Work Text:
Мерно стучат колеса, а за окном – Россия-Россия, катится мимо, синеет лесами, полями серебрится при лунном свете. Блок любит Россию – каждую травинку любит, в поезде оттого тоже любит ехать. Купе первого класса, бархатные обивки, чай недопитый на столе стоит. Даниила он едва уговорил – тот гордый, говорил, мол, не так уж в третьем неудобно, переживу, не нужно мне роскоши, не оттого, что денег нет, нет. А денег правда нет; Блок знает, что будущее у него большое, не понимает ни слова из того, что тот ему рассказывает, а чувствует, что ум у его Даниила исключительный. Чувствует еще, что любит он и бархатные обивки, и ткани красивые – видит, как вещи бережет, лишь бы выглядеть франтом, только вот не признается.
Даниил вообще редко в чем признается – его приходится раз за разом разгадывать, ловить каждую деталь, что он позволяет о себе узнать, и складывать любовно в копилку к десяткам мелочей, что он о нем уже знает. Чай с сахаром. Ямочка на щеке, когда улыбается. Одна. Порой наступает на ноги, а танцует с чувством, с пониманием. На бедре родинка, на спине целая россыпь. Любит, когда его подолгу слушают, даже не требует ответа. Блок, конечно, всегда отвечает.
Небо мимо летит темное, все в облаках. Грезится уже Ялта с ее ясными, колкими звездами и теплым ветром. Впереди только Брянск. Едут уже долго, но вдвоем им хорошо – бархатные обивки, горячий еще чай, ноги соприкасаются под столом. Блок в гражданском – без мундира легко и непривычно. Но не все же служба. Порой нужно и отойти – забыть двухлетней давности кошмар, убрать эполеты, купить билеты на поезд и сказать: Даня, поедем? Поедем. Июнь, еще не душно, а только нежно тепло, поля свежие и зеленые. Даниил в белом летнем костюме – красивый до смерти с его смоляными волосами. Платок на шее как всегда красный, кровавый, рубиновым пятном вырывается из светлого его силуэта. Губы тоже кажутся красными на его бледном лице.
Они молоды и полны жажды жизни. За спиной уже немало, но впереди больше. В вагоне поезда дышится необыкновенно легко – летним воздухом, дальней дорогой, терпкой любовью. Данковский смертельно амбициозен, готов горы свернуть ради своих идей – а Блок, хоть и надломлен войной, от него ничуть не отстает. Война уже отходит на задворки сознания, а когда Даниил рядом – прячется, испуганная силой жизни, спрятанной в этом хрупком студенте. Даниил развязывает платок, сбрасывает пиджак, бросает теплый взгляд из-за плеча, а за окном несутся лиловые в лунном свете березы. Он сам становится вдруг лунно-лиловым, без красного-то пятна на шее. Блок допивает чай – уже остывший, и в два шага, неверных от волнения, заключает его в объятия – теплый. Теплее чая, теплее июньской ночи.
Даниил обнимает его за шею, от взгляда его черных глаз колотится сердце, как у гимназиста. Он себя унимает, не дает вспыхнуть неприлично – не то у них еще, чтобы все отдавать. А «не то» ли? Поезд уже день несет их в жаркую, ласковую Ялту, только их двоих. Почти медовый месяц, думает Блок, и становится отчего-то неловко, и в груди тепло. С новой нежностью прижимается губами к лиловым плечам, шее, чуть колющейся щеке, губам, наконец. Слышит тихое «Саша», жмурится, вмиг теряет всю свою военную выправку. Колеса поезда мерно стучат, руки подрагивают, путаясь в пуговицах рубашки, а Ялта все ближе.
Они встретились зимой. Там был блеск приема, шампанское и роскошные платья дам. Даниил тогда издал свой первый труд, тут же вызвавший интерес в свете, и лишь потому был приглашен. Держался особняком, вежливо жал руки и улыбался. Черное пятно с кровавым всполохом платка – Блок его сразу заметил. Подошел. Заговорил. Холодная, натянутая улыбка, острый взгляд, цепляющий сияющие пуговицы мундира. Ветеран войны, должно быть? Вы не ошиблись. Война, война. А что вы думаете о… зимних событиях того года? Право, не знаю… Я не люблю пустой крови. Вы военный. Да, военный, но жизнь дороже всего. Здесь я с вами согласен. Вы умный человек… Не хотите ли поговорить в месте более спокойном? Не откажусь. И снова шампанское, и улыбка из натянутой превратилась в приятную, мягкую. Умный, расчетливый взгляд, точеный профиль.
Они часто встречались потом. Говорили часами, говорили и слушали. Рестораны и ужины дома. Десятки выкуренных сигар и выпитых бокалов. И все говорили, говорили – о революции, о жизни и о смерти, о науке… Об искусстве. Блок пел. Все романсы, под гитару, порой играл на фортепиано. Научил Даниила порядочно танцевать. Немного выучился у него латыни и со смехом, с ошибками неуместно вставлял разы в разговорах.
Потом Даниил его поцеловал. Сам испугался того, что сделал, рассердился, хотел было рыкнуть и сбежать, но Блок не дал. Неужели, мол, ничего не значит? Неужели так боишься признать себе самому, что ты не камень? Даниил обиделся. Потом поцеловал снова. Целовать с того дня больше не переставал.
То был март. Промозглый и серый, усталый от снега, никак не желающего сходить. Вдвоем было теплей и легче. Ничто не грело в тот холодный март так, как данииловы ласковые ладони, узкие, легкие. Александр ему пел. Даниил шептал непристойности на латыни на ухо, все смеясь, и называл Сашей – с такой нежностью в голосе, что все замирало внутри. Блок смертельно влюбился. По уши. Так, как всегда бывает в юности – по большей части у тех, кто не прошел войну и не разгонял восстаний с тяжелым сердцем. Той весной он будто ожил.
Весной ожил, а в июне стал жить. Острее и полнокровнее, чем в Ялте, жизнь не ощущалась никогда.
Они сидят на балконе и пьют шампанское. Солнце падает за гору справа, слева черной тенью на светлом еще небе лежит Аю-Даг, надежно защищающий их от непогод и ветров. Они купались сегодня – вода еще холодная, от недавнего шторма – с медузами. Даниил морщился, а потом первый в воду пошел. А у Блока мокрые кудри прилипли ко лбу – Даниил, оглядываясь осторожно, ласково убирал их с его лица. Потом целовал соленые щеки, виски и губы. Блок и сейчас к нему тянется – легонько касается его руки, гладит пальцы. Даниил улыбается, и таким свежим и юным кажется его лицо, что у Блока дух захватывает.
- Саша, Саша, хотел бы я, чтобы мы с тобой никогда не умирали.
- Чего ж нам умирать, - тихо усмехается в ответ, подсаживается чуть ближе, чувствуя, что разрешают, - Нам с тобой умирать совершенно не нужно.
- Я что-нибудь придумаю, Саша.
Блок кивает. Тянется вперед, берет его лицо в ладони и тихо целует. Чувствует руки на лопатках и выдох в губы. Перед ними, кажется, целая вечность.