Archive of Our Own

Дата публикации: 23 февраля 1826 года

Узри меня, я – есть виденье!
Я – птица вольного полета,
Я – черный маг среди людей.
Р. Рейвен, «Ночью»

Разожги очаг, сегодня
Будет вьюга волком выть.
Р. Рейвен «Похищенное дитя»

В своем изгнании Овидием
Себя он скромно представлял.
Р. Рейвен «Послание одному джентльмену»

Прежде всего, я хотел бы выразить благодарность моей жене. Она помогла мне с описанием некоторых вещей и деталей. Без нее я бы не решился взяться за это предприятие. Я не мастер слагать истории. Раньше я насмехался над писателями и поэтами. Что может здесь быть мудреного: сиди и складывай строчки, рифмуй себе «кровь» и «любовь», «время» – «бремя». Но я ошибался. Оказалось, труд сочинителя – тяжелое занятие. Я осознал, что человек не имеет власти над словами, наоборот, это слова властвуют над ним. Здесь я прошу прощения за нападки у своего старого, и может быть, единственного друга – поэта Роберта Рейвена. Если эту повесть опубликуют, и он не побрезгует после всех нанесенных мною обид прочесть ее, пусть знает, что я сожалею. Я все еще люблю Роберта и полагаюсь на его дружбу. Правда, написать повесть я затеял не по этой причине. Со мной произошел один удивительный случай. В нем замешена магия. Хотя в наше время магией редко кого удивишь: стренджилисты, норрелисты, живая книга – вот реальные чудеса, коим я современник.
Для начала мне следует представиться и рассказать о себе пару слов. Меня зовут Джон Вудлок. Я родился в Лондоне, в семье лорда Чарльза Вудлока, известного политика, неисправимого честолюбца и члена партии тори, и леди Кэтрин Вудлок, в девичестве – Хинли. Моя мать не так давно была вовлечена в небольшой скандал. Она вела переписку с сомнительным джентльменом по фамилии Дролайт, который утверждал, будто является помощником мистера Стренджа, волшебника, наделавшего много шума в последнее время, и действует от его имени. Моя мать хотела, чтобы мистер Стрендж нашел средство свести в могилу моего дядю сэра Уильяма Вудлока за какие-то давние разногласия. Всю эту древнюю непонятную злобу моя мать хранила к сэру Уильяму долгие годы. Говорят, злопамятность я унаследовал от нее. Я, тем не менее, за собой подобного не замечал. Отношения сэра Уильяма и моей матери – семейная тайна, детали которой я вынужден умолчать, если все же повесть моя попадет в печать. Скажу только, что Дролайт оказался лжецом и мошенником, со Стренджем он не имел дела. Однако вскоре мой дядя умер. Здесь и начинается моя история.
Сэр Уильям внезапно заболел неизвестной болезнью: целый месяц бился в лихорадке, бредил и задыхался по ночам. Доктора были бессильны. После его смерти юрист огласил завещание. Свое поместье в Шропшире – Хоупхилл – дядя оставил мне. По воле сэра Уильяма я должен был приступить к владению землей немедленно, не продавать ни клочка ее никому, ни при каких обстоятельствах (старый плут знал мои проблемы с карточными долгами и интригами с женщинами), а также самому собирать ренту с арендаторов. Дядя решил сделать меня сельским джентльменом и добродушным провинциалом. Я подозреваю, это был сговор сэра Уильяма с моим отцом, который уже давно грозился найти мне занятие, отправить меня в деревню, подальше от цивилизованного мира, столь порочного и дурного для меня. В конце концов, я прожигал его деньги, тратил их на пустые развлечения и интриги. Я мешал его политической карьере. Все надежды он возлагал на моего младшего брата Джеймса. Поэтому меня сослали в деревню.
Я приехал в Шропшир после рождества. Поверенный сэра Уильяма, мистер Уинсли, познакомил меня с делами дяди. Территория поместья была огромная. Уинси объяснил мне, что по соседству с Хоупхиллом находится усадьба покойного Лоуренса Стренджа. Сейчас хозяйкой усадьбы является Арабелла Стрендж, вдова.
- Волшебника? Она – жена того волшебника? – уточнил я у поверенного.
Читатель, верно, успел заметить, что моя жизнь была связана с именем Джонатана Стренджа. Я, признаться, никогда не был с ним хорошо знаком. Да, как-то раз я видел его на приеме в Бате. Это было задолго до того, как он стал великим волшебником Англии. Больше я ничего о нем не могу прибавить. В нынешнее время выходит крайне много воспоминаний и биографий Джонатана Стренджа. Каждый желает назваться его другом. Некий джентльмен по фамилии Сегундус написал его жизнеописание. Я далек от вопроса, но сомневаюсь, что хоть кто-то знал Стренджа в достаточной степени. За исключением одного человека, конечно. Так или иначе, замечу в качестве вывода к своему резонерству, что имя Стренджа преследовало меня повсюду и в деревне оно настигло меня окончательно. Но я тогда, разумеется, не придавал значения таким совпадениям. Я не верил в предсказания и пророчества. Жизнь складывается из случайностей, рассуждал я. Она не может быть заранее написана, а иначе я не более чем персонаж – проживаю события снова и снова, не отклоняясь от пути. Я завел разговор о судьбе не случайно. Далее вы убедитесь, что любой мой шаг не был моим, и в Шропшир я приехал по чужой прихоти.
- Муж миссис Стрендж задолжал сэру Уильяму, - сказал мне Уинсли. – Я бы посоветовал вам нанести ей визит и напомнить о долге. Кроме того, люди снова стали пропадать. Вам нужно незамедлительно вступить во владение землей.
- А вы не можете действовать от моего лица? Как мой поверенный?
- Нет, мистер Вудлок. Это невозможно.
Шел январь, смею заметить, когда мы завели об этом разговор. Погода буйствовала. Снег шел несколько дней подряд. Был сильный мороз. Я не люблю холод. Он нагоняет тоску и печаль. В тот миг я почувствовал какую-то необъяснимую утрату. Едва ли смерть дяди вызвала во мне скорбь. В такую мрачную погоду я заперся дома и планировал пробыть взаперти до самой весны. Слуги сэра Уильяма смеялись надо мной, называли «городским неженкой». Я ложился поздно, просыпался к обеду, пил много кофе, писал брату длинные вычурные и едкие письма (он настоял, чтобы я держал его в курсе моей простой уединенной жизни).
- Через пару месяцев найдешь себе хорошую жену, дорогой братец, остепенишься наконец-то, - говорил мне Джеймс при прощании.
Он тогда меня здорово рассмешил. Ни о какой женитьбе я не помышлял. В моем возрасте принято уже иметь выводок детей и милую жену, верную, послушную спутницу на всю оставшуюся жизнь. В горе и в радости, в болезни и здравии. Я устал от этих правил! Женщин, которых я знал, замужних в том числе, да и некоторых мужчин, понимайте, как угодно, не всех прельщает перспектива брака. Я склонен с ними согласиться. Даже если бы я мечтал о знакомстве со своей гипотетической избранницей, то где мне ее встретить в этой непроглядной снежной пелене? Или моя подруга – Метель?
Я озлобился и одичал в столь короткое время. Мне снились приемы, балы, снились Лондон, Бат, Брайтон. И я заскучал без шумного безумного света. Но выходить в метель из дома мне тоже не хотелось. Возможно, миссис Стрендж испытывала те же неудобства. От слуг я узнал, что она заблудилась в такую же снежную бурю. Я припомнил, как читал в лондонских газетах, будто в ее исчезновении виноват муж. Слуги рассказали мне легенду о том, что Хоупхилл стоит на земле сидов, и миссис Стрендж подменили слуги местного эльфийского князька. Все потому что ее муж волшебник прогневал чем-то этого джентльмена. Теперь вместо Арабеллы Стрендж в усадьбе по соседству живет ведьма. Слуги – изумительный суеверный народ. Зимними вечерами они пересказывали мне разные сказки, по большей части о Короле-Вороне, которые я читал еще в детстве в версии лорда Портисхеда и мистера Уотербери. Моей любимой была притча об углежоге из Камбрии. Я помню ее наизусть до сих пор. В библиотеке дяди есть старое издание с чудесными гравюрами. На страницах всюду подчеркивания и детские заметки сэра Уильяма и моего отца. Впрочем, сказки наскучили мне быстро. Уинсли продолжал настаивать на своем, и вот случился тот День, когда Я Совершил Свой Променад и Заодно Посетил Арабеллу Стрендж. Я вышел из дома.
Стояла вполне сносная погода. Вьюга поутихла. Зато воздух был морозный. Я отправился пешком без сопровождающего. Не помню, почему, ведь я собирался взять с собой конюха или егеря сэра Уильяма. Предположу, что я с ними крепко поссорился. Кажется, на почве все той же упрямой пропасти, какая распростерлась между городскими и деревенскими жителями. Меня начало изрядно раздражать это. Я взбесился и в наказание себе же пошел один. Усадьбу Стренджей я отыскал без труда. С некоторым трудом я попал внутрь.
Я совсем не заблудился, а пересекая белое поле, не утонул в сугробах. Правда, я провалился три раза. Мои сапоги намокли. Ноги страшно озябли. В тепле будут ломить и ныть. Я заранее представил эту пытку и понадеялся, что миссис Стрендж проявит доброту и гостеприимство ко мне. Я рисовал ее приятной женщиной. Я пересек поле Хоупхилла и добрался до высокого холма в светлой блестящей шапке. Летом он был весь покрыт зеленью и скромными дикими цветами. В таких холмах, если верить сказкам, живут и пируют сиды. За ним заканчивались мои земли, и начинались земли Стренджей. На вершине холма расположилась стайка воронов. Они разразились громким карканьем при моем появлении, захлопали приветственно черными крыльями.
- Я не ваш король, - заметил я им.
Спускаясь с холма, я провалился в третий раз. Пока я вытаскивал снег из сапога, балансируя на одной ноге, погода резко испортилась. Солнце пропало, ветер с лихим свистом ударил мне в лицо, словно разбойник с большой дороги. Я пошатнулся и чуть не упал. Перед тем, как началась метель, я заметил усадьбу Стренджей и медленно двинулся в ее сторону. Иней покрыл мои брови, ресницы стали влажными, подбородок онемел. Ну, дорогая миссис Стрендж, думал я с раздражением, вам придется терпеть меня до тех пор, пока не закончится эта проклятая метель.
При приближении к дому метель как будто усилилась и обрушилась на меня с новой неслыханной силой. Идти было практически невыносимо. Сколько людей сгинуло в снежной буре? Я предался пессимистичным думам. В какой-то момент я потерял из виду очертания усадьбы и шел вслепую, опустив голову вниз, втянув ее в плечи. Я проклинал себя, своих слуг, поверенного, конюха и гадкого егеря. Досталось всем. Я не пощадил никого в своих черных молитвах. Наконец, я добрался до странной каменной стены. Ни окон, ни двери я не увидел. Мое отчаяние осталось у подножия холма, так что я просто вздохнул и прошел вдоль стены. Она показалась мне ужасно длинной. Но все же рука моя коснулась вдруг звонка. Я нашел дверь. Мне было безразлично, усадьба это или фантазия умирающего от холода человека. Я позвонил и забарабанил в дверь, выкрикивая ругательства. О, как я ненавидел Уинсли в эту минуту! Пройдоха захотел моей смерти! Я замыслил крупный выговор ему по возвращении в Хоупхилл. Но вот мне открыл дверь опрятный слуга, впустил меня внутрь. Пришлось отложить свои мысли об Уинсли. Я кратко объяснил, кто я такой.
- Миссис Стрендж, к сожалению, нет дома, - невозмутимо сообщил мне слуга. – Но она будет с минуты на минуту. Позвольте взять вашу верхнюю одежду, сэр, ее следует высушить. Я провожу вас в гостиную – там вы подождете госпожу.
- Куда же миссис Стрендж отправилась в такую скверную погоду? – спросил я в изумлении.
Слуга как-то таинственно усмехнулся, и мне пришлась не по душе его усмешка. Я, к тому же, припомнил своих слуг.
Меня проводили в гостиную. Что мне мгновенно бросилось в глаза, помимо всякой мебели, картин на стенах, множества книг на каминной полке, рисунков, выполненных карандашом – это были какие-то лихорадочные, стремительные зарисовки, наброски, заштрихованные с особым кропотливым безумием, но торопливо, не для красоты, а для того, чтобы запомнить и воспроизвести по памяти – так вот, бросилось мне в глаза огромное зеркало в человеческий рост. Оно стояло неподалеку от камина и не отражало комнату. В зеркале я увидел иной мир, не поддающийся описанию. Пусть это прозвучит банально. Так пишут авторы фантастических повестей, чтобы произвести впечатление. Я презираю банальность, но язык литературы крайне скуп и ничтожен. И все-таки я не брошу свою затею, я рискну передать увиденное. Двери гостиной за мной быстро закрыли.
В зеркале отражалась бездна. Будь я романтик или поэт, я бы сравнил это с Адом, с царством самого Дьявола. Я употребляю слово «бездна», поскольку от мира по ту сторону зеркала исходило ощущение бесконечности и безграничности. Он начинался с середины. Он был древний и сильный. У него был закат и был рассвет. Очень давно. Но сам мир был покрыт синим мраком. Я подозреваю, что найдутся выдающиеся джентльмены, которые со снобизмом отнесутся к написанным только что строкам. Я вставил это из разговора с миссис Стрендж и попытался развить здесь художественный прием. Она рассказала мне немного об Иных краях. Я не придумал, как перефразировать получше и поудобнее ее выражения. На мой взгляд, они точны. Миссис Стрендж близка к истине. Не все волшебники-джентльмены отважились бы на такое. Но я забегаю вперед. Я плохой рассказчик.
Итак, то, что я увидел, напоминало руины величественной и некогда могущественной цивилизации. Передо мной возникла череда каменных лестниц – винтовых и маршевых. Одни лестницы вели на вершины полуразрушенных башен, другие вели в пустоту, которая заменяла небосвод. Я не заметил там солнца и не определил время суток. Земли тоже не было. Поэтому я выразился, что мир в зеркале был подобен бездне. Вместо троп здесь пролегали древние мосты. Главный мост (я обозначу его Главным, с вашего позволения) располагался прямо у «подножия» зеркала. Я представил, как ступаю на него, как делаю шаг за шагом, как поднимаюсь по лестницам, желая достичь вершины. Этот край звал меня. Главный мост был украшен рогатыми статуями – то ли фавнами, то ли сатирами. Они замерли в угрожающих позах. Создавалось впечатление, что статуи всего лишь притворяются неживыми, что на самом деле, они ждут, когда путник попадет к ним в ловушку. Я, не отдавая себе отчета, приблизился к зеркалу. Клянусь, читатель, я едва не вошел туда – из колдовства, любопытства, искушения, не знаю – но вовремя очнулся и упал в стоявшее по близости кресло, спиной к зеркалу. Так я просидел минут тридцать в полном напряжении. У меня заболела голова, будто кто-то сдавил мне затылок и не отпускал его. В правом виске застучало. Наконец я приподнялся в кресле, готовый сбежать из этой проклятой гостиной. Вновь я принялся грешить на слуг, теперь уже на чужих слуг, что они нарочно завели меня сюда, к дьяволу, прекрасно зная, что я испугаюсь волшебного зеркала и выбегу с позором и жалкими криками прочь. Проклятье! Гореть им всем в Аду! Будь они все неладны! К чертям собачьим!
Тут за моей спиной раздался какой-то слабый звук. Я в ужасе вздрогнул, вскочил и обернулся. Передо мной была темноволосая женщина в домашнем платье с канделябром в руке.
- Простите, что напугала вас, - сказала она, погасив свечи в канделябре. – Я не предполагала, что слуги приведут вас в эту комнату.
Я решил повременить с новыми проклятиями. Позвольте мне сделать небольшое отступление. Вот я пишу эти строки, переживая события заново, все еще испытывая внутреннюю дрожь, наблюдаю со стороны за собой, словно невидимый дух, и складывается ощущение, будто я богохульник и невозможно черен языком, озлоблен на всех, ни дать ни взять – герой девичьих романов: красивый одинокий отшельник с эксцентричным характером. Прошу простить мне все эти злые слова, сказанные в момент наивысшего отчаяния и страха. Я ни о ком не думал, в сущности, дурно.
Я нашел миссис Стрендж хорошенькой. Она была ниже меня ростом, немного растрепана, и все же я залюбовался ей. С ее внезапным появлением я, признаться, успокоился и расслабился. Голова нестерпимо раскалывалась, меня трясло, но я был рад, что все позади. Почему-то я сразу подумал о том, что все позади, все хорошо. Я перестал волноваться с ее приходом. Да и в зеркале отразилась гостиная и я сам. Я мельком посмотрел на свое отражение. Какой кошмар! Я выглядел плохо, что было стечением обстоятельств, разумеется.
- Вы пришли оттуда? – кивком я указал на зеркало позади нее. Ко всему прочему, я присовокупил то фантастическое обстоятельство, что ей пришлось пройти по Главному мосту, мимо рогатых статуй. На лице у нее не было испуга, только легкий румянец и вот еще что: одна деталь по поводу ее взгляда. Ее глаза – немного косые, чрезвычайно очаровательные – смотрели как бы сквозь меня. Она собиралась с мыслями, хотя и легко со мной заговорила. Сложно было предположить, что творилось у нее в душе.
- А как же иначе? – произнесла миссис Стрендж. – Простите, что задержалась, - она улыбнулась мне. Именно мне. Миссис Стрендж видела меня. – Вы ведь племянник сэра Уильяма – мистер Джон Вудлок? Соболезную вашей утрате. Ваш дядя был хорошим человеком. Жаль, что он покинул нас.
- Да, это ужасно, - ответил я. – Мне жаль, что вы потеряли мужа.
- О, я не теряла его, - простодушно возразила миссис Стрендж. Она не носила траура. – Мой муж не умер.
- В таком случае я не хотел вас обидеть.
- Ничего. Он умер для многих.
Мне сделалось неловко. Мы сели в кресла. Я забыл о зеркале совершенно. Все мои размышления вели к собеседнице напротив. Я ощутил небывалую слабость и мучительно заставлял себя сосредоточиться на миссис Стрендж, на ее позе, на ее сложенных на коленях руках. Рассудком я цеплялся за краешек ее платья.
- Полагаю, вы пришли насчет денег, - проговорила Арабелла Стрендж, поднимаясь со своего места. – Я рада, что вы нашли нас, мистер Вудлок. Вы оказались упрямым. Обычно дом не показывает незнакомцам дверь.
- О чем вы?
Она подошла ко мне и коснулась моего лба.
- У вас жар, сэр.
- Вы – ведьма? – почти шепотом спросил я. Мне было тяжело дышать. Мир покрылся белыми пятнами. Я перестал различать миссис Стрендж. Она превратилась в мелодию, в чудесный звук. И я бы двинулся навстречу этому мягкому зову, будь у меня достаточно сил, или будь я дух, а не человек, я потянулся бы к нему всей душой и сердцем, будь оно из воздуха. Мир стал чистым холстом. Кто-то взял кисть и замазал все белой краской. Невыносимо. Потом в него ворвались черные беспорядочные кляксы. Они возникли, как незаслуженные пощечины, у них вырастали крылья и клюв. Кляксы обрели голос и кричали, словно те вороны с холма. Они заполнили весь мир вокруг. Минуту назад глаза мои созерцали картину неизвестного художника – Портрет Арабеллы Стрендж. Она сидела прямо и серьезно. В подобных местах писатели употребляют выражение «свет для меня погас», «свет померк». Скажу лишь, что я потерял сознание первый раз в жизни.
Следовало ожидать, что я заболею. Я слег на две недели, и все это время находился в гостях у миссис Стрендж. Мне выделили просторную комнату для гостей. Первые дни я пролежал в бреду. Мне чудилось… всякое. Как-то раз служанка принесла кувшин с теплой водой, поставила его на письменный стол недалеко от кровати, и уверяю вас, вода из кувшина говорила со мной по-английски! Это был мужской голос. Он настойчиво звал меня. В страхе и гневе я швырнул в кувшин подушку. Тот разбился об пол, выплеснув всю воду. Прислуга моей выходке не удивилась.
В моей спальне на стене перед кроватью висело небольшое зеркало. Слугам было велено чистить его каждое утро и каждый вечер. Однако странная штука, зеркало успевало запачкаться к концу дня и за ночь. Оно быстро покрывалось пылью и грязью и походило на зеркало из заброшенных домов с призраками.
- Почему вы не снимете это зеркало? – полюбопытствовал я у миссис Стрендж, когда она сидела со мной и читала мне вслух роман Мэри Шелли. Мое воображение и без того кипело, но я не жаловался.
Мне нравилось общество миссис Стрендж. Она, признаться, нечасто проводила время у моей постели. Я сомневался, что она вообще проводит много времени дома. Более того, навещая меня, миссис Стрендж не помнила, что я делаю у нее в гостях. Полагаю, ей об этом напоминали слуги. Она смотрела на меня так, будто заново изучала мою внешность и мои намерения. Стоило мне заговорить с ней про гостиную и обморок, как она хмурила лоб, стараясь поскорее найти в памяти мой образ. Так продолжалось три дня, а на четвертый она начала рисовать меня, хотя я уверял ее, что сейчас не подходящий момент. Я был очень некрасив по причине болезни. Миссис Стрендж возразила, что человек всегда красив, и ей неважен мой вид. Я уныло покорился. Тут-то она и рассказала мне о том, как была зачарована, забыла мужа и как танцевала в эльфийских чертогах ночи напролет. Конечно, память вернулась к ней, мистер Стрендж спас ее. Но с тех пор она плохо запоминает недавние события и новых знакомых. На это у нее уходит время. Поэтому она прибегает к рисованию, чтобы лучше справляться с провалами в памяти.
Итак, я спросил про зеркало в моей спальне, почему его не снимают.
- Я давала такое указание слугам, - ответила Арабелла Стрендж. – Когда вы лежали без чувств и совсем не понимали, где находитесь. Я пыталась все предусмотреть. Даже комнату для вас выбрала соответствующую и позаботилась, чтобы вас никто не побеспокоил. Но пусть мои слуги – самые храбрые и преданные на свете, они все-таки побаиваются хозяина, он остается для них авторитетом. Конечно, они уважают и слушаются меня. Я велела им убрать зеркало на чердак, а мой муж велел им вернуть зеркало на место. Так продолжалось два дня. Я уступила Джонатану. Он хочет добраться до вас.
- Ваш муж? – я не верил в происходящий разговор. Возможно, подумалось мне, я уснул, пока она читала «Современного Прометея», и мне снится все это. Возможно, у меня снова началась лихорадка. – Ваш муж здесь? Он вернулся?
- В данный момент его здесь нет, мистер Вудлок.
- Почему он хочет добраться до меня? Это связано с долгами?
- Да. Послушайте, мистер Вудлок, вы не должны бояться. Джонатан не причинит вам вреда. Вы нравитесь ему и не нравитесь мне. Гостеприимство вынуждает меня заботиться о вас вплоть до вашего выздоровления. Это отнимает мое время.
Я очень сильно покраснел от ее замечания, или, вернее даже сказать, признания. Меня уязвили чужие слова. Я нравился людям. Что за вздор? Как я могу не нравиться? Всему виной – болезнь. Если бы эта женщина увидела, какой я в своем лучшем платье, с собранными волосами, уверен, все сложилось бы иначе.
- Отдыхайте и ни о чем не волнуйтесь, - миссис Стрендж вышла из комнаты, оставив книгу на подоконнике, на котором она сидела и читала. – Мы с Джонатаном выкроем вам время.
Той ночью я проснулся от необъяснимой тревоги. Я открыл глаза и увидел, что на подоконнике горит свеча, а подле меня сидит мужчина в черной одежде. Пожалуй, его можно было назвать красивым, если б не огненный цвет волос и если бы он знал, что действительно красив, а не просто приятен. Такое мнение я заключил о Джонатане Стрендже. Он увлеченно читал книгу, у которой не было названия.
- Это сон? – осведомился я.
- Нет, мистер Вудлок, не сон, - Стрендж оторвался от чтения. Я заметил у него проблески седых волос. – Ваш дядя не рассказывал вам о долге?
- Сэр, я думаю, есть способ договориться. Я могу простить вам долг. Мне вы не должны ничего, - начал бормотать я, поднимаясь с постели. Простите мне мою трусость, но я буду честен с миром. Я боялся Джонатана Стренджа и не собирался навлекать на себя его гнев. Долг был, в сущности, ничтожным. Это не повредило бы финансам дяди, то есть моим финансам. Я распоряжался деньгами и поместьем.
Стрендж рассмеялся. Его глаза сверкали.
- Нет, я имел в виду ваш долг, мистер Вудлок, - произнес он, выждав, когда я замолчу. – Чем скорее вы это поймете, тем будет лучше для всех ваших арендаторов. В ваших руках жизни людей. Сэр Уильям не успел ничего рассказать вам, а я выполняю его просьбу. Наверняка вы слышали россказни про то, что ваша земля принадлежит древнему эльфийскому роду. Возможно, представителей этого рода вы не найдете больше нигде. Это правда. Очень долгое время эльфы похищали местных жителей. Ваши предки не всегда договаривались с Тимом Пчелиный Улей, хозяином этих земель. Но дед сэра Уильяма, и его прадед сумели. Отныне каждый помещик Хоупхилла, вступая во владение землей, должен присягать на верность Тиму Пчелиный Улей и заключать с ним сделку. Условия обмена просты. Эльфы не крадут ваших людей и оказывают вам поддержку, а вы отдаете их господину то, что он попросит. Это может быть все, что угодно.
В мою спальню постучали.
- Войдите! – повысил голос Стрендж. Я не успел открыть рта. Настолько я был обескуражен и сконфужен своим положением. Как мог дядя поступить со мной так? Разве это правильный поступок – принести меня в жертву эльфам? Я предпринял попытку себя успокоить. Что сказал мне Уинсли? Он сказал, что люди снова стали пропадать. Черт возьми, я ведь совсем не прислушивался к нему и не брался за дела! Конечно, я отринул сомнения и поверил Стренджу. В свете последних событий в Англии можно уверовать и в пришествие Короля-Ворона.
Дверь открылась, и в комнату проскользнул низенький сухощавый человек в парике.
- А, мистер Норрелл, - объявил Стрендж с улыбкой. – Проходите. Я как раз объяснял мистеру Вудлоку суть его сделки с мистером Пчелиный Улей.
- Откуда вы здесь? – поинтересовался я встревоженно.
- Если вы настаиваете на объяснении, то я с радостью расскажу вам, молодой человек, - проговорил Норрелл. – Вам известно что-нибудь о проклятиях? В книге Мартина Пейла…
Стрендж перебил его:
- Прошу вас, мистер Норрелл, не стоит, - и он обратился ко мне. - Мистер Вудлок, мой учитель всегда со мной. Это все, что вам нужно знать.
- Хорошо, - согласился я, ничего не понимая. – Но что этот эльф может у меня попросить? Деньги? Душу?
- Все что угодно, - повторил Стрендж. – От мелочи до воспоминаний. Тим Пчелиный Улей попросит у вас все, что взбредет ему в голову.
- Прадед сэра Уильяма отдал ему Рамки Приличия, - дополнил своего ученика Норрелл. – После того, как он стал помещиком Хоупхилла, его репутация значительно ухудшилась в Лондоне. С ним не сравнился бы лорд Байрон.
- Да, я слышал о его похождениях, - подтвердил я. – В конце своей жизни он обезумел. Что отдал сэр Уильям?
- Он отдал Последние Годы Жизни, - ответил Норрелл. – Мы с мистером Стренджем сделали пару визитов Тиму Пчелиный Улей, и должен вам заметить, то, что он решил забрать у вас, это просто бесчеловечно…
- Это хорошая сделка, - вновь перебил учителя Стрендж. – Вот увидите. Из всех эльфов, что я встречал, Тим Пчелиный Улей – самый благосклонный и честный. Если вы не разозлите его, то он не потребует у вас ничего ужасного, вроде природного таланта, например.
- К счастью, - рассмеялся я, - у меня нет никаких талантов!
- А Красота – разве не талант? – лукаво усмехнулся Стрендж. – Доброй ночи вам, мистер Вудлок. Рад, что вы идете на поправку. Не докучайте Белл! Или докучайте! Да, пожалуйста, докучайте. Чем меньше она гуляет по Иным краям, тем лучше для ее разума. Засыпайте, Джон!
Не помню, как Стрендж и Норрел оставили меня одного. Я тотчас уснул и спал без сновидений. Проснулся я к одиннадцати часам, неожиданно для самого себя. За завтраком я вел себя рассеянно и простодушно. Меня не покидала мысль, что я красив, и в этом мой талант. Возможно, Стрендж подразумевал внутреннюю Красоту. Но что-то он во мне разглядел, чего не разглядела, или, я все-таки склоняюсь ко второму варианту, не желала разглядеть во мне миссис Стрендж. Я не навязывал ей себя, не добивался и не клянчил откровенности. Я не поступал так ни с одним человеком. Обычно люди первые открывались мне. Мысль о Красоте вдохновила меня, и я находился в хорошем расположении духа, несмотря на то, что миссис Стрендж не завтракала со мной. Слуги сообщили мне об ее утреннем «уходе». Красота спасет мир. Прежде я глумился над этой фразой, а сейчас, перечитывая написанное, всерьез задумался, что есть такое красота, почему в ней нет единства. В чем спрятана красота? Что позволяет нам делать суждения об уродливом и прекрасном? Красоту можно только созерцать. Красота бесполезна. Это я привожу слова моего отца. Красота – эпикурейское наслаждение, не более. Хорошо, сэр. Но в чем ее движение? Почему она непременно спасет мир? Мой отец не верит в красоту. Мыслители по-разному определяют ее. Для них не Красота, а красота – это истина или ложь, словом, утверждение. Но Красота – облегчает страдания, она везде. Красота и в наслаждении, и в любви, и в добре, и в достоинстве, и главное, в человеке. Красота вовсе не идеал. Она несказанна. Я могу заблуждаться, но «красота» - необычайное маленькое слово для выражения всего сущего и небытия в том числе. Красота – это чудо, и счастлив человек, вобравший в себя красоту и познавший ее. Вот это, вероятно, и есть талант.
Я пробыл еще неделю в усадьбе Стренджей. За этот промежуток времени миссис Стрендж позволила мне называть ее Арабеллой. Это случилось через три дня после моего разговора с ее мужем и мистером Норреллом. Однажды ночью мне не спалось. Как вы уже поняли, а я нисколько не сомневаюсь в вашей наблюдательности, дорогой читатель, я часто страдал бессонницей, и самые удивительные вещи происходили со мной в ночное время суток, хотя я не уверен, было ли это во сне или наяву. Одни факты указывают на то, что я спал, другие факты указывают на то, что я бодрствовал. Ночью границы между реальностью и сном всегда размыты. Итак, я не мог заснуть. Я встал с постели. Мои мысли были об эльфе, на земле которого расположен Хоупхилл. По выздоровлении мне следовало посетить его и присягнуть на верность. Я не имел ни малейшего понятия о том, что представляет собой присяга у этого волшебного народца. Все безумные идеи приходят в поздний час, поэтому меня осенило, что в библиотеке Стренджей полно книг по магии и о магии (я нарочно пишу оба варианта, дабы читатель-волшебник не осадил меня). Среди них должны быть книги об эльфах и их обычаях. Подобные мысли рождаются в грезах. Я взял канделябр и вышел в темный коридор. Комната миссис Стрендж находилась по левую сторону. Я прошел мимо нее до конца коридора, намереваясь подняться по лестнице, как вдруг услышал позади себя скрип. Я медленно обернулся. Миссис Стрендж шла в мою сторону. Ее глаза были закрыты, на плечи она набросила халат. В темноте Арабелла Стрендж двигалась увереннее вашего автора. Она шла прямо на меня. Я посторонился, пропуская ее вперед. Признаться, я не ожидал, что она ходит во сне. Я решил последовать за ней. Миссис Стрендж спустилась в гостиную. Я тихо звал ее по имени, рассчитывая, что она проснется. Но сон ее был невероятно крепок, и я где-то читал о таком. Миссис Стрендж покружилась около зеркала. Она сняла с него покрывало, которым его закрывали на ночь. Я громко произнес ее имя. Она не откликнулась. В зеркале был виден Главный мост.
- Миссис Стрендж! – воскликнул я. – Очнитесь! Не ходите туда!
Она вошла в зеркало наполовину, когда я подбежал к ней, схватил за руку и потянул обратно в гостиную. Я так испугался, что в своем порыве уронил на пол подсвечник. Ковер загорелся. Миссис Стрендж очнулась, посмотрела на меня, затем на горящий ковер. Она крикнула слуг, и все вместе мы потушили пожар. Зеркало снова стало показывать гостиную.
- Спасибо вам, Джон, - сказала она мне потом.
- Что вы, мэм, - ужасно смутился я. – Я лишь не докучал вам. Или докучал. Немного.
- Арабелла.
- Простите?
- Вы – Джон. Я – Арабелла. Думаю, пора нам стать друзьями.
Мы пожали друг другу руки и разошлись по комнатам коротать остаток ночи. Я, впрочем, ни разу не сомкнул глаз. Полагаю, что Арабелла тоже не заснула. Наутро мы выглядели и чувствовали себя неважно. Она еще раз поблагодарила меня, а я поблагодарил ее.
- За что это? – удивилась Арабелла.
- Что это был не сон, - пожал плечами я. – Не знаю.
- Вы сами в него чуть не шагнули, я помню. До вчерашней ночи я не догадывалась, что хожу во сне. Та страна зовет меня.
Она сделалась очень печальной. Мне было больно видеть Арабеллу такой.
- Вы счастливы? – спросил я мягко. Я надеялся, что говорю мягко и с теплотой. – Извините, Арабелла. Я не мог не спросить. Наблюдение, не более. Вы с вашим мужем – разные люди. Вы носите яркие цвета. Ваш муж явился ко мне в черном. Почему он носит траур, а грустите вы?
Арабелла надломлено улыбнулась. О, что за улыбка это была! Я не забуду ее никогда и сохраню в памяти. Я сберегу ее и в дождь, и в снег.
- Вы не писатель, Джон? – сказала Арабелла. Ее глаза молчали.
- Нет. Я не мастер слагать истории.
- Но вы подмечаете то, чего объяснить не можете.
И вот я пишу эти строки, передаю свои наблюдения. Я – словно исследователь человеческих чувств. Я ученый, и подвожу итоги. Неделя подошла к концу. Я был совершенно здоров. Мне предстояло Принять Дела сэра Уильяма. Потому что недостаточно было приехать и запереться в его доме посреди заснеженных полей и лесов. Недостаточно было сидеть в чужом кабинете, читать чужие книги, приказывать чужим слугам. Эти вещи были чужим укладом жизни. Для того чтобы сделать их своими, недостаточно было выслушать поверенного и отмахнуться. Моя болезнь миновала. Наступало время выздоровления. Я должен был отказаться от прошлой жизни. Теперь я помещик. Это мой долг. И вопреки моим возвышенным словам, я сомневался и подумывал, как сбежать в большой город, жить за отцовский счет, проводить ночи в кутеже и не беспокоиться об утре. Но я смотрел на Арабеллу и не убегал.
- Мне обязательно идти одному? – спросил я с надеждой у нее. – Я ведь не знаю, где усадьба этого эльфа.
- Это несложно. Тим Пчелиный Улей живет со своей семьей в холме, через который вы, вероятно, переходили по пути сюда. Вы, как хозяин Хоупхилла, должны пойти один. Он с трудом выносит волшебников. Мы с Джонатаном ему неприятны.
- Значит, вы – ведьма?
- Мистер Норрелл не любит это слово и бежит от него, словно Еврипид.
Мы одновременно рассмеялись. На прощанье я поцеловал ее руку.
- Арабелла, я нанесу вам визит очень скоро в качестве настоящего помещика Хоупхилла и вашего соседа.
- Будьте осторожны.
Я, безусловно, храбрился перед ней. Выйдя за ворота усадьбы, я уже не был уверен в себе и непозволительно робел. Мной овладело чрезвычайное волнение. Что меня ожидало? Какая судьба? По словам Норрела это была какая-то жестокая участь. От неизвестности сердце гулко билось в груди. Пропади оно все к Дьяволу, если все это – злая шутка. Погода стояла солнечная, так что слепило глаза. Я вечно жмурился, пробираясь по рыхлому снегу. Над моей головой пронеслась стая воронов. Подойдя к холму ближе, я увидел, что его вершина пуста. Недоброе предзнаменование. Я не суеверен, дорогой читатель, и все же это произвело на меня таинственное впечатление.
У холма меня ждал высокий бледный джентльмен с кустистыми черными бровями. Его нос был большой и острый, глаза черные, как ночь, а губы синие и мертвые. Одет он был не по погоде легко – в черный костюм для верховой езды. Я изумился этому. Незнакомец дрожал от холода. Он был недоволен и зол. Я подошел к нему, несколько опасаясь его крутого нрава.
- Вы ходите крайне медленно, сэр, - проговорил он неразборчиво. Я едва разобрал его слова. Он говорил тяжело и с паузами.
- Простите. Не думал, что меня ждут, - поспешил оправдаться я.
Незнакомец закатил глаза. Будь он сговорчивее, то меня ожидал бы крупный выговор.
- Они знали про вас. Им сказала ведьма. Их предупредили.
- Простите. А кого предупредили?
- Хозяев. Мне пора улетать. Все мои братья улетели. А мне велели ждать молодого сэра Уильяма. Ждать, как человек. Ненавижу.
- Я не сэр Уильям.
- Плевать! – не сдержался незнакомец. – Я покажу вход. Если вы не молодой сэр Уильям, они с вами разберутся. Я хочу к своим братьям.
Вдвоем мы обошли холм с запада. Я хорошо определяю стороны света и умею ориентироваться. Сомнений быть не может, что мы двигались на запад. Сбоку в холме была сделана простая деревянная дверь. Незнакомец открыл ее мне.
- Прошу, сэр, - ядовито выдал он, стуча зубами.
Внутри холма пролегал узкий плохо освещаемый коридор.
- Я не вижу свечей, - вслух произнес я. – Что освещает проход?
- Свечи дорогие, - буркнул незнакомец за моей спиной. – Лучше магия. Идите. Мне пора лететь.
Раздался взмах крыльев. Меня оглушило радостное карканье. Я оглянулся. Незнакомца не было. Только черный ворон кружился рядом.
- Спасибо. Я, наверное, и сам бы нашел дорогу, - сказал я птице.
- Кар! – ответила она негодующе и улетела прочь.
Впоследствии я узнал, что ворона – ибо ошибочно и грубо считать его за человека (дурной тон) – зовут Посредник. Он исполнял роль привратника Тима Пчелиный Улей. Это было его наказание. Однажды Посредник украл бусины одной из дочерей эльфа. Он сделал это на спор с сорокой, как мне потом рассказывала Фанни, а с сороками лучше не иметь дел. Фанни предостерегла меня сразу:
- Не заключай с сороками пари и никогда не ешь их. Как-то раз в детстве я съела одну сороку вместе с перьями и глазами, а потом долго болела. Сороки невкусные.
О Фанни будет место впереди. Тем более что я вынес ее имя в название повести. Пусть вас не пугает жестокость и варварство Фанни. Я люблю ее. Она – мое сокровище. Все впереди. Поэтому о ней, о Фанни, я пока придержу мысль. На данный момент она всего лишь таинственная незнакомка, забежавшая в абзац на минутку. Возможно, вы проявите гостеприимство, найдете предлог, чтобы Фанни задержалась, предложите ей чаю. Впрочем, скажу вам по секрету, она не любит чай. Она пьет кофе.
Итак, некая сорока соблазнила Посредника на кражу бусин. Он пошел на это довольно опрометчиво. Что было дальше, легко предположить. Девочка пожаловалась отцу, и Тим Пчелиный Улей придумал Посреднику своеобразное искупление – открывать дверь для гостей и его семьи в том числе. По прихоти эльфа для этого ворон становился человеком. Увы, без Посредника я бы не нашел дверь, поскольку она часто меняла свое расположение. Она могла быть с любой стороны холма, а порою и на холме. Найти ее – особое искусство. Не все обитатели холма способны отыскать ее без помощи ворона. Посредник связан с дверью прочным заклинанием. Ему дозволено покидать холм с сородичами, он не стеснен в перемещениях. И все-таки я не считаю Посредника свободным. На нем лежит обязательство. Он не вправе улететь далеко. Магия призовет его обратно. Она обожжет ему крылья, пронзит маленькое сердце. Она вынудит его вернуться, и он, не в силах противостоять магии, покорно снесет свое бремя.
Я замешкал перед входом в холм самое мгновение и после вошел в странное и удивительное жилище Тима Пчелиный Улей. Внутри было тепло, я бы даже сказал, что жарко. Там нестерпимо пахло свежескошенной травой, медом, воском, парным молоком, горькой полынью и земляникой. Там пахло летом. Словно все лето в Англии закупорили в этом холме, чтобы оно бродило и крепло. Запахи были терпкие, кисловатые, как у домашнего вина. От них у меня закружилась голова. Я сделался пьян.
Коридор, или лучше выразиться, туннель покрывала серебряная пыль, которая служила источником света. То была пыль упавших звезд. Их ловили за хвост на болотах к северу от Хоупхилла. Главное, чтобы звезда не успела коснуться земли, объясняла мне Фанни в первые дни нашего знакомства. Нужно ловить ее в полете, пока она мерцает, пока она жива. Пойманной звезде легко продлить жизнь. Для этого подойдут обычные человеческие лета. Затем со звезды соскабливают сияющую пыль и обсыпают ею стены холма. По поводу полета, дорогой читатель, наберитесь терпения, вам откроется это чуть позже, и вы сразу все поймете.
Туннель привел меня в круглую залу с высоким потолком. Тим Пчелиный Улей восседал здесь на старом деревянном троне. Я постараюсь подобрать менее чинные слова для описания увиденного. Тим Пчелиный Улей, скорее, развалился на троне, как обычно сидят в любимом кресле. В этом было что-то домашнее и спокойное. На коленях у него лежала открытая книга. Левой рукой он водил по желтым страницам. Правая рука держала дымящуюся трубку. Это был странный табак. Он пах мятой. Позднее, мне, конечно, растолковали, что это особый фамильный секрет приготовления табака.
- Мы кое-что позаимствовали, к тому же, у одного маленького народца, - поведала мне Фанни. Помимо кофе, она обожает нюхать табак. Поначалу мне было сложно мириться с этой привычкой. Но любовь и благоразумие (я в нем, по правде, не уверен до конца) помогли мне стиснуть зубы. Эльфийский табак крепкий. От одного его аромата мне с непривычки становилось дурно. Впрочем, я привык. В конечном счете, к подобной безделице быстро привыкаешь, и она делается твоей.
Тим Пчелиный Улей курил, а на его троне, надо заметить, не было подлокотников, все потому что они доставляли неудобства крыльям эльфа. Трон изготовил в дар один деревенский плотник. Его уже нет в живых. В отличие от созданных им вещей. У Тима Пчелиный Улей были большие красные крылья. Они напоминали цветом спелые ягоды рябины.
Род Тима Пчелиный Улей назывался Ангалонн, или Англокх, что в переводе со старого языка означает «могущественный и храбрый». Имя давно позабытое и мертвое. Так окрестили предков Тима Пчелиный Улей местные жители задолго до Хоупхилла. Они плохо воспринимали на слух настоящее имя, произнесенное на эльфийском наречии, но человеческий язык удивительно гибкий – он преодолевает любые преграды, он разумен, нахален и находчив. Народ подобрал созвучное эльфийскому имени слово, собрал из звуков новое понятие. Эльфы в ту пору не были знакомы с нашим языком. Им понравилось новое имя. Благодаря ему, репутация их рода улучшилась, ведь на эльфийском наречии имя их рода означало приблизительно «ведающие медом», что среди фейри было сродни оскорблению и что совсем не устрашало врагов и не повергало в ужас вассалов. Есть легенда, весьма распространенная у потомков ангалоннов, что это перевод не с эльфийского, так как сам Тим Пчелиный Улей ужасно стар и не помнит дохристианских времен, а с латыни, и переводится, примерно, как «земледелец» и никакой связи с медом, увы, нет, и будто это вовсе не имя, а прозвище, данное древними римлянами. Известно, что ангалонны пришли в Англию с римлянами. Их привела мать Тима Пчелиный Улей, Порция Великолепная. Были времена, когда римляне превозносили ангалоннов, словно богов, ведь те могли летать, они были красивы и горды, а это, стоит признать, главные качества для того, чтобы сочинить из себя божество. Эльфы были идеальны и безукоризненны. Лучшие скульпторы Рима мечтали запечатлеть Порцию Великолепную. В расцвет империи ангалонны были искусными охотниками. Порою, старые капризные боги гневались на своих возлюбленных язычников и затевали ревнивые войны. Я не смею судить об этой вражде. Я не более чем передаю разные толки и чужие семейные предания. За достоверность я не в состоянии ручаться. У меня нет внушительных доказательств. Но мне довелось видеть бюсты Порции Великолепной в галерее Тима Пчелиный Улей. Мне также зачитывали отрывки переводной поэмы, написанной в оригинале на латыни. Очень толковое подражание Вергилию, однако, чувствуется стремление соответствовать греческим образцам. Я склоняюсь к тому, что поэму сочинили сами эльфы. Ее сюжет чем-то перекликается с «Илиадой». Она о противостоянии римских богов и крылатых эльфов из леса. Фанни сделала перевод поэмы на английский. Сочинение утомительное и скучное. Я никогда не дослушиваю поэму до конца и засыпаю. Фанни злится и целует меня. Не такая уж страшная пытка, согласитесь?
Боги умирают вместе с цивилизациями. Они могли бы жить вечно, когда бы ни их упрямство. Так сказал Тим Пчелиный Улей. Эпоха крылатых эльфов тоже прошла. Наступило время благородства и просвещения. Даже войны теперь ведутся благородно. Так сказал Тим Пчелиный Улей.
- Ты можешь быть упрямым, как ишак, - поведал мне Тим Пчелиный Улей с вершины своего трона. По правую его руку стоял письменный стол, заваленный бумагами. За ним он работал и рассуждал. По левую руку сидели десять его верных помощников и советников. Не всех из них имели крылья и, следовательно, не все состояли в родстве с Тимом Пчелиный Улей. – Ты можешь быть камнем. Но Время – упрямее тебя. Только дурак ставит себя выше Времени. Ты должен менять вместе с ним. Недавно простой смертный сверг одного моего врага. Времена меняются. Эльфы стремятся к респектабельности, уподобляются джентльменам. Можно ли пасть еще ниже, чем стать джентльменом? Я и сам этим грешен. Время все же могущественнее моего народа. Мы не боги. Мы следуем моде и знаем внешний мир. У нас есть заботы, долги, семья.
Тим Пчелиный Улей заботился о своей семье. Он не удостоил меня даже холодной вежливости и обратился ко мне прямо, без приветствия:
- Ты – Джон Вудлок?
Я кивнул. Его помощники пристально и придирчиво рассматривали меня. Отмечу, что я не был представлен на протяжении всего визита. Все обитатели холма вели себя так, слово я обязан хорошо знать их в лицо.
- Я устал ждать тебя, молодой человек, - проворчал Тим Пчелиный Улей. – Твой дядя всегда являлся вовремя. Почему тебя скрывали волшебники?
- Сэр, - начал я подбирать слова для оправдания.
К счастью, трудиться не пришлось. Тим Пчелиный Улей перебил меня:
- Ты понимаешь, зачем ты пришел сюда?
- Да, сэр. Я пришел сюда для сделки, чтобы вы не трогали моих людей.
- И ты понимаешь, что в обмен на мир между эльфами и людьми Хоупхилла мне нужно забрать у тебя вещь, которую ты ценишь больше всего на свете?
- Да, я понимаю.
Тим Пчелиный Улей закрыл книгу, встал с трона и подошел ко мне. Его крылья касались пола.
- Жизнь в Лондоне очень дорогая, - проговорил он после долгого неуютного молчания. – Некоторые мои дети живут в Лондоне. Я пристроил почти всех. Кроме пятидесяти дочерей. Скажи, Джон Вудлок, ты позволишь мне забрать у тебя все что угодно?
- Да, сэр, - неуверенно подтвердил я.
- Хорошо. Тогда ты должен отдать мне свое сердце, - потребовал он серьезно.
Вообразите себе, что я почувствовал тогда! Я испугался. У меня задрожали колени. Ну вот, решил я, настал мой конец. Я увижусь со смертью так скоро. Из глаз у меня покатились слезы. Зовите это проявлением слабости или трусости, мне безразлично. Я прощался с жизнью, которую потратил… на что я ее потратил? На карты, балы, ночи без сна и без памяти, на безответные ласки и розыгрыши. Я только притворялся кем-то. Это ли не трагедия? Я не ценил ничего в своей жизни. У меня нечего забирать, кроме сердца! Пустого, глупого, слезливого сердца! О, что за участь ожидает меня? Я вспомнил старые жестокие и насмешливые сказки об эльфах. Они украдут тебя и съедят твое сердце, услышал я забытый голос няни в своей голове. Ты будешь принадлежать им. Ты будешь их игрушкой – без сердца, без души. Я был ребенком и меньше боялся, нежели теперь. Все мое существо наполнилось страхом.
- Вы заберете мою душу? – спросил я у эльфа.
Тим Пчелиный Улей в недоумении расхохотался. Его примеру последовали остальные эльфы. Они меня не выносили. Больше всех меня презирал эльф с рыжими прямыми волосами. Он не смеялся надо мной в тот момент. Он не подражал Тиму Пчелиный Улей, и лицо его было серым, злым и печальным.
- У тебя в голове ветер, Джон Вудлок! – продолжал смеяться Тим Пчелиный Улей. – О чем ты мечтаешь? Мне не нужна твоя душа. Оставь ее для бога. Или дьявола. Это почти одно и то же. Нет, ты глупый, молодой человек. Я поступаю с тобой благоразумно. Я забираю твою верность моему дому. Я лишь хочу, чтобы ты отдал мне свое сердце. Твой дядя рассказывал, что ты повеса и ненавидишь брак. Тебе дорога свобода. Я ее заберу.
- Что? Как? – пробормотал я. Мое лицо начинало гореть. Я плохо осмысливал происходящее.
- Ты женишься на одной из моих дочерей, на Дыхании Ветра, - с самым очевидным тоном заявил Тим Пчелиный Улей. – Упрямая девчонка совсем отбилась от рук. В ее пятьсот два года у меня было три сотни детей! Она читает эти современные романы день и ночь. Немыслимо! Воображает себя актрисой, хочет играть в театре. Для чего? У этих бедных актрисулек ужасная репутация. А что если бы у Шекспира была сестра, она мне говорит, papa! Если бы у Шекспира была сестра! Что за вульгарные мысли! Если бы у Шекспира была сестра… Уж точно она была бы способнее него, умнее и не забивала бы себе голову пустыми грезами. Если бы у Шекспира… Ведь через сотню лет кто-нибудь тоже додумается. Она помешалась на книгах, как тот испанец, - Тим Пчелиный Улей указал мне на книгу, которую он читал, ожидая меня – «Дон Кихот» Сервантеса. – Сумасшедшая девчонка! Теперь просит называть себя Фанни. Чем тебе имя при рождении не нравится? Фанни! Совсем по-английски. Вскройте ее голову, там вместо мозгов будут одни страницы, сплошь в маленьких буквах. В мое время не было подобных книг. Мы проливали кровь врагов, казнили предателей, нас боялись волшебники. Ни один смертный раб не смел посягнуть на наши земли. Да, времена меняются, - он сунул трубку в зубы и замолчал на несколько минут.
В залу вела дюжина ходов. Я забыл об этом упомянуть. Перечитав бегло написанные строки, я не уверен, куда бы мог вписать фразу про ходы. Буду честен, если бы не Фанни, я бы про них и не вспомнил. Из одного такого туннеля выбежала высокая девушка с распущенными волосами и красными крыльями. Одета она была, как римский легионер, в красную тунику. Ее сапоги скрипели по полу.
- Мы как раз говорили о тебе, дитя мое, - Тим Пчелиный Улей вынул трубку изо рта и ласково улыбнулся дочери.
О, дорогой чудесный читатель, вот величайшая награда за терпение, вот героиня моей повести, чье имя я трепетно храню. Больше она не будет интригой или моим секретом. Больше она не будет забегать с кратким дерзким визитом в мой сюжет. Она станет моим сюжетом и моей жизнью.
- Кто этот человек? – спросила Фанни, посмотрев на меня.
- Никаких манер! – воскликнул ее отец. Его слова только звучали как упрек, но вовсе ими не были. Я подавил улыбку. – Это наш гость – мистер Джон Вудлок из Лондона. Он племянник сэра Уильяма, новый владелец Хоупхилла и твой жених.
- Разбейся, сердце, ибо надо смолкнуть, - едва слышно произнесла Фанни.
- О чем ты?
- Врага охотней встретила б в раю, чем испытать событья эти.
- Довольно, глупая девчонка! – Тим Пчелиный Улей перестал улыбаться. Его трубка потухла, и он забыл про нее. – Я потакал твоим причудам с самого твоего детства. Я предоставил тебе полную свободу. Пятьсот лет минуло! Пора задуматься о браке. Тебе и твоим ветреным сестрам.
Тут Фанни неожиданно обратилась ко мне:
- И чем вас встретил Эльсинор? Пока гостите, мы вас пить научим.
Я не понимал, подыграть ли ей или принять сторону ее отца.
- Фантазерка и комедница! – рассердился Тим Пчелиный Улей как-то чересчур громко, и раз уж передо мной сам по себе возник спектакль, я вынужден прибегнуть к соответствующей форме. Боюсь, я нигде не слышал о такой причуде, как пьеса, написанная в форме повести.

Фанни
Король не спит и пляшет до упаду,
И пьет и бражничает до утра,
И чуть осилит новый кубок с рейнским,
Оповещает гром литавр и труб
Про этот подвиг.
Тим Пчелиный Улей
Неблагодарная девчонка! Я устраиваю пиршества, чтобы показать гостеприимство. Никто не смеет обвинять Тима Пчелиный Улей в праздности. Про Тима Пчелиный Улей сложено немало боевых песен! Ты родилась поздно и не застала моего триумфа. Но мое величие бессмертно!
Фанни (насмешливо)
Как жаль, papa, что вы не хотите присоединиться к моей скромной труппе. Вы лицедей, вы – Цезарь.
Тим Пчелиный Улей
Пусть Цезарь был великий из смертных, но я не люблю, когда меня сравнивают со смертным царем. Это вы, современное распущенное поколение, выбираете в кумиры человека. Я, может, следую моде, но не забываю о своих корнях. Возьми для своей роли Джона Вудлока. Я уверен, он большой знаток подобных развлечений.
Фанни
Не знаю, подойдет ли он для роли?
Джон Вудлок
Какую пьесу вы ставите, мисс Фанни?
Фанни
Я ставлю «Юлия Цезаря».
Джон Вудлок
Шекспира?
Фанни
Да. Неужели это невозможно угадать?
Тим Пчелиный Улей (фыркает)
Безвкусица. Я был знаком с Цезарем лично. Все, что написано у Шекспира – ересь.
Фанни (встретившись глазами с Анхизом)
Раз так, то я, пожалуй, попрошу Анхиза.
Джон Вудлок
Я мог бы сыграть Брута, если вы не нашли актера.
Фанни
К чему искать Брута? Он стоит перед вами, сэр. Я и есть Брут.
Анхиз
Он – человек. Пусть будет Кассий.
Как гадкий змей он извиваться станет.
От искушения иссохнет, как колодец.
Джон Вудлок
Не все люди такие.
Анхиз
Ваш дядя, помню, также говорил.
Вы на него похожи.
Джон Вудлок
Он был достойный человек.
Анхиз
Его, как камень, волны источили,
Чтобы исправить нравы и пороки,
Которые в наследство принял он.
Джон Вудлок
Вы странно говорите.
Анхиз
Любой мудрец по-своему чудак.
Джон Вудлок (с усмешкой)
Что может знать пастух о людях?
Тим Пчелиный Улей
Ты мне нравишься, Джон Вудлок.
Фанни
Довольно. Замолчите. Анхиз, ты согласен играть?
Анхиз
Да, госпожа. Я ваш.
Джон Вудлок
Я тоже ваш, мисс. Хотя вы того и не желаете.
Я могу быть Кассием, как угодно, могу быть Каской.
Фанни
О, нет, не Каска. Лучше Кассий.
Я уговорила Посредника играть Каску.
Тим Пчелиный Улей
Мне стоит опасаться?
Фанни
Мой замысел не несёт для вас никакой опасности.
Тим Пчелиный Улей
Пусть Посредник знает, что я не освобождаю его от обязанностей.
Фанни
Разумеется, отец. Ты никому не даёшь свободы.
Тим Пчелиный Улей
Так я теперь тиран? У всех есть долг. А долг стоит выше чувств. Следуй долгу, сцепив зубы. Будь хорошей девочкой.
Анхиз (вполголоса, так, чтобы расслышала только Фанни)
Достоинства лишаясь понемногу
И в гордость униженье превращая.
Тим Пчелиный Улей
О чем вы шепчетесь?
Фанни
О смирении.
Тим Пчелиный Улей
Джон Вудлок рад не меньше твоего. Когда я сообщил ему о браке с тобой, он испугался, словно перед ним разверзся Ад.
Джон Вудлок
Сэр, вы неверно меня поняли.
Тим Пчелиный Улей
Да ну? Стало быть, ты счастлив расстаться со свободой?
Джон Вудлок
Я не знаю.
Фанни
Я знаю… что за краткий срок мы не найдем другого Кассия. Побудем на свободе ещё немного. Вдруг свобода нам наскучит, надоест. Или вы решите отдать свое сердце добровольно.
Джон Вудлок
Отдам, но ничего не получу взамен? Послушайте, все решено. Нет нужды притворяться, что у нас есть выбор. Вы играете роль. Я играю роль. Нам уже написали слова. Мы – никто. Мы – актеры. Мы – всего лишь голос. Без мысли, без музыки, без слова.
Тим Пчелиный Улей
Ох, Вудлоки! Все эгоисты. Взамен ты получишь мою защиту и гарантию, что ни один эльф не тронет твоих людей. Мне нет дела до твоих чувств. Человеческие чувства как погода! Куда важнее долг и сделка. Хочешь услышать историю Анхиза? Почему он такой? Тебе ещё предстоит услышать это. Смотри, как он нахмурился. Анхиз – мой родственник. Самый гордый из всех. И так жестоко наказан!
Джон Вудлок
Значит, решено.
Фанни
Пойдёмте, Джон, я вам расскажу про роль и дам слова.
(уходят в один из коридоров)
Так я был вовлечён в постановку «Юлия Цезаря». Я начал проводить в доме Тима Пчелиный Улей очень много времени, порою я оставался на ночь. За время репетиций я успел познакомиться с большею частью сестер Фанни. Не все из них принимали участие в пьесе. Более того, Фанни не со всеми находилась в дружеских отношениях. А спустя неделю репетиций я услышал, наконец, «историю» Анхиза.
Для начала следует отметить, что Анхиз – не его настоящее имя. Это прозвище дали ему греки. Поэтому моя шутка про пастуха не кажется неуместной. Хотя я пытался извиниться перед ним после спектакля, когда мы почти сошлись. Я употребляю слово «почти», потому что Анхиз до сих пор продолжает смотреть на меня с недоверием. Однако мы пожали руки после спектакля, как подобает джентльменам. Он сделал это медленно и тяжело, превозмогая себя. Мы перестали быть врагами. Впрочем, я скажу, что никогда не считал его врагом. Эту вражду сочинил сам Анхиз. Ему никто не нравился с первого взгляда.
Настоящее имя Анхиза на его родном языке звучит резко и громко. Оно как нож, как королевская охота. Оно красивое, как песня, и тяжелое, как скорбь. Его трудно произнести. Возможно, его имя тайна именно потому, что оно невероятно открытое и много говорит о нем. Я не уверен. Это больше напоминает поэзию, а в ней я не силен. Мой друг Роберт Рейвен смог бы растолковать эти стихи. Я же глуп. А поэзия высока и витиевата. Иногда бессмысленна и коварна. Тим Пчелиный Улей назвал его своим родственником. Это меня озадачило, ведь у Анхиза не было крыльев.
- Он приходится вам кровным родственником? – спросил я Фанни после первой недели знакомства.
- Да, - ответила Фанни. – Анхиз – мой старший кузен. Он владел большими землями в Италии и Греции. Это было очень давно.
- Что же случилось?
- Он лишился крыльев. А крылья – символ власти и достоинства в нашей семье. Анхиз был поруган. Мы вели войну с богами. Старыми, новыми. Об этом даже сложена поэма. Я перевела ее. Хотите, я почитаю вам вслух, Джон? Но боюсь, там нет главы об Анхизе. Это позор для нашего рода, а о неудачах у нас не принято складывать песни.
- Почему? Мы, люди, обожаем истории про позор королей.
В тот раз я впервые остался на ночь. Мне отвели лучшую комнату. В ней было светло и чисто, однако меня беспокоило отсутствие окон. Я вдруг почувствовал остро запах земли, смешанный с запахом диких ягод, какие растут на кладбище. Да, здесь повсюду был свет и тепло. И впоследствии я привык к этому и оставался охотнее. Но меня не покидало ощущение, что я как будто закопан заживо. Фанни читала вслух поэму о войне между ангалоннами и языческими богами. Об Анхизе она поведала мне лишь на следующее утро. Как я уже упоминал раннее, мне невыносима эта поэма: ее неспешный тон, ее странный язык, имеющий чудесную власть над читателем даже в переводе. Я не обдумал ни строчки из нее. И все-таки, мне в ту ночь снились удивительные сны. Боги, люди, эльфы. Они сражались друг с другом. И я был вместе с ними. Я тоже сражался. Только я не мог понять, к какой стороне я принадлежу. Я помню, у меня были крылья, и я летал высоко-высоко над землей, над деревьями и кустами. Лишь когда мою грудь пронзила стрела какого-то безымянного бога – безымянного, потому что у любого бога, в сущности, нет одного имени, - тогда я понял, что не был человеком, а был птицей с красными перьями и огненными крылами. Я издал жалобный неприятный крик и стал падать вниз, пока не проснулся. Когда я уснул под утро, мне приснился другой сон. Я находился перед троном Тима Пчелиный Улей, но на троне восседал не хозяин холма, а Юлий Цезарь, римский император.
- Твой долг служить мне! – воскликнул он и начал увеличиваться в размерах и подниматься вверх и заполнять собою все пространство. – Мне нужна твоя свобода! Я отниму ее у тебя! – тут у него почему-то оказалась в руке трубка, он закурил и выпустил дым прямо на меня.
Я закрыл лицо руками, принялся кашлять и проснулся, испытывая невероятное облегчение от пробуждения, однако сразу испугался. Фанни стояла у моей постели. Она курила трубку. Вся комната была окутана синеватым дымом. Я вдохнул его и в третий раз провалился в сон. Но там было пусто, темно и уютно.
Поутру я спросил ее, что она делала в моей комнате. Фанни пожала плечами.
- Вы кричали во сне. Я проходила мимо и услышала. Этот ответ вам понравится.
- А какой ответ мне не понравится? – осторожно осведомился я.
- Я смотрела, как вы спите.
История Анхиза напоминала старинную сказку или легенду. Однажды в поединке при помощи хитрой уловки он пленил богиню Нику, а затем принял ее облик. Среди богов никто не смог распознать обмана. Анхиз очень долго сеял раздор между ними. Это было легко. Так продолжалось сто лет и продолжалось бы и по сей день, если бы Ника таинственным образом не сбежала из своего заточения. Возможно, ее кто-то выпустил. Гнев богини был ужасен. Она лишила Анхиза крыльев. Вместе с крыльями Анхиз лишился своего могущества и своих земель. Они перешли к Тиму Пчелиный Улей. Отныне Анхиз был вынужден прислуживать своему дяде. Он возненавидел людей, потому что люди создали богов, они наделили их великой силой и властью. Он возненавидел богов, потому что те были слишком заносчивы, праздны и считали себя древними. Такова его история. Лишь с Фанни Анхиз вел себя иначе. Я заметил это с первой встречи и в дальнейшем, на репетициях. Более того, я осознал, почему она выбрала его на роль Цезаря. Это была полная неожиданность! Я не мог представить, как этот угрюмый, холодный, неприступный, немногословный эльф, которому противна лесть, которому постыдно лицемерие, а любая похвала для него не более чем пустой дешевый дифирамб, этот эльф, злобно обличающий вассалов своего дяди, способен сыграть Цезаря. Но внешний облик и манеры обманчивы. Конечно, его характер несносен. Внутри и снаружи Анхиз источает яд. Тем не менее, он талантлив в преображении. Начиналась репетиция, и передо мной уже стоял Цезарь во всем своем величии. Фанни придумала так, что наш император непременно должен будет курить трубку.
- Мы нарядим его в отцовские одежды, - рассказала она мне о своем замысле. – И сделаем ему крылья с помощью иллюзии. Недавно я прочла об одном заклинании для создания коротких видений.
- Я думал, эльфы творят магию без книг.
- Это правда! Но я люблю использовать заклинания. Вся сила магии заключена в словах. Разве не удивительно?
- И вы намерены повлиять на своего отца при помощи слов?
- Что вы говорите! Нет! – Фанни резко расхохоталась. Я был сконфужен ее реакцией. Все же она не наивная смертная девушка, воспитанная английскими романами, решил я тогда. Она опасна. – Какая глупость! Мой отец никогда не прислушивается ко мне. Нет! Это невозможно, Джон. Вы ничего не знаете о характере Тима Пчелиный Улей. Ха! Повлиять на papa с помощью слов. Он – древняя магия. А слова – магия новая. О, нет! Он не меняется. Он следует моде.
- Зачем же вы ставите пьесу? О чем хотите ему рассказать?
- Что тиран на самом деле слаб. Вы ждете чего-то важного, Джон, я знаю. Вы, люди, удивительные создания. Я прочла много ваших книг. В них столько страстей и морали. Вы ставите вопрос и ищите на него ответ. Вот зачем вы пишете книги. Вот зачем Шекспир писал пьесы. И вы придумали театр с этой единственной целью! Вы смотрите на свою жизнь, на ее течение со стороны. Богов вы тоже сочинили не зря! От них немало проблем. Но мы в каком-то смысле все ваши выдумки. Вы превращаете нас в вымысел, и мы вымираем. Мы становимся книгами. Наверное, это я замышляю сказать. Если это великая мысль, Джон, то вы правы. Я все-таки собираюсь поставить пьесу, чтобы повлиять на отца. Только он не послушает. Вот в чем дело. Но ведь и Шекспир не умел бороться с тиранами. Тиран ли мой отец? Возможно. Как поступают с тиранами? Нет, я не намерена так поступать. Конечно, у меня были разные мысли. Я давно живу на свете, чтобы избегать таких мыслей. И все же я не сделаю этого. И пьеса моя вряд ли к чему-то приведет. Но зато она принесет немного веселья.
Пьеса действительно принесла веселье всем. У Фанни есть сестра-близнец по имени Кристабель Летний Зной. Именно она играла Марка Антония. В определенный момент спектакля Брут и Марк Антоний показались мне одним человеком, и я так залюбовался сестрами, что перепутал свои слова. Невозможно было отличить друга Цезаря от его врага, товарища от предателя, они повторяли друг друга, стоило им появиться вместе. Я сомневаюсь, что Шекспир предусматривал это. Зрелище было невероятное.
Единственный, кто, пожалуй, не оценил постановку – это Тим Пчелиный Улей. Боюсь, он все-таки понял постановку неправильно. Весь вечер после спектакля Тим Пчелиный Улей сравнивал настоящего Цезаря, которого ему посчастливилось знать при жизни, и Цезаря Шекспира.
- Никак не возьму в толк, зачем люди пишут о том, чего не знают с такой уверенностью! – ворчал он, и на челе его собирались морщины, он вдруг становился очень старым и бледным, словно сквозь внешнее бессмертие проступали пережитые им смертные века.
- Это наша магия, - сказал я ему, пожав плечами. – Шекспиру было важно совсем другое.
- Как и мне. Брут совершил ужасную ошибку и поплатился. А что важно тебе, Джон Вудлок? – спросил Тим Пчелиный Улей. – Сделка уже почти свершилась. Согласен ли ты отдать мне свое сердце?
Я нарочно сделал опечаленный вид.
- При всем уважении к вам, сэр, - произнес я крайне осторожно, - я не могу отдать сердце вам.
- Как? – возмутился он. – Как ты смеешь мне дерзить! Это все дурное воспитание! Несносный мальчишка! Подумай хорошенько.
- Но я уже отдал свое сердце, пока играл в пьесе! – я повысил голос, чтобы прервать его злые слова. – Я отдал сердце Фанни. Я полюбил ее. Теперь я предан ей, не вам.
Это произвело определенное впечатление. Тим Пчелиный Улей замолчал и посмотрел на меня долгим пронзительным взглядом.
- Это правда? – заговорил он наконец.
Я кивнул, улыбнувшись.
- Я полюбил ее, и она полюбила меня.
Здесь я закончу свой рассказ, избавив вас от скучного описания свадьбы и хозяйственных забот простого помещика. Здесь будет поставлен памятник моей свободе и написана шутливая эпитафия. В конце концов, мне пришелся по душе такой уклад. Тихая сельская жизнь вдали от шумного города – это ли не счастье?

Публикация от 25 февраля 1826 года

Меня попросили приурочить мою рецензию на повесть мистера Джона Вудлока к пятилетней годовщине великого поэта Джона Китса. Он был настоящий поэт, и мне горько вспоминать о том, сколь рано он покинул мир. Надеюсь, соловей по-прежнему поет ему прекрасные гимны на итальянском кладбище, где он нашел приют. Увы, это не сон и не греза. Джон Китс был истинный возлюбленный Смерти, он сам провозгласил себя его верным певцом. Я призываю вас обратиться к его творчеству. Китс ушел рано, но оставил после себя невероятное наследие. Он оставил свое творчество нам, и мы должны сохранить его в бессмертии.
Что ж, 23 февраля была опубликована повесть Джона Вудлока «Фанни». Какое отношение она имеет к Джону Китсу? Возможно, дело заключается в критике. Мистер Вудлок не побоялся упомянуть меня в своей истории, а потому я подтверждаю, что некогда имел с ним дружеские отношения. Будь передо мной не повесть, а стихотворение, я бы посчитал его эпистолой, адресованной мне. Очевидно, что мистер Вудлок пытается привлечь мое внимание и адресует это произведение мне. Но уверяю вас, дорогие читатели, я не буду предвзято оценивать его дебют.
Мистер Вудлок – человек, не знающий литературу. Он читатель. Манера его повествования выдает в нем неопытного человека. Его переполняют пережитые события, однако он совершенно не представляет, как с ними поступить. Вначале своего текста он использует несколько эпиграфов из моих стихотворений – «Ночью», моей поэмы «Похищенное дитя» и «Послания одному джентльмену». Все три эпиграфа должны вызвать у читателя определенные чувства, настроить на конкретный сюжет. Вместо этого они подсказывают лишь первую часть повести. На мой взгляд, эпиграфы мистера Вудлока неуместны. Вероятно, эпиграф из стихотворения «Ночью» является некой характеристикой известного волшебника Джонатана Стренджа, который появляется на страницах повести. Третий же эпиграф взят из моей сатиры – «Послание одному джентльмену». Я смею предположить, что мистер Вудлок иронизирует непосредственно над собой. Повторюсь, его герой вначале обычный повеса и разочарование для семьи. Согласно задумке автора он должен пройти некоторый путь, в ходе которого с ним произойдут метаморфозы. Несмотря на эти метаморфозы, я полагаю, что герой все же остается собой. Более того, он не вызывает симпатии. По большей части, мистер Вудлок любуется собой и даже упивается своим дурным нравом. Мы знаем о нем абсолютно все, но его фигура ограничивает наши познания других характеров повести. Перед ним открывается огромный таинственный мир, а он не уделяет ему внимания.
Несомненно, писатель сродни исследователю. Он наблюдает за реальностью. За последнее время наш мир изменился. Волшебники впустили магию в наш мир. Писатель девятнадцатого века не вправе стоять в стороне. Магия уже оказывает влияние на литературу. Мистер Вудлок тому пример. Почему же его повесть важна? При всех ее недостатках я считаю, дебют Джона Вудлока обладает потенциалом. Эта повесть открывает нам дверь в будущее английской литературы. Возможно, мистер Вудлок положит начало новому направлению в искусстве, где магия – всего лишь обыденность, а феи, крадущие прекрасных юношей и девушек, – не выдумка. Дивный мир поэтических грез, фантазия, о побеге в которую мечтал Китс, существует. Какие опасности он таит в себе для поэтов, ищущих утешение в опиатах? Мне страшно и не терпится узнать.