Work Text:
Говорят, что в полях росистых спокоен сон,
Мы не вспомним себя, и нам там не будет имен.
Наши души уйдут, ничего не храня,
Но ты помни меня, помни меня.
«Охота на птиц», Анарион
Стихи мои печальные — шу-шу-шу-шу-шу,
И все невыносимее, все удушливей мгла.
Зачем пишу — не знаю, но пишу и пишу.
Хотела остановиться — да вот не смогла.
«Музыкантица», В. Долина
Легкой походкой вплыла она в главный зал Летнего Павильона — писаная красавица, хрупкая, изящная. Гости вежливыми возгласами приветствовали ее — зал был полон юных женщин, истинно подобных небесным девам. Им не нужно было, как ей, осторожно ступать, скрывая выучкой боль в стопах, надеясь, что старые ноги не подведут, и не нужно было густо забеливать морщины, а поверх белил писать модные брови «крыло ласточки». Но в зал этот ее позвали не за молодость и не за красоту.
Третья Сестрица села на поставленную для нее скамеечку, взялась за пипу — почтенный возраст инструмента требовал внимания к настройке. Заодно и сама перевела дух. Третий раз она пришла в этот зал, развлекать жен Повелителя Демонов. Они сами были мастерицы спеть или станцевать, но всегда приятно, когда для тебя выступает кто-нибудь другой, а не ты сама развеиваешь собственную скуку.
Этот раз — особенный: среди женщин были и мужчины.
Одного из них знали все, а кто не знал, тот узнавал сразу же — по огненному наследственному знаку во лбу, по глазам, горящим огнем, по несравненной красоте. Сам повелитель демонов Ло Бинхэ, владыка двух миров, сегодня решил разделить веселье с женами.
Второго знали многие, а кто не знал — тот узнавал, немного подумав или спросив ближнего: синий наследственный знак во лбу, белые волосы, синие глаза, аура холода — повелитель северных пустошей Мобэй-цзюнь, правая рука повелителя, вернейший из его генералов.
Третий вошел позже всех, и сел в стороне, и был неприметен, одетый в дорогие, но простые одежды, белые с тонкой вышивкой серебром. Его знали немногие, и даже Третья Сестрица вспомнила его не сразу. А вспомнив — удивилась, потому что говорили ей — он погиб, умер от искажения ци, очень, очень давно. Может, ошиблись люди. А может, и нет.
Он ее тоже узнал и приветствовал изящно, как приветствовал всегда, когда она была молода, и он был юн, и все ее братья были живы.
«Ах, молодой господин, позвольте Третьей Сестрице позаботиться о вас…»
Ни слова они друг другу не сказали.
От этой встречи все, что она думала спеть сегодня, враз вылетело из ее старой головы, словно выдул слова холодный ветер. И правда холодом пробрало спину под взглядами людскими и нелюдскими. Тогда она постучала по полу резным каблучком, тронула струны — скорее, пока не вернулась обратно в голову вся та чушь, которую она обычно исполняла для скучающих господ, — и запела.
Высоко летят дикие гуси,
Не дозваться, не дотянуться.
Сердце, сердце мое немое,
Сердце, сердце мое в печали.
Жили-были братья и сестры, больше умирали, чем жили — от голода, холода, зимней жестокой горячки, от руки злого человека...
На вершинах гордые сосны
Не склоняются в непогоду.
Гнется, гнется под зимним ветром
Бамбук на холодном склоне.
Одному из братьев удалось набраться решимости и сбежать в поисках лучшей жизни; второго, младшего, купили в услужение в богатый дом, а богатые люди жестоки, Третьей ли Сестрице не знать?
Говорит брату брат — дорога
Далека, уходи скорее.
Люди здесь чужие и злые.
Я дождусь, но ты возвращайся,
Обещай, что ты не забудешь,
Обещай, что ты возвратишься,
Обещай, что скоро вернешься
И меня заберешь отсюда…
Но брат не вернулся, и другому брату пришлось сражаться за свою жизнь самому, до тех пор, пока они не встретились случайно…
Большую часть этой песни все знали под именем «Ненависть горы Чунь» — про жестокого учителя, про его храброго и умного ученика, который много от учителя пострадал, но выжил, победил всех врагов и обрел большую силу — а потом притянул учителя на суд и наказание. Третья Сестрица знала эту песню, и все знали, а потому она спешила, пропуская всем известные места, чтобы успеть исполнить то, о чем пели мало — о двух братьях. О том, как старший навестил младшего в тюрьме в ожидании суда, и они говорили, и младший, не раскаявшись в том, в чем его обвиняли, прогнал его прочь.
Говорит брату брат — дорога
Далека, уходи скорее,
Уходи поскорее, брат мой,
Уходи, забудь мое имя.
И потом, в темноте холодной,
Повторяет все тише, тише —
Если, брат мой, ты хочешь выжить,
Уходи и не возвращайся.
Потом старший брат получил от младшего послание, написанное кровью, — просьбу прибыть для встречи.
Третья сестрица хорошо знала такие письма. Ее братья, и сестры, и она сама сидели с кровавыми письмами день-деньской при дороге — авось кто разжалобится и бросит мелкую денежку. Помнила она, как хозяева их писали — гыкая и хохоча над особо удачным словцом. Кровь они брали у маленьких попрошаек, само собой. Тушь стоит денег, а кровь — она бесплатная.
Никто из братьев-попрошаек не купился бы на такие письма — собрался бы да бросился бежать подальше. Но к письму приложена была посылка, а в посылке — отрубленные ноги младшего брата.
Так старший брат понял, что зря он надеялся на справедливый суд — или на что он там надеялся? Глупый, глупый Седьмой Брат, и посоветоваться ему было не с кем.
Я поклялся к тебе вернуться,
Хоть сейчас я клятву исполню.
Потому пошел он на место встречи, и там встретил, конечно, не Девятого Брата, а засаду и предательство.
Дождь из стрел обрушился с неба,
Черным ядом в землю пролился.
Пальцы Третьей Сестрицы дрожали, старые уже, старенькие... и струна сфальшивила, но никто, кажется, не заметил.
Тела, говорят, так и не нашли потом — плоть растворилась от яда.
...Высоко летят дикие гуси,
Не дозваться, не дотянуться.
Сердце, сердце мое немое,
Обещай, что ты не забудешь.
— Не говорил он этого! Ничего не говорил! — кричал повелитель двух миров, вскочив с места, словно мальчишка в страхе перед наказанием, словно мальчишка, переполненный обидой. — Они вообще не разговаривали, я бы знал! Никогда не разговаривали! Не могло у него быть братьев, и сердца у него не было!
Пока кричал он, пока тянулись к нему жены, чтобы успокоить, утешить объятиями и ласками, Третья Сестрица молча собралась и без прощания покинула зал Летнего Павильона. Тихо и незаметно в суматохе. Молодой господин в белом проводил ее взглядом, не шевелясь, словно силы его оставили. В глазах его блестело что-то — слезы собрались, должно быть. Вот вам приветствие Третьей, оно же и прощание; помните о ней, и о ее братьях тоже помните, вы же знали их, господин… Ах, молодой господин бессмертный, и не постарел ведь совсем; никто из них не стареет — умирают, это да, но не стареют.
Остаются юными и глупыми, а потом погибают — в темнице на цепи, как Девятый Брат, или под ливнем из стрел, как Седьмой, и она, дура старая, за ними следом тянется. Но что уж теперь.
За внешними воротами ее окатило волной холода. Третья Сестрица не стала вертеться и осматриваться. Что поворачиваться, и так ясно — смерть пришла. Верный слуга повелителя демонов, владыка льда. Что он — жилы ей заморозит или сначала язык вырвет за то, что опечалила господина?
Не стала оборачиваться, так он обошел и встал перед ней, смерть ее. Глаза синие-синие, и волосы — словно по черному закрасили белым.
— Ты спела то, чего нет. Не было.
Третья Сестрица обхватила пипу покрепче, словно так ей будет не холодно. Или не больно.
— Может, было, господин, — ответила без церемоний. — Может, они так захотели бы сказать.
Вот сейчас…
Но демон не заморозил ее. Не ударил.
Попросил.
— Сделай еще песню.
Богатые господа давали ей денег, когда просили сочинить песню. Этот протянул камень — синий, прозрачный, как его глаза.
— Какую, господин?
— Такую же, — демон мучился, не мог найти слова, — такую же. Только другую. Чтобы было…
Она вслушивалась, стараясь понять, почувствовать — какую песню он хочет? И он мучился, пытаясь сказать без слов, смотрел с тоской.
Какую тебе песню надо, демон? Пусть у этой будет счастливый конец? Пусть смерть обратится в жизнь, а ненависть горы Чунь обратится в любовь? Пусть твой господин не кричит, от страха ли, от чего еще, чему сам не знает имени? И тебе, демон, пусть достанется в новой песне что-нибудь хорошее?
Как бы и ей самой хотелось...
Сердце, сердце мое живое,
Сердце, сердце мое немое…
В новой жизни все повторится —
Пусть такое же — но иное.
Она взяла камень. Поклонилась. Сделала шаг, другой — прочь от богатого дворца, Летнего Павильона. Получилось.
И легкой походкой, скрывая боль в стопах, пошла прочь, хрупкая, изящная...