Chapter Text
While I’m far away from you, my baby
I know it’s hard for you, my baby.
Because it’s hard for me my baby
And the darkest hour is just before dawn.
Пока я далеко от тебя, мой малыш,
Я знаю, что тебе нелегко, мой малыш,
Потому что мне тоже нелегко, мой малыш,
Но самый тёмный час ночи наступает перед рассветом.
– Ты никогда не была особо умной девочкой, Хоуп.
– Да, мама, – Хоуп неотрывно смотрела в свой чай. Без молока, лишь с солнечным кусочком лимона, поданный в подобающей чайной чашке с блюдцем, на которых был одинаковый узор с розами. Она должна была получить в подарок подобный набор, когда выйдет замуж, но Лайелл не хотел приглашать на церемонию магглов.
Ее мать громко цокнула.
– Я всегда говорила, что от него добра не дождёшься. Такой мужчина, как он – ни семьи, ни религии. И ты так и не объяснила по-нормальному, кем он работает.
– Он работал в местном самоуправлении, – ответила Хоуп. Она поставила чашку обратно на край маленького столика в гостиной своей матери.
– В городском совете? – спросила ее мама, немного приободрившись. – Ну, это хоть что-то. Он оставил тебе пособие? Хоть что-нибудь?
– Немного. Но я хочу оставить эти деньги на счету для Римуса.
Мама снова цокнула. Она считала это имя глупым. Хоуп пыталась найти компромисс, и поэтому дала своему сыну имя своего отца тоже – но Римус Джон звучало ещё хуже, если верить ее матери.
Миссис Дженкинс предпочитала притворяться, что малыша Хоуп вообще не существовало, даже когда он спал в комнате наверху. В этот момент Хоуп захотелось пойти и проверить, как он там – обнять его – но она не осмелилась встать из-за стола; ее мама назвала бы это телячьими нежностями, и Хоуп не хотела с ней ругаться. Он часто спал – наверное, это нормально для пятилетних детей.
Но Римус не был нормальным пятилетним ребёнком, больше нет.
Глубоко в груди Хоуп кольнуло острой болью; разбитое сердце. Она склонила голову, позволяя волосам упасть на лицо, закрыла глаза и почувствовала, как слёзы побежали из-под ресниц. Она шмыгнула. Ты нужен мне, Лайелл. Как ты мог так поступить со мной?
– И как ты планируешь зарабатывать на жизнь? Я не могу тебя содержать, не в моём возрасте.
– Я думала, может, я смогу вернуться обратно на станцию, – сказала Хоуп едва ли громче шёпота. – Гетин сказал, когда я уходила, что я могу вернуться, если захочу. Им всегда нужны операторы.
– Он был к тебе неравнодушен, насколько я помню, – сказала ее мать. Она звучала задумчиво; теперь она не совсем обращалась к Хоуп, она строила планы. Хоуп достаточно хорошо знала, как работал мозг ее матери, он всегда строил какие-то схемы, всё подчищал и выравнивал. Делал исправления. Прошедшие шесть лет были ошибкой – которую она скоро собиралась исправить.
Для Хоуп в этом не было ничего нового; всю ее жизнь за неё принимали решения другие люди. Сначала ее мама, которая советовала ей пораньше окончить школу и пойти работать на телефонную станцию. Затем Лайелл, за которым она последовала в абсолютно иной мир. И теперь он умер, и всё вернулось обратно к ее матери. Ты никогда не была особо умной девочкой.
С ней даже не посоветовались по поводу похорон. Обо всём позаботились их люди – странные маленькие мужчины в мантиях, которые могли делать совершенно всё с помощью взмаха своей палочки. Они были очень добры по отношению к Хоуп, но они обращались с ней как с ребёнком – и даже как с особенно глупым ребёнком. Один из них забрал все вещи Лайелла – его книги и его палочку. Ей разрешили оставить себе дом, но посоветовали его продать.
– Это, на самом деле, дом волшебника, миссис Люпин, – слабо улыбались они. – Он не подходит для проживания магглов. Конечно, вы всегда можете попытаться…
Но нет. Чары, которые Лайелл наложил на это место, больше отказывались ее впускать, да и всё равно ей нужны были деньги. Волшебники были мало заинтересованы в Римусе, хотя она сделала всё возможное, чтобы спрятать его ото всех – Лайелл вселил в неё страх божий касательно подобных вещей. Если кто-нибудь хотя бы заподозрит о том, что произошло с ее малышом, то они заберут его и запрут в клетке.
– Он уже проявлял какие-нибудь магические способности? – спросил один высокий тихий мужчина. У него была длинная белая борода и пронзительные голубые глаза, и Хоуп была в ужасе от него.
Она кивнула.
– Иногда он заставляет все тарелки летать по дому, – подтвердила она.
(Она не стала упоминать другие вещи, которые делает Римус. Что в первый раз, когда ему пришлось измениться; в первый раз, когда ее бедный малыш был вывернут наизнанку этим ужасным проклятием, он был настолько напуган, что испарил дверь, и в итоге Лайеллу пришлось забаррикадировать проход большим буфетом. Возможно, именно это стало последней каплей для Лайелла.)
– Это очень хорошо, – улыбнулся старик. – Он получит письмо из Хогвартса после своего одиннадцатого дня рождения.
Она не знала, что на это ответить, но попыталась выглядеть довольной. Хоуп хотела, чтобы Римус был как его отец – в любом случае, это лучше, чем быть как она – но она не могла представить, как он сможет поступить в такую эксклюзивную школу, не после всего.
– Хоуп, ты меня слушаешь? – рявкнула ее мать. Хоуп моргнула и подняла взгляд.
– Прости, мам.
– Я спрашивала тебя о мальчике. Ты сказала, что ты приняла меры?
– О. Да.
Тот старик, который спрашивал про Римуса, с этим ей тоже помог. Он был добр касательно этого. Он сказал, что это было полностью ее решением, но он знает кое-кого, если ей понадобится помощь. Кое-кого, кто будет скрытным. Он связал ее с женщиной по имени миссис Оруэлл, которая руководила приютом для мальчиков. Он находится в Эссексе, но, может, Римусу будет лучше, если он начнёт жизнь в Англии – не то чтобы в Уэльсе были возможности получше. Хоуп знала, как это был тяжело, чувствовать себя аутсайдером, а Римусу и так будет этого хватать.
– Я отвезу его завтра, – сказала Хоуп своей матери. – Мы поедем на поезде.
– Мне поехать с тобой, дорогая? – смягчилась мама. Она всегда смягчалась, когда Хоуп вела себя послушно.
Хоуп покачала головой. Слёзы текли по ее щекам, но она уже практически их не замечала. Было трудно поверить, что она не ссохлась как изюм после всех пролитых слёз. Ее мать поднялась и села рядом на подлокотник дивана. Она обняла Хоуп одной рукой и аккуратно прижала к себе.
– Тише-тише, дорогая. Это правильный поступок. Лучший поступок. Ты ещё молода, ты вольёшься обратно в жизнь. Подожди годик или два, и тебе начнёт казаться, что этого никогда и не было, я тебе обещаю.
Хоуп вытерла глаза и поднялась на ноги, отстранясь от матери.
– Я пойду проверю его.
– Я не уверена, что это мудрое решение…
– Я пойду проверю своего сына, мама.
Она медленно поднялась по узкой лестнице. Коричневый ковёр, коричневые обои. Всё казалось таким обыденным после Лайелла. Она чувствовала себя Джуди Гарланд в конце Волшебника из страны Оз – ураган прошёл, и мир снова стал чёрно-белым. Хоуп никогда не понимала, почему Дороти была так рада вернуться домой. Кто бы на ее месте не выбрал цветной мир?
Наверху в тёмном маленьком коридоре Хоуп встала перед тремя закрытыми дверьми. Комната ее родителей, ванная комната и ее детская комната. Ее нынешняя комната, вообще-то, пока она не накопит достаточно денег для побега. Она снова подумала о деньгах Лайелла. Нет. Они принадлежат не ей.
Она медленно открыла дверь. Она не скрипела, но всегда упиралась в ковёр и издавала неприятный звук, если резко ею дёрнуть. Внутри комнаты тонкие жёлтые занавески были задвинуты, придавая всему вокруг тёплый масляный оттенок.
Ее чёрное платье для похорон висело на дверце шкафа. Она спецаильно купила его для этого случая, потому что раньше у неё никогда не было ничего чёрного, оно стоило целое состояние. Они все были в мантиях – друзья Лайелла – и она чувствовала себя белой вороной.
Было так странно вернуться в эту комнату; всё казалось маленьким и древним, хотя на самом деле прошло всего лишь шесть лет с тех пор, как она спала здесь в последний раз. Всё так и стояло на своих местах. Ее маленький плетёный туалетный столик, окрашенный в белый цвет, в котором наверняка до сих пор лежала спрятанная пачка сигарет в одном из нижних ящиков рядом с помадой и тенями для глаз, из-за которых они ругались с ее отцом, когда ей было пятнадцать. Постер с группой The Monkeys на стене над кроватью, рядом с иллюстрацией от Артура Рэкема.
И самым странным среди всего этого был маленький мальчик, свернувшийся в клубок на лавандовом постельном белье. Он до сих пор крепко спал, весь золотые кудряшки, и пухлые щёчки, и толстенькие маленькие кулачки. Ее сердце пропустило удар, как это всегда происходило с того самого момента, как она впервые взяла его на руки. Ее драгоценный малыш.
Она осторожно присела на кровать и прилегла рядом с ним. Он немного двинулся, зевнул и потянулся. Она легонько провела пальцам по его щеке; она любила эту идеальную детскую кожу, она была такой мягкой и безупречной. Только вот теперь он не был безупречен. Небольшая рана прямо под подбородком – ее можно было принять просто за обычную нормальную царапину. Дети всегда врезаются во что-нибудь, падают. Но не Римус. Он был таким осторожным малышом; он наблюдал за всем.
Она обернулась вокруг него, поворачиваясь спиной к остальной комнате. Когда Римус только родился, она долгими днями не могла встать с кровати, но он был таким мирным младенцем, и они оба просто лежали вместе, развлекая друг друга. Лайелл возвращался с работы и присоединялся к ним. Он обнимал Хоуп своими длинными конечностями, и она оборачивала Римуса в кокон, закрывала глаза и просто чувствовала себя в безопасности, такой бесконечно счастливой.
Если бы Лайелл был сейчас здесь. Больше всего она скучала по его прикосновениям. Он был таким высоким, даже когда Хоуп надевала свои самые высокие каблуки, он всё равно мог положить подбородок ей на макушку. Слёзы защипали ей глаза, и она ласково положила ладонь на грудь Римуса, чтобы ощутить его равномерные вдохи и выдохи.
Иногда в такие дни, когда вся их маленькая семья лежала в кровати вместе, Лайелл пел Римусу старую колыбельную. Хоуп никогда не слышала ее раньше, но она любила, как он ее пел; это было единственное время, когда можно было услышать мягкий шотландский акцент в его голосе. Она промычала пару нот сейчас, гадая, помнит ли Римус, что его папуля пел для него и только для него.
Baloo, my boy, lie still and sleep
It grieves me sore to hear thee weep
If thou'lt be silent I'll be glad
Thy moaning makes my heart full sad.
Baloo, my boy, thy mother's joy
Thy father bred me great annoy
Baloo, baloo, baloo, baloo
Baloo, baloo, lu-li-li-lu.
Балу, мой мальчик, ложись спокойно и засыпай,
Твои слёзы приносят мне такие страдания,
Если ты затихнешь, я буду рада,
Твои стоны наполняют моё сердце грустью.
Балу, мой мальчик, радость своей мамы,
Твой папа сделал мне очень больно.
Балу, балу, балу, балу,
Балу, балу, лу-ли-ли-лу.
О, Лайелл Люпин, ты, мерзавец. Это был невероятный груз – ненавидеть того, кого ты не можешь не любить. Как он мог оставить ее в таком положении? Он должен был знать, что она не справится одна. У неё не было магии как у него. Она не была сильной. И она никогда не была особо умной девочкой.
Она снова начала плакать, но Хоуп научилась реветь, не издавая ни звука. Может, это приходило с ролью матери, хотя она не знала, имела ли она право называть себя матерью. Она притянула тёплое маленькое тело своего сына к себе, не переживая, разбудит она его или нет. Она чувствовала биение его крошечного сердца рядом со своим.
Запомни это, молча умоляла она его. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.