
— Почему все ругают мой характер и никто не ругает твой?
— Потому что я кроток, как голубь, и добр, как… извини, у меня закончились возвышенные сравнения. Вот сейчас, например, я опять уговариваю тебя остаться. Хотя имею мало шансов, да и вправе держать обиду еще за прошлый раз.
— Ты мне руки выкручиваешь, — вздыхает Цзинъянь, выпутываясь из объятий. — Как я после таких слов смогу не остаться?
— С легкостью, если сочтешь нужным. И я никогда не выкручивал тебе руки.
«А мог бы», — знают они оба.
Цзинъянь садится на постели. Потом встает.
— Я пойду к своим людям прямо сейчас, — говорит он. — Скажу, ты обещал доказательства, переговоры займут три дня.
Линь Чэнь усмехается. Они были так нетерпеливы, что поленились стянуть с Цзинъяня даже верхние одежды. Только задирали, мяли и распахивали. Стоит ли удивляться тому, что платье Цзинъяня теперь в ужасном состоянии, и о характере ведущихся «переговоров» догадается даже младенец.
Цзинъянь ловит его взгляд, пытается оправить одежду и тут же понимает тщетность попыток.
— Ты сейчас разденешься и ляжешь в мою постель, — перечисляет Линь Чэнь. — Твое платье к утру приведут в порядок. С рассветом ты объяснишься со своими офицерами и вернешься ко мне. А я, быть может, и правда приведу тебе доказательства…
Цзинъянь многозначительно играет бровями:
— Доказательства чего, Линь Чэнь?
— Моей неугасаемой страсти, конечно, тоже, — парирует Линь Чэнь. — Но прежде всего — твоей безопасности относительно вопроса, ради которого мы здесь все собрались.
Цзинъянь бросает на него короткий острый взгляд и начинает раздеваться.
— У моего сына, — говорит он, снимая нижнее платье, — могут быть дети. Я хочу, чтобы они все оказались у меня во дворце. Это ты можешь мне обещать?
Линь Чэнь не отвечает. Он видел гороскоп юного Сяо Шу. Жизнь этого глупого ребенка будет бурной, но отцом он впервые станет под сорок. Цзинъяню же, судя по пульсу и по течению ци, жить осталось лет десять, от силы двенадцать — если Линь Чэнь очень сильно постарается.
Мысль о том, что и Цзинъяня ему суждено пережить, настолько нестерпима, что Линь Чэнь поднимается, накидывает халат, принимается деловито собирать одежду Цзинъяня.
— Я сам отдам твое платье Сюй Ци. Незачем моим ученикам видеть тебя голым.
Цзинъянь хватает его за руку:
— Что опять не так, Линь Чэнь?
Иногда он проницательнее демона.
Линь Чэнь подходит вплотную, берет его за подбородок, крепко и совсем не почтительно, — но Цзинъянь позволяет.
— Мужская сила хозяев Архива велика в любом возрасте, — говорит он. — Когда я вернусь, тебя ждет битва без пощады и сострадания.
— Драконья кровь тоже не водица, — улыбается Цзинъянь. — Еще посмотрим, кто тут будет просить пощады, старый ты хвастун!
«Тринадцать лет, — думает Линь Чэнь, бесшумно ступая по коридору. — Нет, пятнадцать. И пусть только попробует уклониться от внимания лекаря!»