Archive of Our Own ^beta

Список Дел.

1. !!!Найти кого-нибудь, кто будет следить за моими коровами в Stardew valley ПРИОРИТЕТ

2. Встретить рассвет в Санта-Монике под Coldplay выполнено!

3. Съесть суши с чьего-нибудь тела передумал, звучит противно

4. Погладить настоящую корову выполнено наполовину, посмотрел со стороны

5. Заснуть под звездами выполнено!

6. Побывать на бейсбольном матче выполнено!

7. Потерять девственность выполнено!

8. Посмотреть на звездопад

9. Пойти на свидание вслепую выполнено!

10. Встретиться с биологическими родителями !29 МАРТА!

11. Написать письмо

12. Постараться дожить до лета

***

Быть счастливым — просто.

Ну, по крайней мере, Чимину так казалось; быть счастливым просто, потому что это состояние по умолчанию, какая-то заводская опция.

В чем заключается сложность — так это игнорировать все, что это счастье пытается пошатнуть. Вот рождаешься ты, твой мозг усиленно качает свой серотонин или что там еще, и ты был бы вполне себе счастлив, если бы не новая среда, какие-то странные люди, вокруг холодно и слишком светло, тут кто угодно разрыдается.

Мама рассказывала, что Чимин вот совсем не кричал, когда родился. Она говорила, что акушеры сначала думали, что он задыхается и все такое, но на самом деле он просто не кричал, как будто для него рождаться было совершенно обыденном делом. Чимин подумал, что научился игнорировать все плохое уже с рождения, но потом вскрылось, что его родители приемные, мамуля о его родах вообще ничего не знает, и все это враки, чтобы поднять его боевой дух. Чимин на это только улыбнулся.

В общем, да. В чем еще заключается сложность — так это игнорировать то, с какой несправедливостью Вселенная распределяет количество того дерьма, которое может помешать твоему счастью.

Дело в серотонине. И в том, чтобы научиться игнорированию. Вроде просто, да?

Какая-то мамочка в больнице ругает своего сына за то, что он проглотил фигурку Лего и ее пришлось доставать с помощью эндоскопии. Эй, разве не стоит порадоваться, что эта маленькая деталька не застряла где-нибудь в глотке и перекрыла дыхательное горло? Или какой-то прохожий злится, потому что собака запачкала его светлые штаны. Серьезно, как вообще можно злиться, когда у тебя есть собака?

— Но вы же сами говорили, что можно обойтись без химии…

— Да, но это было до того, как начало повышаться количество бластов.

— Разве бласты — это так серьезно?

— Не буду скрывать, госпожа, это очень серьезно. Болезнь трансформировалась в острый лейкоз, поэтому самочувствие и ухудшилось. А картина костного мозга сейчас очень серьезная, это необходимо лечить.

Чимин смотрит в окошко. На дворе март, а потому сакура вот-вот начнет цвести — темно-розовые бутоны уже усыпали ветки вперед листьев, готовые вот-вот раскрыться. Классной идеей было высадить сакуры прямо в больничном дворике, как только они расцветут, нужно обязательно сорвать пару и засушить… О, и нужно бы зайти в то кафе, в котором в период цветения продают желе с лепестками сакуры. Тэхён говорит — это пресная гадость, но Чимин не успокоится, пока не попробует.

— Госпожа, вы должны понимать, что дожидаться донора приходится долгие месяцы, если не годы. Это не почка и не сердце, мы не можем взять его у погибшего донора, завещавшего свои органы. Костный мозг сдают доноры, которые состоят в нашей базе, а она, видите ли, совсем маленькая…

— А можно посмотреть в базах других стран? Например, США?

— Нет, госпожа, закон такого не позволяет.

— Закон! Вот сидят они в своих уютных кабинетах, полностью здоровые, и принимают свои законы! Им вообще приходит в голову, что они жизнями распоряжаются?

Как только он придет домой, то включит увлажнитель и добавит туда какой-нибудь пахучей гадости, которую подарил Тэхён на прошлое Рождество. И врубит Stardew valley, чтобы играть в нее весь день напролет. И включит Coldplay в наушниках, на всю громкость прямо, чтобы не слышать того, как мама и папа в гостиной переговариваются по поводу бластов, лейкозов, доноров и всякой такой ерунды. А потом они с мамой приготовят пирог. А вечером он сядет и напишет письмо.

— Хорошо, но разве вы не говорили, что химиотерапия может сделать только хуже?

— Это наш последний вариант, господин, так что…

Химия означает то, что у него скорее всего выпадут все волосы. Правда, он читал, что после нее новые волосы растут еще гуще и могут даже виться. Чимину нравятся кудри. Он сразу же лезет в заметки и добавляет еще один пункт: завить волосы.

— Я не хочу проходить химию, — говорит Чимин.

Мама, папа и его лечащий врач как по команде замолкают и смотрят на него. Это было объяснимо, потому что на консультациях он обычно сидел и молчал, разглядывал больничный дворик в окошке, смотрел подборки мемов или считал крохотные кровоподтеки на руках. Ему не нужно было говорить, потому что все решения принимались за него и он не был против.

— Милый, — улыбается мама. — Это совсем не страшно.

— Да нет, я не боюсь, — отмахивается он. — Просто не вижу в этом смысла.

Увещевания не работают; врач решает запугать его.

— Чимин-ши, смысл в том, чтобы не дать вам умереть. Лейкоз — это страшное заболевание, лечить его гораздо сложнее, а выживаемость без лечения почти нулевая.

Чимин терпеливо дожидается, пока он договорит.

— Я читал про это. Если начнется химия, то переливание крови придется делать чаще, да?

Врач поджимает губы.

— Да.

Вмешивается мама:

— Насколько чаще?

— Раз в неделю точно.

— Вот в этом и дело, — говорит Чимин. — Даже если химия и поможет, то какой смысл тратить на меня столько крови, когда в ней постоянно кто-то нуждается? Ну, допустим, проживу я еще пять лет. А кому от этого станет лучше?

— Милый, — пробует мама слабо.

— Все хорошо, мам. Будь что будет.

Дома Чимин включает Stardew valley — у него коровы не кормлены, а грядки не удобрены. Включает увлажнитель с каплей мятного масла. Отчитывается Тэхёну о своем походе к врачу и отправляет ему фото нового кровоподтека на коленке, который получился слишком уж похожим на очертания Гренландии. И включает в наушниках Coldplay, с какой-то долей вины натягивая их на голову, чтобы заглушить звуки из гостиной — мама плачет, а папа что-то тихо ей объясняет.

Ему не хотелось их расстраивать. Конечно, это вполне характерно для родителей, у которых есть неизлечимо больной ребенок. Они цепляются за него зубами и ногтями и пытаются вытащить его всеми силами — химия? Какая-то сверхновая радикальная операция в израильской клинике? Хитроумная лучевая терапия? Давайте два, плевать, сколько нулей у цены. А только вот мнение этого самого больного ребенка никто не учитывает, может, ему это вообще не сдалось.

Чимин им благодарен. Просто не хочет, чтобы вся их жизнь крутилась вокруг него и показателей его анализа крови.

Экранная заставка открывает его маленький совершенный мирок — его ферму, где у него есть коровы и никаких проблем…

— У них не было черники, поэтому я купила малину и немного клубники, пойдет?

— О! — улыбается Чимин. — Отлично, спасибо, мам. Нужно будет отнести Тэхён-и пару кусков пирога с клубникой…

Мама улыбается. Ее глаза все еще покрасневшие и припухшие, но она совсем не показывает того, что недавно плакала. Чимину, тем не менее, все еще немного стыдно.

Ему нравится готовить с мамой — все в этом процессе делает его счастливым начиная от приготовления и заканчивая дегустацией. Они решают сделать закрытые пироги с начинкой, и пока мама готовит ягоды, Чимин раскатывает тесто и вырезает из него всякую ерунду для украшения.

— Говоря о Тэхёне — ты уже рассказал ему о своем решении?

Чимин думает, что забавно было бы украсить пирог с клубникой изображением малины из теста и наоборот…

— Не-а, мам. Ты же его знаешь.

Отлично знает, поэтому и спросила. Если бы Тэхён узнал, то спрессовал бы Чимина всякими жизнеутверждающими фразочками до невозможности.

— И ты не планируешь ему рассказывать?

— Меньше знает — крепче спит.

— Как-то это неправильно.

— Может быть. — Чимин ворует ягоду клубники прямо с разделочной доски и довольно улыбается. — Но так будет легче и мне, и ему…

Мама кивает. Она смотрит на доску, пока режет ягоды надвое, и Чимин замечает, как в ее глазах снова скапливаются слезы.

— Ну мама, — стонет он и откладывает скалку, чтобы обнять ее. — Мам, ну не надо. Все ведь в порядке.

— Это пока, — говорит она сдавленно, кромсая ягоды на мелкие кусочки. — Врач говорит, мы упустили начальную стадию еще зимой. А что будет, когда тебе станет только хуже? Ты тоже будешь отказываться от лечения?

— Да, мам. — Он вздыхает и кладет подбородок ей на плечо.

Они молчат минуту или две, и когда вся клубника нарезана на мелкие ошметки, мама замирает, не зная, чем занять руки, пока Чимин все еще обнимает ее со спины.

— Почему ты… почему ты думаешь, что достоин крови для переливания меньше, чем остальные?

— Я не думаю, что я ее недостоин, — возражает Чимин. — Дело в том, у кого она принесет больше пользы. Вот кто-нибудь попадет в аварию, ему перельют кровь и все — хэппи энд. А у меня и с химией, и с переливаниями исход один. Рано или поздно все уйдет в трубу.

— Но мы все еще можем найти донора, это поможет нам потянуть время…

— Давай будем честными перед самими собой, мам. Мне не успеют найти донора.

Теперь молчание какое-то угнетенное, траурное даже, и Чимину это не нравится.

— Почему ты так хочешь умереть?

Чимин улыбается.

— Потому что сейчас я счастлив, мам. И хочу, чтобы вы тоже были счастливы.

***

Письмо

Меня зовут Пак Чимин. Мне девятнадцать лет и я живу в Пусане, Гымчон-гу. Вот вроде и все? Так странно, потому что я все время думал о том, что напишу в этом письме, когда наконец за него сяду, а теперь в голове вообще пусто.

Что люди вообще пишут в прощальных письмах? Ну, мы с мамой сейчас готовили пирог с ягодами. Я отнес половину клубничного пирога Тэхёну, и он взамен дал мне каких-то японских конфет. Мы пообнимались, я помог ему пересадить его комнатную бегонию, и вот я дома и пишу это письмо. Такие вот дела.

Нет, на самом деле это не прощальное письмо. Это заключение. Резюме. Вывод. Я не прощаюсь (может, я еще вернусь)

Ладно, шутки в сторону. Если начинать прямо с самого начала, то я родился тринадцатого октября 1995. Моя мама — я имею в виду, биологическая, — была героиновой наркоманкой и бросила меня сразу же после того, как я вылез из ее утробы. В два года меня усыновили мои настоящие родители (о том, что они приемные, я узнал только в пятнадцать), и все было просто прекрасно все следующие девять лет. Когда мне было одиннадцать, я вдруг грохнулся в обморок — да и вообще ребенок я был хиленький и белый как простынь, так что все тут же заподозрили анемию. Ну, анемия — это когда мало гемоглобина, если вы вдруг не знали. Чтобы это проверить, у меня взяли анализ крови, и оказалось, что мало не только гемоглобина и эритроцитов, но и лейкоцитов и тромбоцитов тоже. Потом все завертелось, закрутилось и спустя месяц мне поставили диагноз миелодисплазии. Простыми словами, это когда костный мозг вымещается опухолью и теряет способность нормально вырабатывать клетки крови. Можно подумать: ну и что там, подумаешь, какие-то клетки. Я постоянно слаб и мгновенно устаю, как будто моя шкала энергии зависла у нуля. Я не могу встать без того, чтобы меня не тянуло грохнуться в обморок. Если я заболею даже простой простудой, то скорее всего помру, потому что мой иммунитет тоже почти на нуле. А еще у меня постоянно появляются синяки не пойми откуда и кровь носом идет. Так что вот. Поблагодарите свой костный мозг за то, что он добросовестно выполняет свою работу, ясно? Тем более, когда своих клеток не хватает, приходится брать чужие, а поэтому мне переливают кровь раз в месяц. То еще удовольствие, скажу я вам.

Сегодня мне сказали, что в крови появились бласты, ненормальные клетки, которые указывают на лейкоз, так что без химии я скорее всего умру. Нет, без химии я точно умру. Вопрос только в том, как скоро. Сейчас только март, а мне очень хотелось бы дожить до лета. Но если не получится, все в порядке. Весна тоже прекрасна.

Вот вы читаете наверное и думаете, что я уже настолько безнадежный, что со всем смирился. Было довольно просто смириться с тем, что все рано или поздно кончится, но с тем, что у меня так мало времени — чуть сложнее. Но я счастлив. Черт возьми, я так счастлив, что мог бы умереть прямо сейчас и ни о чем бы не жалел — осталось выполнить еще несколько пунктов из моего списка, и я буду готов.

В конце концов, лучший способ ценить свою жизнь — это быть счастливым, да?

Проследите за моими коровами, а мои вещи раздайте на благотворительность; если вы выберете для надгробия те ужасные фотки с выпускного, я клянусь, я приду с того света. И посадите какое-нибудь деревце в честь меня, круто же будет? И не грустите сильно. Разве что немножечко.

21.03.19, Пак Чимин.

***

День выдался просто прекрасный. С утра Чимин зашел в салон, чтобы ему уложили и завили волосы — он получился очень похожим на барашка, но ему нравятся барашки, так что все отлично. А теперь он сидит перед больницей, прямо под расцветшими бело-розовыми облаками сакурами, и просто наслаждается. Погода просто волшебная: тепло и солнечно, так что он уговорил маму, что вполне может посидеть снаружи, пока она поговорит с доктором. Какой смысл присутствовать, если он и так знает, о чем будет речь? Бласты растут, шансы снижаются, все довольно очевидно. Гораздо более целесообразно потратить это время на лице, подышать свежим воздухом…

Сакура цветет и роняет лепестки прямо на скамейку, на которой он сидит, и на его свежезавитые кудряшки, пока его прикрытые веки ласкает прохладное мартовское солнце; когда он вернется домой, можно позвать к себе Тэхёна и поиграть с ним в дженгу или порисовать что-нибудь по видео Боба Росса…

На скамейку рядом с ним внезапно кто-то опускается, и Чимин чуть не подпрыгивает, мигом распахивая глаза и отодвигаясь на другой конец скамейки.

Это какой-то парень в ярко-красном бомбере; Чимин старается не пялиться, но замечает пятнышко белого — это совсем крохотный котенок, выглядывающий из-за лацканов куртки. Теперь Чимин просто не может оторвать взгляда, потому что котенок рассматривает его в ответ круглыми любопытными глазами.

— Хочешь погладить?

Чимин спохватывается, когда понимает, что помимо котенка на него смотрит еще и его хозяин.

— Оу, нет, спасибо. В смысле, я хочу, но…

— Аллергия? — вскидывает тот брови. — И поэтому в маске? Блин, понимаю. У моего знакомого аллергия на пыльцу, так он на улицу без фильтров для носа не выходит.

Этому парню на вид лет двадцать максимум, его глаза выжидающе прищурены, а в неровно высветленных волосах застряли два розовых лепестка. У него бледная кожа, но не такая нездорово мертвенная, как у Чимина, а просто светлая, с мягким здоровым румянцем на щеках.

— Нет, не совсем аллергия, — улыбается он неловко. — У меня иммунодефицит, так что мне проще простого подцепить всякую заразу, к которой нормальные люди нечувствительны.

Парень гладит котенка пальцем между ушей, и тот довольно жмурит глаза, поставляясь под ласку.

— Ого. Ну, надеюсь, я тебя сейчас ничем не заражаю.

— Да уже без разницы.

— Почему?

— Все равно скоро помирать.

Тот улыбается искренней, показывающей десны улыбкой.

— Тогда и кота можно погладить, не так ли?

Чимин думает, что есть в его словах рациональное зерно. Как это он собрался умирать, а ни разу в своей осознанной жизни не погладил ни одного кота? Не корова, но хоть кто-то.

Поэтому он осторожно вытягивает руку и самыми кончиками пальцев осторожно гладит котенка между ушами. Мех у него такой мягкий, словно плюшевой игрушки касаешься; котенок с мгновение смотрит на него умными желтыми глазами и, о боже, жмурится и начинает мурлыкать.

— Вот это да, — шепчет Чимин. — Прекрасно. Спасибо большое.

Парень расстегивает бомбер и выпускает котенка на свои колени — тот оказывается совсем маленьким, прямо комочек меха какой-то. Кот ложится на спину, поставляя под ласки пушистый животик, и Чимин мгновенно забывает о том, что может словить сепсис от одной царапинки.

— В каком это смысле — все равно скоро помирать? — спрашивает парень задумчиво. — От иммунодефицита?

— Не-а. А может быть и да. Моя мама сейчас в больнице, — он указывает себе за спину, — и ей скорее всего прямо сейчас говорят, что мои шансы прожить даже пару месяцев уже на нуле. Грубо говоря, у меня рак крови, так что… Вот.

Котенок поднимает лапки, и Чимин с замершим сердцем ожидает того, как в его кожу вопьются крохотные коготки. Вместо этого тот только касается его мягкими-мягкими подушечками лапок, и Чимин тает.

— Разве это не лечится?

Чимин пожимает плечами.

— Может и лечится. Но я лучше уйду сейчас, чем буду держаться еще несколько лет на лекарствах и добром слове…

Тот фыркает.

— А что в этом плохого?

— Это как… держать человека в коме, когда шансов на то, чтобы он очнулся, больше нет. Понимаешь? Я не хочу цепляться за жизнь, не хочу выживать, а не жить. Наверное, на лекарствах мне станет еще хуже, чем сейчас, так что… Извини. Я тебя, наверное, гружу.

— Да ладно, — отмахивается парень. — Поверь, меня сложно загрузить. Посадить кота к тебе на коленки?

— А он не сбежит?

— Даже если и сбежит — это будут его личные проблемы.

Чимин хихикает. Парень подхватывает котенка и осторожно перекладывает его на колени Чимина, но он даже не думает сбегать, а только сворачивается в маленький белый клубочек.

— Как его зовут?

— Никак. Я так и зову его — кот. Судя по всему, он не против.

— А тебя?

Тот смотрит ему в глаза с недоумевающим выражением, как будто совершенно не ожидал этого вопроса.

— Эм-м… Допустим, Юнги.

— Допустим? У тебя что, тоже нет имени?

— Ко мне редко обращаются по имени. В основном я для других: «эй, ты» и «верни моего кота».

Чимин смеется, и Юнги улыбается в ответ.

— Я Чимин. Очень приятно.

— Просто Чимин?

— Пак Чимин. А ты просто Юнги?

— Да. Просто Юнги.

Странный он немного, но Чимин и не против — ему нравится все странное. Они молчат где-то несколько минут; Чимин рассеянно гладит прикорнувшего котенка, а Просто Юнги нежится на солнце, подставив лицо пробивающимся сквозь листву лучам и прикрыв глаза. Мама, кажется, задерживается — главное, чтобы ничего серьезного не произошло…

— Есть что-то, что ты хотел бы сделать перед смертью, Чимин?

Чимин задумчиво жует губу. Юнги выглядит так, словно ему можно доверять — было бы неплохо оставить ему своих коров на попечение…

— Ты знаешь про Stardew valley?

— Что-что?

— Ладно, ничего, — вздыхает Чимин. — Вообще, у меня есть список того, что я обязан сделать перед смертью, и я выполнил почти все пункты, осталось совсем по мелочи. Хочешь посмотреть?

— Ого. А я могу?

Список в оригинальном виде (лист формата А3, сплошь покрытый рисунками и полароидными фото) был пришпилен кнопками к стене в его комнате, но какую-то демо-версию он хранил у себя в заметках, чтобы записывать все, что придет на ум. Он передает Юнги свой телефон с открытыми заметками, и тот сощуривается.

— Так что еще за Stardew valley? Откуда у тебя коровы?

— Это игра, — бормочет Чимин. — Что-то типа виртуальной фермы, я хочу, чтобы кто-нибудь заходил туда хотя бы иногда…

— А кому-нибудь из друзей ты передать это не можешь?

— У моего лучшего друга эпилепсия и он вообще не может смотреть в экран, так что нет. И отдать кому попало я ее не могу. Я был бы очень благодарен, если бы ты поспрашивал у своих друзей, нужна ли им ферма, она у меня очень прокачанная.

Юнги смотрит на него, вскинув брови.

— Я… ну, я спрошу, но сомневаюсь, что среди моих знакомых найдется кто-то, достойный твоих коров. — Он снова опускает взгляд на экран телефона. — Съесть суши… иу. Как тебе вообще пришла в голову такая идея?

— Я сразу же ее отверг! — оправдывается Чимин. — Я подумал, что нужно сделать что-то дикое, а это было достаточно дико в моих глазах. Я даже не люблю суши.

— Оке-ей… Погладить корову? Чего ты вообще в коровах нашел?

— Они красивые.

— Да брось. Они грязные и воняют.

— Но они все равно красивые! Ты видел, какие у них реснички?

Юнги качает головой. Чимину не разрешили подходить близко — само собой, кто знает, чем он мог бы заразиться, но ему хватило даже взгляда с расстояния двух метров на корову и ее теленка, чтобы он захотел завести себе настоящую ферму.

Юнги комментирует еще несколько пунктов его списка — спрашивает, где это он спал под звездами, и когда Чимин отвечает, что в пригороде Пусана, то только фыркает — мол, в таком месте даже звезд не видно. На пункте со звездопадом Чимин объясняет, что ближайший видимый в их широте метеоритный дождь обещают только в апреле. Ну, а на пункте с потерей девственности брови Юнги ползут вверх.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать. А что, не видно?

Юнги фыркает.

— Тебе честно сказать? Я подумал, что тебе пятнадцать максимум.

— Ну, не так уж это и плохо. Значит, я хорошо сохранился.

— И как тебе? Стоило того?

Чимин неловко улыбается, чувствуя, как уши у него теплеют.

— Это было с моим лучшим другом. Ужасно неловко, и мы все время ржали как кони, — хихикает он. — Может, с тем, кого я бы любил, это было бы лучше, а так… на троечку. Не почувствовал ничего особенного.

— Вот оно как. — Он пробегается глазами по остальным пунктам, временами снова поднимает брови, но никак их не комментирует. Последний пункт, правда, заставляет его нахмуриться. — Дожить до лета?

Чимин опускает глаза, рассеянно поглаживая кота по холке.

— Ну… Это как рубеж. Зимой, когда мне стало хуже, я подумал, что хочу увидеть цветение сакуры. Как видишь, это у меня получилось. А теперь, если я доживу до первого июня, то сменю этот рубеж на сентябрь. Это не желание, мне просто интересно, как долго я смогу продержаться.

Юнги возвращает ему телефон; он все еще хмурится, а прямо у него на макушке теперь лежит целый опавший цветок сакуры. Ему гораздо больше идет, когда он улыбается.

— Разве тебе не страшно умирать?

Чимин пожимает плечами.

— Мне кажется, всем страшно. Меня пугает мысль о том, что все закончится навсегда, а я даже не осознаю этого — да и вообще больше ничего не осознаю. Но я готов, рано или поздно все равно придется.

Юнги смотрит на него серьезным взглядом.

— Я могу что-нибудь сделать для тебя? Что угодно.

— Ничего, — отвечает Чимин с улыбкой. — Просто будь счастлив.

— Нет, я имею в виду…

— Ой. — Чимин быстренько возвращает кота на колени Юнги и поднимается на ноги — голова от такого резкого подъема кружится так сильно, что ему приходится опереться о спинку скамейки. — Извини, моя мама идет. Очень приятно было познакомиться, Юнги. Спасибо, что поговорил со мной, но мне уже пора.

Он бросает последний взгляд на кота и его хозяина — оба смотрят на него внимательно-внимательно, — и улыбается напоследок, прежде чем уйти навстречу маме. Она бледная, как привидение (но все же не как Чимин), а губы у нее трясутся — он сразу понимает, что новости плохие.

— Мам, — говорит он встревоженно. — Мам, с тобой все хорошо? Может, воды?

Она смотрит на него так, словно не видит его.

— Он говорит… он говорит, что месяц максимум…

Чимин улыбается. По крайней мере, звездопада он дождется.

***

Чимин согласился на то, чтобы по крайней мере последний месяц ему делали переливания раз в неделю. Всего четыре раза — не так уж и много, чтобы его совести было неспокойно, да и чувствовать он себя будет более-менее терпимо. (ну, по крайней мере, ему так казалось)

Ему нравится медсестра в кабинете переливания: когда у нее нет работы, иногда они вместе смотрят дорамы, а еще она подкармливает его конфетами в процессе. Ему нравится, какое чувство легкости появляется сразу после, когда чужие эритроциты хоть кратковременно, но все же выполняют свою работу, а его шкала энергии заполняется почти наполовину.

Теперь он идет почти вприпрыжку, пока они с мамой и папой направляются домой. Родители тихо переговариваются о всяком, пока он старается не прислушиваться; на улице пасмурно, пахнет подступающим дождем и оглушительно громко поют птицы. Будет просто восхитительно, если пойдет дождь. Он уже пригласил Тэхёна к себе, чтобы они приготовили что-нибудь вместе, неплохо будет посидеть на балконе во время дождя с горячим какао и кексами…

Сегодня двадцать девятое марта, и они только-только вышли из дома его биологической матери. Не то чтобы эта встреча ему что-то дала — просто повод вычеркнуть еще один пункт из списка дел; встретиться с матерью, бросившей его, он хотел еще с тех пор, как узнал, что приемный. Просто, наверное, для галочки: представить себе, в каких условиях он бы оказался, как бы сложилась его жизнь, если бы его не бросили. Понять то, как сильно ему повезло.

Эта женщина, как оказалось, бросила наркотики и родила еще троих детей — младшей было всего два года. На Чимина она отреагировала суховато; когда родители рассказали про его болезнь, она выдала только «а-а» и «жаль». Такая себе выдалась встреча; больше всего его задел взгляд мамы, которая то и дело поглядывала на него с опаской, будто бы ожидала, что он отнесется к этой женщине как-то по особому. Чушь какая; хоть она ему и биологическая мать, но не настоящая ведь.

Пробыли они у нее всего час. Перед уходом Чимина посадили пообщаться с единоутробными сестрами, пока родители отошли поговорить с ней в другую комнату. Дело закончилось тем, что она выгнала их с криками «так вот, что вам от меня нужно» — оказалось, что родители попросили ее сдать кровь на совместимость антигенов, понадеявшись, что она сможет стать для него донором. Исход довольно предсказуемый, но Чимин не мог ее винить.

Так или иначе, в его списке остаются всего два невыполненных пункта, один из которых, по сути, невыполнимый. Черт, а если тот Юнги и правда найдет среди своих друзей того, кому можно будет доверить ферму, но не сможет с ним связаться? Надо было обменяться номерами, тем более, с ним было довольно интересно разговаривать… можно было пригласить его к себе, может, ему тоже нравится готовить и играть в настолки… Если бы они с Тэхёном сдружились, тому было бы не так грустно, когда Чимину придется его покинуть.

Тэхён, когда они встречаются ближе к вечеру, в ярости.

— Ты! — кричит он. — Когда ты собирался мне сказать?

Чимин недоуменно распахивает глаза.

— Ты о чем?

Тэхён вспыльчивый. Он, наверное, самый добросердечный человек на свете, но если его хоть немного вывести из себя, то становится страшно за свою если не жизнь, то хотя бы за благосостояние. Поэтому Чимин и не собирался ему ничего рассказывать.

— Даже не думай притворяться, что не понимаешь, Пак Чимин. Ты думаешь, это шутка? Какого черта ты вообще отказываешься от лечения?

— Кто тебе сказал? — вздыхает он. — Моя мама?

— Да какая разница? Нет! Я подслушал, как мои родители это обсуждали. Так это правда?

Чимин осторожно берет Тэхёна за руку.

— Правда. Только не злись, пожалуйста. Так надо.

— Так надо? — Тэхён задыхается, глаза у него красные. — Что, умереть надо? Ты бы хранил это в секрете до конца, да?

— Нет, — шепчет Чимин. — Конечно, нет. Я бы сказал, когда пришло бы подходящее время.

Тэхён опускается на пол там, где и стоял, садится на толстый ковер и прикрывает лицо руками.

— Почему? — говорит он глухо.

Чимин опускается следом.

— Химия меня не спасет. Мой костный мозг и так полумертвый, так что если химия меня и вылечит, я проживу еще полгода, не больше. Ты же понимаешь, какие это будут полгода. Как сложно будет мне, тебе и моим родителям.

— Но если за это время тебе найдут донора, Чимин-а…

— Не найдут, и ты это знаешь.

— И сколько… сколько осталось?

Чимин гладит его по плечу.

— Месяц, может, меньше.

Плечи Тэхёна чуть подрагивают, и он подается вперед, утыкаясь головой в живот Чимина и обнимая его. Чимин обнимает его в ответ, поглаживая его по спине, и дает ему выплакаться. В конце концов, он имеет на это право — ему же жить с этим дальше.

Наконец Тэхён поднимает голову, утирает мокрые глаза и переводит дыхание.

— Ну, раз месяц, то давай не разводить нюни попусту. У нас мало времени, а мы так и не попытались вырастить авокадо дома.

***

Впервые Чимин теряет сознание спустя неделю.

Он вполне привык к тому, что его повседневное состояние кошмарно, привык держаться за что-нибудь, поднимаясь, привык к черноте в глазах, стоило хоть чуть-чуть запыхаться, к шуму в ушах, к головной боли, к болям в сердце. Но он еще никогда не терял сознание просто так, ничего не делая.

Мама прибежала на звук падения (от удара о кухонный кафель по всему телу расплылись просто чудовищные синяки, размером уже не с Гренландию, а с десяток африканских материков) и так перепугалась, что вызвала скорую. Чимин очнулся спустя пять минут, а прибывшие врачи, только узнав, что у него лейкоз, который он отказывается лечить, только развели руками. Типа: а чего вы ожидали?

Чимин этого как раз-таки и ожидал.

Его бил жар. Ночами ломило кости так, что едва-едва получалось уснуть — с врачом они уже обсуждали варианты того, чтобы использовать наркотические обезболивающие, когда станет хуже. Он ослаб до такой степени, что едва мог встать, и за какой-то месяц исхудал так, словно не ел ничего уже вечность. Это было похоже на правду, потому что аппетита не было даже на горячо им любимую мамину стряпню.

Тэхён приходил к нему каждый день, временами оставался с ночевкой днями напролет, когда ему было особенно плохо. Чимин ценил это, хоть временами и хотелось отправить его домой, чтобы он не видел его таким и не трепал себе нервы зазря.

— Завтра, — говорит Тэхён и вручает ему цветок магнолии из букета веточек, которые он поставил в вазу. — Завтра двадцать второе апреля. Помнишь?

— Ого, — улыбается Чимин. — Так мне всего ничего до лета осталось. Как думаешь, протяну?

— Я же не про это. Этой ночью должен быть звездопад.

Ох. За всем этим он совсем забыл про список, одиноко висящий на стене — Чимин забросил его, как только перестал вставать со своей кровати.

— Черт. Че-ерт, Тэ, почему ты раньше не сказал? Нужно было сказать папе, чтобы он отвез нас куда-нибудь за город, думаю, часок поездки вытерплю…

Тэхён вздыхает, водя пальцем по его костлявому запястью, усеянному крохотными кровоизлияниями в кожу.

— На улице пасмурно, Чимин-а. Обещают дождь. Вряд ли мы что-то увидим.

Чимин переводит взгляд на потолок. С одной стороны было разочарованием думать о том, что он не успел выполнить все пункты из списка и уже не успеет. С другой — его это уже не так сильно заботило. Господи, так он ведь не нашел наследника для своей фермы! Надо было все-таки попросить у того Юнги номер.

— Ты расстроен?

— Нет, все в порядке, — улыбается он. — Уверен, если постараться, то можно найти трансляции оттуда, где небо ясное.

Тэхён хмурит густые брови, и Чимин вдруг видит его как-то… как-то совершенно по-другому. Это все еще его лучший друг, который легко выходит из себя, обожает комнатные растения и боится смотреть на электронные табло, но с другой стороны — он живой человек. У него есть будущее, у него есть время, когда Чимин уйдет, он останется.

Тэхён от него по другую сторону.

Чимин опускает глаза на свои тонкие, полупрозрачные запястья — он растаял так быстро! — и вдруг понимает, что его время придет совсем скоро. Такое странное чувство, совершенно непонятное и необоснованное, но такое прочно укрепившееся, что он даже не смеет его оспаривать. Розы красные, фиалки синие, он скоро умрет.

Эта мысль неожиданно приносит ему спокойствие.

— Слушай, я прямо сейчас пойду и принесу из дома проектор, чтобы было как вживую, — говорит Тэхён торопливо. — Хочешь, принесу еще пледов? Построим форт, как когда мы были мелкие, я попрошу твою маму сварить нам какао… Подожди две минуты, я туда и обратно.

Тэхён порывается встать с пола, но Чимин останавливает его за запястье слабыми пальцами.

— А? — Тэхён смотрит на него обеспокоенно. — Что такое?

— Я скоро умру.

— Чт… ну уж нет, даже не думай, — упрямо мотает головой Тэхён. — Тебе плохо? Мне позвать медсестру?

— Нет, мне… мне как раз-таки хорошо. Я просто чувствую это. Понимаешь?

— Нет, Чимин-а, не говори так…

Чимин тянется, утирает большим пальцем мгновенно выступившие у него на глазах слезы. Его палец выглядит просто серым на фоне здоровой золотистой кожи.

— Все хорошо. Просто чтобы ты знал — я готов и я не мучаюсь. Ясно? Назови сына в мою честь. Или дочурку. Или собаку, если хочешь. И приходи ко мне почаще. Ну, если время будет.

— Чимин-а, я…

— Я люблю тебя и спасибо. Позовешь моих родителей?

Ему не страшно. Наверное, он все же ошибся, когда посчитал, что все боятся смерти: сейчас он чувствует только смирение — такого рода, которое появляется перед неизбежным. В конце-концов, никто ведь не знает, что ждет его по ту сторону, вдруг он все-таки успеет посмотреть на звездопад…

Тэхён утирает струящиеся по лицу слезы рукавом, кивая, прижимается теплыми губами ко лбу Чимина и встает.

Прежде чем он успевает отойти, дверь в комнату открывается — мама почему-то тоже плачет, как будто уже успела его услышать.

— Чимин-а! Милый, они нашли донора!

***

И все-таки, жизнь — совершенно удивительная штука.

Чимин был действительно уверен, что вот-вот умрет; смерть прошла совсем близко, опалила горячим дыханием и лизнула в нос, как любопытная собака, чтобы отпрянуть назад.

Он слабо помнит, что было до операции — все слилось в сплошную туманную сумятицу. Чей-то плач (по ощущениям, плакали вообще все), потом — предупреждения врача о том, что это огромный риск и что его собственный организм может оказаться слишком слабым, чтобы принять клетки костного мозга; папа тогда спросил, может ли он умереть от этого, на что получил вполне однозначный ответ: 50 на 50. Прямо как подкинуть монетку.

Было бы очень несправедливо, если бы он и правда умер: дать его близким такую надежду, когда все уже совсем плохо, а потом обрубить ее грубо и разом… Хотя кто Чимин такой, чтобы говорить о справедливости?

А потом все: темнота. Подброшенная монетка встала на ребро, прежде чем, поколебавшись, опрокинуться на сторону жизни.

Проснувшись, он чувствует себя… нормально.

— Выгляжу наверняка как Белла Свон. Ну, знаешь, из последней части, когда она чуть не умерла во время родов… Дашь мне зеркало? Нет, я передумал. Не хочу потерять веру в человечество.

С учетом того, как проходили последние недели, «нормально» — это очень сильное заявление, но именно так оно и было. Может, его все же накачали морфием или типа того, но без разницы — он наслаждался своим нормальным состоянием и медленно старался осознать происходящее.

Чимин может дышать. Его кости не болят так, словно их сверлят изнутри, его не бьет лихорадка, а голова не раскалывается пополам. Вокруг светлым-светло и пахнет чем-то химическим и стерильным, а глаза у сидящего напротив Тэхёна влажные.

— Я тебя ненавижу, — говорит Тэхён неверяще. — Первое, что ты сделал, когда проснулся, это начал травить свои несмешные шутки? Ты кошмарен.

— А я тебя очень люблю.

— Ты мог умереть! Ты до сих пор можешь, если пойдут осложнения!

Чимин не очень об этом волнуется. Он все еще чувствует себя слишком хорошо, чтобы о таком беспокоиться — какая разница, если он в кои-то веки чувствует себя человеком?

— А где родители?

— Врачи пускают только по одному и ненадолго, так что они наверняка вышли пообедать… Позвать их?

— Нет, посиди со мной еще немного.

Тэхён опускает голову на его кровать и смотрит на него снизу вверх, осторожно-осторожно кладя ладонь на его локоть в больничной рубашке. Его глаза выдают его изможденность — надо же, он что, все это время не спал, раз такие темные круги под глазами?

— Как ты себя чувствуешь? Твой доктор сказал, что ты будешь без сознания еще дольше, а когда проснешься, то будешь спать все время, так что я даже не думал, что смогу поговорить с тобой так скоро.

Чимин хмурится.

— А сколько прошло времени?

— Три дня.

Да быть не может. Когда Чимин прошел депрессивную стадию и наконец пришел к принятию, то прошерстил буквально всю информацию, которую только мог найти о своем состоянии — все вплоть до дремучей тридцатой страницы поиска в гугле. В тех многочисленных источниках про пересадку костного мозга, которые он откопал, говорилось про ужасную слабость после трансплантации, про длительное и временами мучительное восстановление и всякое такое…

И чтобы прошло только три дня, а он уже чувствовал себя так хорошо? Чушь. Наверное, он пробыл в искусственной коме месяцок, а Тэхён над ним так шутит.

— Быть не может, я чувствую себя прекрасно. Хоть сейчас встал и пошел.

Тэхён выглядит сомневающимся.

— Чимин-а, тебе тут лежать минимум три месяца.

Это Чимин тоже знает, но мысль об этом заставляет его чувствовать себя как-то странно. Три месяца в этой крохотной палате, когда на улице вовсю бушует апрель и столько дел не переделано, столько котов не поглажено, столько слов не высказано? Но он осознает, медленно и с восхитительным неверием, что эти три месяца он будет жить. А если прямо повезет, то и не только эти три месяца, а еще много-много; он встретит июнь, а затем сентябрь, затем снова декабрь и так много раз…

— То есть, — говорит он медленно, — я не умру? В смысле, умру, конечно, но не сейчас?

Тэхён кивает, закусив губу и улыбаясь, в его глазах все еще стоят слезы.

— Не умрешь. Только посмей.

Чимин прикрывает рот рукой.

К этой мысли определенно нужно будет привыкнуть.

***

Это все… странно. Даже не в том смысле, что непривычно, а откровенно странно, с какими-то элементами мистики или вмешательства свыше, тут кто во что верит.

Давайте будем реалистами. Пересадка костного мозга в его случае помогла бы только с помощью химии (на которую он, скрепя сердце, согласился, потому что у него появились реальные шансы), но терапию еще даже не начали, а он уже делает такие успехи, на которые нельзя было надеяться при самом хорошем раскладе. Чимин словно… словно излечился? Как будто ему пересадили не только костный мозг, но и вообще тело, только полностью здоровое. Он чувствует себя ну просто отменнейше, так и хочется встать, размять затекшие мышцы, но тщательно следящая за ним медсестра в возрасте все грозится, что привяжет его к койке, если он не угомонится.

Это чудо, как говорит врач. Чимин, наверное, должен принять все эти странности, согласиться с ним и быть благодарным за это чудо, но это все же чересчур странно.

После того, как Тэхён уходит и возвращается с его родителями, следует еще один сеанс плача, но теперь от радости: плачут все (даже медсестры, которые пришли возмутиться столпотворению в палате), а потом долго-долго разговаривают обо всем на свете.

Потом посетителей все же разгоняют — родители обещают принести ему его непрочитанные книжки, а Тэхён шепотом обещает вернуться. Он и возвращается, чудом минув медсестер (Чимин подозревает, что те просто пустили его за красивые глазки), и приносит ему телефон, чтобы он наконец зашел в Stardew valley и проведал своих коров. А потом они шепотом разговаривают почти всю ночь, строя планы: вот Чимин выпишется, они дождутся следующего звездопада, потом поедут на Чеджу-до, чтобы посмотреть на бабочек, потом Чимин сдаст вступительные экзамены и поступит куда-нибудь — да хоть куда! у него теперь есть время делать ошибки, — а потом если до тридцати они не найдут себе спутников жизни, то станут жить вместе и разводить кур…

А ближе к утру, когда за окном уже начинает светать и Тэхён все-таки уходит, сквозь накатывающую дрему Чимин замечает сидящего на подоконнике белого кота. Скорее всего, это ему уже приснилось, потому что ну как в его палате мог оказаться кот, когда все окна закрыты, да и вообще палата на восьмом этаже?

Кот — котенок, точнее, — смотрит на него внимательными желтыми глазами, и Чимин, прижавшись щекой к подушке, смотрит на него в ответ.

— Эй, — шепчет Чимин и улыбается. — Передай ему, что я теперь смогу сам следить за своими коровами.

Кот взмахивает пушистым хвостом, спрыгивает с подоконника и исчезает где-то под его койкой, а Чимин наконец проваливается в сон.

Пара дней проходит терпимо. Мама приносит ему домашние пирожные (диетические, но все равно невообразимо вкусные), Тэхён зависает с ним днями напролет, а когда не зависает, то звонит ему и болтает с ним обо всякой ерунде, потом к нему приходят бывшие одноклассники… На душе у него хорошо-хорошо, вот бы еще разрешили встать и пройтись по больнице, было бы вообще превосходно.

— Как вы себя чувствуете?

— Потрясающе! — широко улыбается Чимин. Ему даже не приходится врать или лукавить, он даже и не помнит, когда чувствовал себя так хорошо. Может, если он достаточно убедит доктора, то сможет добиться разрешения хотя бы прогуливаться по больнице…

— Вот это правильный настрой, — кивает доктор одобрительно. — Расскажите мне, что вас беспокоит.

— Ну-у… Мне не разрешают выходить из палаты, от капельниц постоянно хочется писать, а еще отбой слишком рано… Я понимаю, что мне нужен сон, но я чисто физически не могу столько спать, понимаете? Было бы прекрасно, если бы эти вопросы можно было уладить. Ну, кроме капельниц, это я вам просто жалуюсь.

Доктор усмехается и смотрит на него поверх очков.

— Чимин-ши, я имею в виду ваше состояние. Но я рад знать, что ваши почки работают как следует.

Чимин пожимает плечами.

— Я же сказал — все потрясающе. Я чувствую себя как новенький. Посмотрите, я даже больше не пятнистый.

И он вытягивает руку, демонстрируя то, как исчезли многочисленные синячки и точечки кровоизлияний, как если бы его всего обкололи тысячей иголок. Он настолько к ним привык, что видеть свою кожу без них было совершенно удивительно.

— Вообще ничего? Чимин-ши, я очень ценю вашу выдержку и настрой, но сейчас вам лучше полностью мне довериться. Расскажите мне все, даже если у вас кололо в боку две минуты рано с утра.

Чимин рассеянно чешет запястье.

— Честное слово, даже в боку не кололо.

Доктор вздыхает, снимает очки и трет глаза, пока родители Чимина смотрят на него очень встревоженными глазами.

— Что такое? — спрашивает мама. — Это плохо?

— Нет, — отмахивается тот. — Нет, конечно, это не плохо. Это просто… вообще необъяснимо. Я бы сказал, как-то сверхъестественно.

Чимин понимает, что он имеет в виду, но все же любопытствует:

— Что именно?

Доктор разводит руками.

— Дело в том, что найти вам донора было само по себе задачей с шансами на решение меньше одной сотой процента, а особенно в такое короткое время. Мы были готовы согласиться даже на минимальные два совпадающих антигена, но потом… потом вдруг нашелся донор, у которого было полное совпадение. Абсолютно идентичные вашим антигены. Это буквально невозможно — если этот человек не ваш близнец, конечно. Мы были готовы к хорошим прогнозам, потому что риск отторжения при такой удаче почти нулевой, да и на иммунодепрессанты можно было бы не налегать. Но то, что с вами происходит… — Он качает головой и смотрит на Чимина серьезным взглядом. — Просто признайтесь, что у вас есть близнец, и это розыгрыш. Потому что такого быть не может. Вы слишком быстро восстановились, даже по самым оптимистичным прогнозам. Ваши анализы абсолютно чистые, как с учебника. И боже, куда делись бласты, мы же даже химию не начали!

Чимин смотрит на него круглыми глазами, медленно осмысливая то, что он только что услышал. Может быть, это даже и не взаправду происходит, потому что не бывает такого — вдруг это одна затянутая предсмертная галлюцинация…

— То есть, — говорит папа осторожно. — Вы хотите сказать, что наш сын здоров?

Врач переводит на него взгляд и разводит руками.

— Технически это невозможно, но все показатели на это и указывают.

Точно галлюцинация. Или чудо, это с какой стороны посмотреть. Чимин выбирает не зацикливаться на этом, а просто побыть благодарным — может быть, он этой вселенной еще пригодится.

— То есть, мне можно будет выходить из палаты?

Чимина держат в больнице еще неделю, чтобы понаблюдать за его состоянием — проводят на нем всякие-разные тесты, берут многочисленные анализы, но так и не выявляют никаких отклонений. Но вместе с этим, да, ему позволяют гулять по больнице и даже иногда прогуливаться по маленькому больничному дворику, чем он и занимается — ходит-бродит и строит такие грандиозные планы на жизнь, что никакой листок A3 не уместит.

Странности продолжаются. Когда Чимин съедает тайком купленную в автомате шоколадку и только после этого удосуживается прочитать надписи на упаковке («содержит арахис» — у него аллергия просто кошмарная), ничего не происходит. Прямо вообще ничего, даже нос не течет. В качестве эксперимента он покупает пакетик арахиса, устраивается поближе к посту медсестры на всякий случай и закидывает в рот маленький кусочек на пробу. Опять ничего, хотя какие-то полгода назад он бы раздулся как воздушный шарик, даже просто понюхав арахис. Он приканчивает упаковку, — вот это да, кто бы подумал, что эти страшные земляные орешки такие вкусные? — но даже после этого ничего не меняется. Эксперимент проводится с яичным белком (отрицательно) и апельсинами (отрицательно), а в больничном саду Чимин так крепко нюхает цветок, что в носу першит от пыльцы (отрицательно). Как-нибудь через полгода нужно упросить родителей сдать тест на аллергены, но не сейчас, потрясений и так хватает.

Но это даже не все. В том же больничном саду Чимин, неудачно перепрыгнув лужу, поскальзывается и падает, разодрав коленку. На автомате он очень пугается, потому что даже самая маленькая ссадина раньше кровоточила и кровоточила добрый десяток минут, но теперь…

Теперь, конечно, когда он здоров, он мог ожидать, что ранка быстро покроется корочкой и затянется через недельку, но кровь перестает идти буквально сразу же. А потом, когда он решает отмыть окровавленную коленку в туалете холла (чтобы медсестры не ругались, что он носится по больничной территории как какой-то десятилетка), под подсохшими кровавыми потеками нет ничего. Вообще ничего, ни ссадинки — кожа гладкая и непотревоженная, словно это не его кровь, а он в ней просто вымазался. Но быть такого не может: ему было больно, он даже слезу пустил.

В общем, резюмируя: кажется, Чимин превратился в супергероя.

***

— Милый, ты куда?

Чимин хватает из холодильника заранее припасенный треугольный кимпаб и бутылку минералки, кидает их в рюкзак и кричит в ответ:

— Я погоняю немного на велике, вернусь через часок!

Мама заглядывает в коридор, где он как раз зашнуровывает кроссовки (Тэхён раскрасил их для него, нарисовав духов сажи из Унесенных призраками — если не приглядываться, то можно подумать, что они просто белые в черный горошек), и смотрит на него с тщательно скрытой тревогой.

— С Тэхён-и?

— Нет, он на курсах, но я как раз его встречу. Не волнуйся, мам, ничего не случится. Если что, я тебе позвоню.

Она сдержанно улыбается и гладит его по плечу.

Чимин вполне мог понять, почему она волновалась — вероятно, она все никак не могла привыкнуть к тому, что он больше не такой хрупкий, каким был раньше.

Он сверкает улыбкой, убеждает ее, что все будет в порядке и он покатается по хорошо освещенной набережной, и выбегает во двор, седлая свой новенький велосипед. На улице уже гаснет закат; Чимин подставляет лицо прохладному воздуху — тот пахнет маем, свежей травой и грозами, — пока налегает на педали и едет вниз по улице. На набережную он все же не едет (да, соврал маме, но все из благих побуждений!), сворачивая в сторону городского парка. Парк этот поистине огромный, и Чимин направляется в самую его глубь, где не так обжито и дорожки местами уже заросли.

Чимин останавливает велосипед под мостом — там рядом нет фонарей и по ночам темно, хоть глаз выколи, и разворачивает кимпаб, задумчиво вглядываясь в густеющие сумерки. Ему нравилось сюда приходить, потому что тут было тихо, хорошо думалось и можно было послушать сверчков. А еще в полной темноте можно было увидеть, как он сияет.

Он прячет упаковку в рюкзак, вытягивает руки и вглядывается: теперь, когда глаза привыкли к тусклому освещению, мягкое золотистое свечение от его кожи становится заметным. Оно совсем слабое, как у недавно выключенного телевизора в полной темноте; кажется, отведешь глаза и даже не заметишь. Но тем не менее, оно есть.

Чимин вытягивает пальцы, рассматривая их на фоне темного неосвещенного парка.

Это началось где-то две недели назад, когда он только выписался, а может и раньше, просто он этого не замечал — тогда он ночью вышел в туалет, не зажигая света, и чуть не закричал, увидев себя в зеркале коридора. Он весь с ног до головы — даже ногти и волосы! — светился слабым теплым светом, как будто был флюоресцентным. Это его, конечно, сначала очень встревожило: мало ли что это значит. Вдруг он случайно стал настолько радиоактивным, что стал светиться? А вдруг у него реально галлюцинации?

Но с другой стороны — эй, он вылечился от лейкоза за недельку и у него мгновенно заживают все раны, разве это самое странное, что с ним произошло?

Главное, он жив и вроде как здоров, а то, что он светится — не так уж и страшно.

(вообще-то, это ему даже нравилось, подтверждало его теорию, что он стал супергероем)

Камера этого не улавливала, а окружающие не замечали. Однажды во время ночевки, когда свет давно был выключен (а Чимин светился, как почти сгоревшая лампочка), он протянул руку Тэхёну и спросил, не видит ли он ничего странного, и тот просто не понял, что он имеет в виду.

В общем, да. Чимин не знал, что это было такое и во что грозилось вылиться, так что предпочел просто наблюдать. В конце концов, больше ему ничего не оставалось.

Он включает фонарик на велосипеде, чтобы хоть что-то было видно, и выруливает прочь из парка, потому что подготовительные курсы Тэхёна должны были кончиться через десять минут. По пути он заезжает за гонконгскими вафлями, потому что настроение у Тэхёна после курсов такое себе, как раз выбирает между бананом и клубникой, как вдруг…

— Добрый вечер! Можно сделать заказ?

Чимин невольно оборачивается на посетителя, как вдруг замечает.

Он светится.

Не тем робким, едва заметным глазу свечением, а прямо светится, как какой-то светлячок — его кожа излучает мягкое золотое свечение и отбрасывает искорки, как будто он магический артефакт в какой-то игре… Незнакомец улыбается и вообще выглядит довольно дружелюбным, и Чимин решается подойти к нему.

— Извините, — спрашивает он робко. — Можно кое-что спросить?

А что спросить? Почему вы светитесь?

— Да, конечно… — Тот оборачивается, все еще улыбаясь, но при одном взгляде на Чимина его улыбка немедленно исчезает. — А ты что еще за хер?

Челюсть Чимина отвисает.

— Прошу прощения? Никакой я не хер.

Парень упирает руки в бока и смотрит на него так недовольно, словно Чимин ему персонально сделал какую-то гадость. Да еще и хером назвал, обидно…

— Я тебя тут раньше не видел, — хмурится он. — Ты чего такой… ты вообще откуда?

Чимин теряется.

— Да тут, неподалеку живу…

— Извините, вы будете делать заказ? — вмешивается кассирша, выглядя очень недоуменной этой странной перепалкой.

— Нет, — бросает парень, вдруг хватает Чимина за локоть и тащит вон из кафе.

С одной стороны Чимину немного страшно, но с другой, если этот парень светится, то он может дать ему ответы на его многочисленные вопросы… Они выходят из кафе, а потом обходят его, чтобы оказаться в переулке подальше от прохожих; там темнее, чем на главной улице, и этот парень светится еще ярче. Чимин при этом свете мог бы читать ночью.

Светящийся незнакомец ставит его перед собой, упирает руки в бока и смотрит на него недовольными золотыми глазами:

— Еще раз спрашиваю, ты кто?

— Я Чимин, — отвечает Чимин. — А вы кто?

— Я не знаю тебя, Чимин. Ты откуда пришел? Тебе тут места нет, нас тут и так полно.

Вопросов меньше не стало.

— Да я честно говорю, я тут живу. И кого это — нас?

Тот смотрит на него, прищурившись, тщательно осматривает с ног до головы и выносит вердикт.

— Ты странно светишься.

— Так вы это видите! — ахает Чимин. — Иисусе, как же хорошо, а я думал, что галлюцинирую. Вы тоже светитесь! Вы знаете, почему?

В ответ — порция откровенного недоумения, а потом (Чимин не уверен, что он это не выдумал), тот вдруг наклоняется к нему и нюхает. Честное слово, нюхает.

— Так ты не фейри, — хмурится он. — А какого черта ты светишься, если ты не фейри?

Упоминание фейри его немного сбило с толку: супергерои звучали гораздо более впечатляюще, чем какие-то там феечки типа Динь-Динь и Питера Пэна, да он даже не такой маленький…

— Я понятия не имею, — отвечает Чимин честно. — А еще на мне раны затягиваются почти сразу. Это началось после того, как я чуть не умер, так что…

— А вот тут поподробнее, — обрывает его Светящийся незнакомец. — Чуть не умер?

— Ну-у, у меня был рак крови, но мне буквально в последний момент нашли донора, так что я выжил. Я не только выжил, я полностью выздоровел за несколько дней, так что… Вы хотите сказать, я стал фейри после того, как побывал на грани смерти, или что?

— Фейри нельзя стать, дубина. Хочешь сказать, произошло какое-то чудо?

— Да! — Чимин игнорирует нелестное высказывание. — Именно чудо.

— А до того, как это случилось… — Тот задумчиво трет подбородок. — Ты никому не говорил, что хочешь выздороветь?

Чимин хмурится.

— Да нет… В смысле, я много с кем болтал, особенно в больнице. И со своим другом. Но я не говорил, что хочу выздороветь, потому что это было невозможно, но… — Он вдруг вспоминает того парня, Юнги, с которым разговаривал перед больницей. — Погодите. Я говорил одному парню, что хотел бы дожить до лета, это считается?

Светящийся незнакомец настораживается.

— Что за парень?

— Он сказал, что его зовут Юнги, но фамилии не сказал…

Тот смотрит на него с несколько секунд, а потом разражается громким смехом, запрокинув голову назад, пока Чимин смотрит на него с недоумением. С каждой секундой он понимает все меньше и меньше.

— Вот засранец… не ожидал от него такого…

Чимин робко спрашивает:

— Не ожидали чего? Что он сделал?

Тот трясет светящимися кудряшками и утирает выступившие на глазах слезы.

— Ты говорил ему свое полное имя, Чимин?

— Ну… да?

— Тогда все понятно. Этот тип, Юнги, бродячий фейри. Говоря фейри свое полное имя, ты даруешь им власть над собой, так что будь аккуратен впредь, окей? Хотя тебе это уже вряд ли понадобится… Тебе даже необязательно ясно формулировать свое желание перед фейри, чтобы мы решили этим воспользоваться и исполнить его.

— Так вы исполняете желания? И что в этом плохого?

— Ну, это может быть неравноценный обмен — тебе вот повезло, что тебе он жизнь спас. Мы можем воплотить желание о том, чтобы выдалась ясная погода, а потом забрать в обмен на это душу…

Чимин слегка холодеет.

— Д…душу?

— Ага, — подтверждает тот беззаботно. — Я бы забрал тебя в Авалон*, чтобы ты стал моим слугой. Но Юнги — он бродячий, так что ты, наверное, просто будешь его прислужником, пока он мотается по свету и творит всякую муть.

— Но я же… я же не просил…

— Да, жизнь жестока, — соглашается фейри. — Ладно, ты это, передавай привет, когда истечет твое время. А я пошел. До смерти хочу вафель с шоколадом.

И он, взмахнув рукой, удаляется — так, словно ничего и не случилось, словно он не перевернул весь мир Чимина с ног на голову.

— Стойте! — кричит он, зарабатывая парочку взглядов от прохожих. — Так почему я свечусь?

— Понятия не имею, — пожимает тот плечами. — У Юнги спроси!

До вафель Чимин так и не добирается. До Тэхёна тоже — он звонит ему и извиняется, что не сможет встретить, а потом все же едет на набережную и долго-долго думает, сидя на причале.

***

В общем, что мы имеем:

Фейри существуют. Они светятся. Чимин тоже светится, но непонятно, почему. Им нельзя называть свое имя.

Чимин выжил, потому что какой-то бродячий фейри решил исполнить его желание. Это самое желание было, судя по всему, о том, чтобы дожить до лета, и после того, как оно претворится в жизнь, он станет у этого самого фейри слугой.

До лета двенадцать дней.

Черт! А что он родителям скажет? Он хотя бы сможет их навещать? Они же как раз подыскивали ему подходящий колледж, как он объяснит то, что вдруг передумал получать высшее образование…

С другой стороны, если очень хорошо подумать, то он хотя бы не умрет. Может, он повидает мир, да и тем более, у этого Юнги есть кот…

А если получится его переубедить как-то отменить его контракт, он ведь никак его не скреплял и все такое… Чимин совершенно не знает, что делать дальше, но одно представляется ему вполне резонным: ему нужно найти этого Юнги, и как можно скорее.

***

— Смотри, тут пишут, что они поддерживают программу мобильности с итальянским университетом, как тебе? Флоренция звучит неплохо… О, а в этом можно пройти практику в Делавэре! А где этот Делавэр-то находится…

Чимин рассеянно кивает, когда Тэхён придвигает ему очередную распечатку с программой очередного же университета. В любом другом случае он бы с энтузиазмом принялся выбирать место, в котором ему предстояло бы учиться предстоящие четыре года — это, как-никак, были бы его ворота в большой мир, его золотые годы, его сокровищница с воспоминаниями на всю жизнь… Но теперь смысла нет. До лета осталось чуть больше недели, а потом ему придется уйти.

Он изо всех сил старается не поддаваться унынию, потому что он жив, здоров и светится, но это удается еще сложнее, чем когда он был при смерти. Теперь ему словно дали конфетку, убедили его, что она принадлежит ему и он может делать с ней, что хочет, а потом забрали. Грустно даже не за себя, а за близких — у них ведь тоже появилась надежда.

— Эй? — спрашивает Тэхён осторожно. — Чимин-а, что-то случилось? Ты нормально себя чувствуешь?

Чимин возвращается на землю, хлопает глазами и пытается изобразить правдоподобную улыбку.

— А? Да, замечтался немного. Делавэр в США, а мне не особенно туда хочется.

Стыдно, конечно, но Тэхёну он ни о чем так и не рассказал — даже про свечение, хотя само по себе это вполне безобидно. Тэхёну можно доверить такой секрет — и про фейри, и про то, что он поправился так быстро неспроста, и про то, что ему скоро придется уйти, потому что он обменял свою душу в обмен на месяц жизни… Но Тэхён выглядит таким счастливым. Они выбирают ему универ, строят грандиозные планы на всю жизнь — разве он может просто так оборвать ему все эти надежды?

Чимин опять напишет письмо, когда придет пора уходить, только личное, прямо в руки Тэхёну — и это будет уже не резюме или вывод, оно будет прощальным.

 — А почему тогда такой грустный? — щурится Тэхён подозрительно.

— Меня охватывает экзистенциальный кризис, когда я думаю о взрослой жизни, — шутит он. — Слушай, давай как-нибудь попозже разберемся? Хочешь ногти накрасить?

Тэхён соглашается, но по его взгляду понятно, что его подозрения никуда не делись.

В конечном итоге, жизнь Чимин прожил интересную — а кто еще может похвастаться, что излечился от рака и был унесен фейри в возрасте девятнадцати лет? Все, наверное, не так и плохо, может, контракт даже не навсегда…

Вечером он снова собирается прокатиться на велосипеде; мама снова смотрит на него с легкой тревогой в глазах, провожая его — что, наверное, совсем неудивительно, как бы он ни старался не показывать своих грустных мыслей, маме всегда виднее. Она опять ничего не говорит, а просто гладит его по плечу и протягивает толстовку, чтобы не замерз.

Чимин улыбается ей на прощание и запрыгивает на велосипед.

— Извините? — говорит он робко. — Можно задать вам пару вопросов?

Светящийся незнакомец вздыхает и закатывает глаза, отворачиваясь от витрины с вафлями.

— Ты мне дашь поесть нормально или нет?

— Пожалуйста, это очень важно.

— Совет на будущее, Чимин. Никогда не обращайся к фейри с просьбами. Я бы этим воспользовался, но вафли для меня приоритетнее.

Красивый он. Если присмотреться, то черты лица в общем-то человеческие, хоть и очень ладные (ну, и светящиеся), но все равно общее впечатление какое-то сверхъествественно-нереалистичное. Он красивый в таком смысле, что от этого неуютно.

— Тогда предлагаю сделку. Пять минут вашего времени в обмен на вафли. С двойным шоколадом.

Фейри смотрит на него с интересом в глазах.

— С дополнительным шоколадным сиропом?

— Как захотите.

— А ты хорош. По рукам, но пять минут и ни секундой больше.

Пока заказ готовится, они садятся за самый дальний столик — чтобы никто не подслушал, и Чимин тут же, чтобы не тратить ни секунды из заветных пяти минут, выпаливает:

— Где я могу найти Юнги?

Фейри задумчиво трет подбородок.

— Понятия не имею. Юнги из бродячих фейри, а поэтому может быть где угодно — может на соседней улице, а может и где-нибудь в Барбадосе. Ты его вряд ли отыщешь, если он сам этого не захочет.

Черт.

— Ладно, а… Чисто теоретически, я не смог бы с ним договориться?

— О чем, например?

Чимин берет салфетку со стола, чтобы как-то занять руки.

— О том, чтобы отменить контракт, к примеру?

— Еще чего, — фыркает тот. — Мы не работаем безвозмездно. Если бы я мог, я бы прямо сейчас пошел и направо и налево стал исполнять желания. Шучу, не стал бы.

— Но если я очень хорошо попрошу… — бормочет Чимин.

— Ты не совсем понимаешь, как это работает, — качает головой фейри. — В обмен на каждое исполненное желание мы просто обязаны забрать что-то, без этого никак. Душу там, первенца или сердце возлюбленной.

Чимин ахает.

— Первенца? Сердце? И что вы с ними делаете?

Фейри пожимает плечами.

— Первенца забрали бы в Авалон и воспитали как слугу. А сердце лично я бы выкинул. Нам важен не сам объект сделки, а его духовная ценность, понимаешь? Наши силы ведь не берутся из ниоткуда. Но Юнги, скорее всего, возьмет душу. Спасти жизнь — это очень дорого. Требует много энергии.

Чимин рвет салфетку в пальцах на мелкие клочки, пока фейри незаинтересованно рассматривает картонную брошюрку с новинками. Хочется замолчать, выдержать паузу, чтобы обдумать все услышанное и правильно подобрать слова, но времени нет. Времени, если подумать, у него ни на что нет и никогда не было.

— Ну вот заберет он мою душу, и что он будет с ней делать?

Фейри вздыхает.

— Как бы тебе объяснить… Прости за тавтологию, но у души эта самая духовная ценность просто огромная. В десять раз мощнее, чем у всего остального, питайся и питайся.

— То есть… если я отправлюсь с ним, то буду вроде переносного аккумулятора? Пока моя ценность не истощится совсем?

Фейри наконец смотрит на него, и в его золотых глазах совершенно неожиданно читается сожаление.

— Получается, что так.

— А потом я исчезну?

— Да. Но это займет много времени, целые десятилетия, наверное…

— Ваш заказ готов! — кричит кассирша, и в ее взгляде опять беспокойство. Ее можно понять, посетители ведут какие-то странные разговоры, один из них чуть не плачет…

— Давай, спрашивай еще, — подгоняет его фейри. — У тебя еще две минуты.

Чимин утирает уголки глаз останками салфетки и изо всех сил пытается улыбнуться.

— Все, что мне нужно было узнать, я услышал. Спасибо большое.

Фейри треплет его по волосам большой светящейся ладонью.

Май пахнет грозой. Весна вообще выдалась дождливая: южный циклон как пришел, так и очень прочно обосновался, не собираясь никуда уходить; что ни день — то морось, монотонный дождик или полноценный ливень с такой сильной грозой, что земля тряслась.

И вот теперь воздух отчетливо пахнет озоном и электризуется — так, что волосы на загривке почти становятся дыбом. Кажется, грядет гроза, а у него с собой одна толстовка, так что если сейчас он сразу же не вырулит домой, то рискует насквозь промокнуть.

Домой он не едет. Он даже на велосипед не садится, потому что глаза так сильно застилают слезы, что все вокруг размыто и никак не хочет собираться в фокус. Если он поедет, то рискует сбить кого-нибудь или задавить чью-нибудь собачку…

Все не так и плохо, да? По крайней мере, у него было время привести все в порядок, прожить пару месяцев полностью здоровым… Эй, у него есть велосипед, на котором он может ездить, ему не нужно все время расхаживать в маске, разве это само по себе не прекрасно? Тем более, осталось больше недели до июня, за это время он сможет как следует попрощаться…

Лучше бы он умер. Честное слово, лучше бы это все закончилось тогда, без ложных надежд и ожиданий.

Слезы все струятся и струятся по лицу, пока он катит велосипед за руль и утирает лицо рукавом — смысла от этого как от дворников в ливень. Домой в таком виде нельзя: напугает родителей, а как он объяснит им, почему плачет? Поэтому он направляется в парк — в успокаивающей тишине он сможет и выплакаться, и привести себя в порядок, чтобы вернуться домой и не вызывать беспокойство.

В парке пусто — наверняка, из-за подступающей грозы все разошлись, — и тихо-тихо. Слышно только журчание ручейка и шелест листьев на свежем, пахнущем озоном ветру. Чимин опять оставляет велосипед на каменистом бережке и спускается к ручью, чтобы умыться. Вода холодная и отлично приводит в себя, так что он сидит там еще немножко, стараясь успокоить начавшуюся икоту.

Стоило бы маме написать, чтобы не волновалась…

Тихий шорох гальки заставляет его вздрогнуть и немедленно встать, да так и застыть на месте.

Может быть на соседней улице, а может и где-нибудь в Барбадосе.

Вокруг все еще темно, достаточно, чтобы было заметно слабое сияние его кожи, но фигура, стоящая вверх по течению, светится так, что глаза с непривычки слепит.

Может, привиделось, может, он галлюцинирует…

Чимин решительным шагом идет навстречу.

Это Юнги — он широко-широко улыбается, так, что видно десны. Золотые волосы летают вокруг его головы, будто подхваченные невесомостью, а светящаяся кожа то и дело отбрасывает растворяющиеся в воздухе искорки. И чему он вообще так рад? Доволен удачной сделке?

— Зачем ты это сделал? — говорит Чимин тише, чем хотелось бы. Его голос надламывается. — Зачем? Разве я тебя просил?

Улыбка Юнги сползает с его губ. Он не похож на того Юнги, что запомнил Чимин, теперь его черты тоже охвачены этой сверхъестественной, пугающей красотой.

— Но ты…

— Что? — кричит Чимин. Наверное, его на весь парк слышно, но его это не заботит. — Ты думал, я тебе еще и благодарен буду?

Свечение Юнги меркнет, как у светлячка, которого поймали в ладони. Теперь он выглядит совсем как тот парень, которого Чимин встретил в больничном дворике: взъерошенный, со слабым румянцем на бледных щеках и отросшими корнями у осветленных волос.

— Ты знаешь о том, что я сделал?

— Знаю, — качает головой Чимин и опускает глаза в землю, стараясь сдержать снова подступившие слезы. — Я все знаю, мне рассказал какой-то фейри. Зачем… почему именно я, ну почему?

Юнги выглядит совершенно сбитым с толку

— Потому что… погоди. Что именно тебе рассказали?

— Все, что мне нужно было знать! Ты мою душу забрал в обмен на то, о чем я даже не просил! То, что я хотел этого, не значило, что я готов был отдать душу…

Юнги фыркает. Честное слово, фыркает, словно его это рассмешило. Чимин смотрит на него в неверии.

— Я не заключал с тобой контракт.

Стоп. Что?

— Но… но я же… — лепечет Чимин, глядя на него широко распахнутыми глазами. — Значит, меня не ты спас?

— Я, — говорит Юнги, и Чимин совсем ничего не понимает.

— Но как тогда…

— Знаешь, для того, чтобы обратиться в донорский центр, не нужны какие-то особые способности.

Одно простое предложение объясняет столько вещей, что Чимин просто застывает, не в силах обработать все за раз. Вот почему он светится, вот почему он так быстро поправился, вот почему на нем все заживает, будто у Росомахи… Юнги пожертвовал ему свои клетки, а вместе с ними и частичку своей сверхъестественной сущности.

— Но как… ты хочешь сказать, у нас абсолютно идентичные антигены? Стой, у фейри вообще есть антигены? А костный мозг?

Юнги пожимает плечами.

— Ну, с этим пришлось немного похимичить, но технически, это не исполняло твоего желания. Блин, а я рассчитывал хотя бы на «спасибо»…

Чимин не может поверить. То есть, он будет жить? Прям окончательно будет?

— Спасибо… — шепчет он, прикрывая рот рукой. — Я… я могу чем-нибудь отплатить тебе?

Юнги улыбается. Его сияние разгорается ярче.

— Может, чуточкой благодарности?

Чимин бросается к нему и крепко-крепко обнимает. Свет разгорается все ярче, и от золотых искорок у Чимина немного щекочет в носу; он так счастлив, что, кажется, снова начинает плакать.

— Спасибо! Боже мой… Спасибо, спасибо, спасибо. Я… я правда был уверен, что доживу только до лета, но ты… это и правда чудо…

Юнги неуверенно обнимает его в ответ, а искры сыплются с него так, словно он зажженная бенгальская свеча.

***

— Приветик!

Чимин чуть со стула не наворачивается.

— Эй!

Юнги выглядит искренне удивлённым, когда садится на его кровать как ни в чем ни бывало.

— Что?

— Ты не можешь просто так заявляться ко мне в комнату, когда тебе захочется! — возмущается Чимин. Но на самом деле он не возмущается. Он очень рад. — Как ты вообще сюда попал?

— Секрет фирмы. — Юнги заинтересованно крутит в пальцах его декоративную подушку в виде динозавра. — Если хочешь, я могу уйти.

— Нет, — говорит Чимин слишком уж торопливо. — Нет, не хочу. Можешь остаться. Зачем ты пришел?

— Забрать тебя.

Чимин на мгновение обомлевает и немеет; у него были мысли об этом, о том, что Юнги на самом деле сказал ему неправду, убедил его в том, что не собирается забирать его душу, а сделал это все бескорыстно и без какого-либо умысла. Эти мысли он быстро отметал, потому что не хотелось надумывать или как-то портить зачатки своей новой жизни догадками, но вот оно как оказалось. Наверное, ему стоит удивиться или расстроиться, да?

— Сейчас? — спрашивает он спокойно.

— Если ты не занят, то можно и сейчас. Одевайся потеплее, окей? Я взял с собой запасную ветровку, но все же…

Чимин сглатывает.

— А куда мы идём?

— Гладить коров, — подмигивает Юнги. — Я подумал, что хочу понять, чем тебя они так привлекают, так что… Ты же не выполнил это, да?

— Не выполнил, — подтверждает Чимин. — А потом куда?

Юнги поднимается с кровати и обходит его комнату, рассматривая полароидные фотографии, которыми стены были увешаны так плотно, что едва можно было увидеть рисунок на обоях.

— Не знаю, можно погулять, если у тебя будет время. Тебе во сколько нужно быть дома?

Чимин выдыхает. И всё-таки не зря он не хотел в это верить.

— Не знаю, к десяти, может… Погоди-ка. Так ты мое желание исполняешь?

Тот чешет в затылке.

— Ну, технически…

— Значит, я должен тебе что-то взамен, да?

Юнги смотрит на него хитрыми глазами. Он очень органично вписывается в интерьер его комнаты: как будто вышел из одного из полароидов на его стене и вот-вот готов вернуться обратно. Он не сияет, а выглядит совершенно по-человечески и обычно, завёрнутый в свой красный бомбер и рваные джинсы; в волосах у него застрял маленький листочек.

— А ты готов что-то мне предложить?

— Если ты попросишь что-то в пределах моих возможностей… Никаких сердец и первенцев.

Юнги смеётся, и Чимин невольно улыбаешься. Хорошо, что дома никого нет: родители уехали на работу, а то мало ли что они могли подумать.

— А ты неплохо просвещен в нашу культуру, Чимин-а. Очень жалко, я как раз хотел попросить первенца… А как насчёт, — он трёт подбородок, — первого поцелуя?

Юнги, наверное, шутит; непохоже, чтобы он говорил об этом контракте всерьёз. Но все же, какая у первого поцелуя может быть духовная ценность?

— Я не девственник, — напоминает Чимин. — Само собой, я уже целовался.

— Блин, точно. Тогда как насчёт… первого поцелуя с кем-то, кто не твой лучший друг?

Юнги смотрит на него, лукаво прищурившись, и Чимину стоит больших усилий не покраснеть. Ну ладно, он целовался только с Тэхеном, и что с того?

— Тебе повезло, что я очень сильно хочу погладить корову, — качает головой Чимин. — По рукам.

Юнги сияет — в переносном смысле, — и подхватывает свой рюкзак.

— Круто! Хочешь куда-нибудь сходить и пообедать? Я взял дынных булочек и мармеладки на случай, если захочется есть, но если ты не обедал…

Это очаровательно. В их самую первую встречу он был спокойно-флегматичен, во вторую — которую Чимин испортил своими обвинениями, — просто сбит с толку, а теперь выглядит так, словно сегодня его день рождения и Чимин готов преподнести ему подарок. Он не понимает, чем заслужил такое отношение, но решает просто быть за это благодарным.

— Все фейри такие сладкоежки? — улыбается он.

— С чего такие выводы?

— Ну, тот фейри, которого я встретил, кажется, ужасно любил шоколадные вафли…

Юнги морщится.

— Это точно Сокджин. У нас говорят: если хочешь найти его, ищи его там, где продают гонконгские вафли. Он, прости за каламбур, за них душу продаст. Но нет. Я просто подумал, что тебе понравятся дынные булочки.

— Обожаю их, — заверяет его Чимин. Юнги сияет.

Чимин быстро собирается, кидая в рюкзак свитер, наушники и портативный аккумулятор, потом звонит родителям и отпрашивается погулять (их немного беспокоит то, что он уходит не с Тэхёном, но они не препятствуют), а потом они забегают на кухню и Чимин берет приготовленное только вчера ореховое печенье.

Юнги не говорит о том, куда точно они идут, но Чимин бы и не понял: он все равно не разбирается в местности дальше своего района.

— А где Кот? — интересуется Чимин, когда они ждут автобуса, чтобы добраться до вокзала. На улице прохладно и пахнет дождем: несмотря на то, что июнь на дворе, циклон все никак не собирался уходить.

— Не знаю, — пожимает плечами Юнги. — Он обычно ходит, где ему вздумается, а ко мне приходит только по своему желанию. В этом мы с ним очень похожи.

Чимин задумчиво кивает. Похоже, что Кот тоже не такой обычный, как кажется на первый взгляд.

— Кажется, я видел его, — вспоминает он. — Когда только очнулся после пересадки. Он тоже умеет проходить через стены?

— Я не умею проходить через стены, — говорит Юнги рассеянно, изучая карту автобусных маршрутов. — Я попросил его проверить, все ли с тобой в порядке…

— Ой. — Чимин улыбается. — Как круто. Так ты с ним разговариваешь? Наверное, логично. Он магический кот? Или это человек в облике кота, как у Сабрины?

— Нет, но он совсем как ты. В нем частичка моей магии, так что… Ой, вроде наш подъезжает! Пойдем?

Они забираются на задние сиденья, Чимин ближе к окну, как всегда — ему нравилось смотреть в окошко, даже если вид был совсем однообразный — это хорошенько успокаивало и помогало привести мысли в порядок. Он достает наушники и предлагает один Юнги, так что весь путь до вокзала проходит под Coldplay (и чуть-чуть под храп спящего на соседнем сиденье дяди).

Чимин рад, что Юнги пришел. На самом деле, он был уверен, что прошлый раз был последним, когда они виделись. Тогда они стояли, обнимаясь, буквально целую вечность, пока Чимин переживал эмоциональный круговорот — так долго, что он и забыл, что он отдельный человек, а не половинка этих восхитительных объятий. А потом хлынул дождь, и Юнги, широко-широко улыбаясь, сказал, чтобы он ехал домой. Вот, в общем, и все — и до нынешнего дня Чимин упрекал себя, что не взял его номер (у фейри вообще есть телефоны?) или хотя бы не попросил встретиться еще раз, чтобы поговорить. Юнги, к счастью, пришел сам.

Поезд приезжает буквально сразу же после того, как они покупают билеты, так что на платформу приходится бежать; Юнги опять пускает его к окну, и всю дорогу Чимин показывает ему, как играть в Stardew Valley, свою чудесную ферму и чудесных коров. Если честно, он вообще понятия не имеет, куда они едут — с таким же успехом Юнги мог бы отвезти его на Карибские острова, и Чимин бы не задавал вопросов. Он бы за Юнги пошел куда угодно — как-никак, он ему жизнью обязан.

Они выходят на станции, рядом с которой нет, как кажется, ничего. Нет, конечно, там была платформа и какое-то крохотное здание, к станции вела асфальтированная дорога, но дальше начиналось поле. Бескрайнее, как будто океан из зеленой травы — гуляющий по равнине ветер волновал ее точь-в-точь поверхность воды.

Чимин ахает.

— Вау.

— Красиво, да? — говорит Юнги задумчиво. — Меня немного напрягает то, насколько пасмурно сейчас… Мне говорили, что сегодня дождя не будет, но все равно тревожно. У меня есть дождевик, но он только один, правда, если очень потесниться…

Чимин спускается с платформы, сходит с асфальтированной дорожки; трава доходит ему до колена и все еще идет волнами, словно он стоит на мелководье. Ощущение просто невероятное: кажется, что поезд привез их в какой-то совершенно другой мир…

— Как выглядит Авалон? — спрашивает он, обернувшись.

Юнги, копавшийся в своем рюкзаке, застывает и смотрит на него с удивлением.

— А?

— Ну, ваш мир. Он похож на наш?

Юнги закрывает рюкзак и тоже спускается с платформы, становясь рядом с ним. Его волосы треплет ветер; он все еще не светится. Интересно, от чего это зависит?

— Я бы сказал… — говорит он тихо, — похож. В нем стоит вечная весна, всегда светит солнце и не бывает ни дождей, ни пасмурной погоды… Что довольно скучно. Я не знаю, как можно описать тебе Авалон, я не был там уже очень много лет. Мне больше по душе ваш мир.

— Почему?

Юнги усмехается и трет лоб.

— Я бы сказал, за всем этим светом нельзя увидеть тьмы. Фейри — те еще засранцы.

Чимин задумчиво кивает. Хотелось бы ему увидеть этот самый Авалон, но что-то подсказывало, что пути обратно он бы не нашел. Тем более, он верит Юнги на слово.

Они бредут по полю, пока трава не становится все ниже и пока среди нее не показываются протоптанные тропинки.

— Здесь пасутся коровы, — объясняет Юнги. — Я вообще случайно это обнаружил… Конечно, коровы пасутся много где, но тут местность красивая. И коровы тоже красивые: я впервые увидел черно-белых коров, ну, знаешь, как с картинок…

Чимин широко улыбается. Он чувствует себя невероятно, невыносимо живым посреди этого бескрайнего поля, где ветер треплет его волосы, а фейри по имени Юнги идет бок о бок и рассказывает про коров. Разве не волшебно?

Коровы больше, чем казались с расстояния, и правда белые в крупное черное пятно, как из мультиков. Чимин роняет рюкзак на траву и осторожно-осторожно подходит ближе: коровы мотают длинными хвостами и настороженно отходят на пару шагов, но не убегают и вроде не пытаются наколоть его на свои маленькие рожки. Чуть поодаль пасется теленок — и впрямь как с картинки! — но к нему подходить Чимин опасается. Вместо этого он осторожно-осторожно гладит гладкий бочок ближайшей к нему коровы и едва сдерживается, чтобы не захихикать от восторга. К черту универ! Он собирается построить ферму и купить себе корову, чтобы развести потом целое стадо…

Он оборачивается к Юнги, но тот стоит на уважительном расстоянии и просто ему улыбается.

— Ты чего? — спрашивает Чимин. — Можешь подойти, честное слово, от них не так уж и плохо пахнет.

— Да нет, — фыркает Юнги. — Меня не очень любит домашний скот.

Стоящая рядом корова поворачивается к нему и смотрит на него круглыми карими глазами, ресницы у нее длинные-длинные. Чимин осторожно гладит ее по носу и не может сдержать широкой улыбки.

— Почему? Они не любят фейри?

— Я бы сказал, они относятся к нам с подозрением. И не без оснований.

— Я уверен, они бы изменили свое мнение, если бы узнали тебя поближе…

— Извините, коровы, — говорит Юнги серьезно, — но как-нибудь в другой раз.

Чимин смеется. Коровы оборачиваются на резкий звук, и он вытаскивает телефон, чтобы их сфотографировать.

Как бы то ни было, скоро приходит пастух, потому что время гнать коров обратно, и отгоняет их прочь от стада; коровы, зачарованные Юнги (Чимину удалось уговорить его погладить одну, и ей он совершенно точно понравился), тянутся за ними, пастух ругается, так что они со смехом убегают прочь.

И потом садятся прямо в траву, достают дынные булочки, мармеладки и ореховое печенье и перекусывают, запивая горячим малиновым чаем из старбаксовского лимитированного термоса. Начинает темнеть, и вся пасмурность постепенно развеивается, открывая разукрашенное закатом небо; и Чимин, согревшийся и разомлевший, задирает голову и рассматривает отдельные облачка, сизо-серые на фоне заката.

— Так красиво, — вздыхает он. — Спасибо тебе.

В том числе и за то, что он жив и может лицезреть это своими глазами — это ведь дорогого стоит.

Юнги широко улыбается, точь-в-точь довольный кот, и пожимает плечами. В тускнеющих сумерках он снова начинает светиться, и на этот раз Чимин все же спрашивает:

— От чего это зависит? Твое свечение. Просто я когда бы не проверял, я всегда свечусь одинаково слабо, непохоже, чтобы на это что-то влияло…

Юнги поворачивается к нему. Его черты лица снова заостряются, становятся потусторонне гладкими, словно у идеально выточенной скульптуры, пока его черные глаза медленно наливаются золотом.

— Обычно я сам подавляю свечение, — говорит он, вытягивая длинные пальцы. — Но оно возвращается, когда мне лень его контролировать или когда я слишком для этого эмоционален. А твоя магия совсем слаба, так что вряд ли у тебя получится ее контролировать.

Чимин задумчиво смотрит на свои руки. Так у него все же есть магия? То есть, если очень постараться, он может что-нибудь сотворить?

— А сейчас? Тебе лень или ты эмоционален?

— Мне лень, — фыркает Юнги. — Ну, и тут темновато. Как стемнеет, вообще будет кромешная темень, так что будь благодарен за огромный переносной фонарь.

Чимин хихикает, и Юнги улыбается в ответ. Его волосы вздымаются, словно плавая в невидимых потоках воздуха, и он снова отбрасывает искорки; Чимин все еще не определился, красиво это или пугающе. Наверное, больше все-таки красиво.

— Так что? — напоминает он. — Что там с поцелуем?

— Я же пошутил…

Чимин стонет и закрывает лицо руками.

— В каком смысле пошутил? Я думал об этом всю дорогу!

— Просить поцелуй в обмен на что-то как-то крипово, ты не думаешь? — смеется Юнги, отбрасывая целый сноп золотых искорок.

— А душу или, блин, человеческое сердце — совершенно нормально, да?

— Но мы и не заключали контракт, это же совсем другое дело…

— А ты хочешь?

Юнги смотрит на него

— А?..

— Ну, ты хотел бы… поцеловать меня? — улыбается Чимин, наверняка зардевшись. — Потому что если хотел бы, то это не крипово. Я был бы не против.

— Ах вот как. Интересно. Слушай, уже темно, тебя родители искать не будут?

Чимин вздыхает, изо всех сил стараясь не показывать, как ему неловко, ну, и обидно тоже. Само собой, ничего такого в отказе нет — они ведь не настолько близко знакомы, да и тем более, Чимин просто мальчишка…

Он снова задирает голову и смотрит на небо, и мигом забывает о своей обиде. Темное небо теперь расписано звездами: ярко-ярко — он и не думал, что такое на самом деле бывает, а не только на картинках. Так вот что Юнги имел в виду, когда сказал, что спать под звездами в пригороде Пусана не считается: там звезды было лучше видно, чем в городе, но с этим не шло ни в какое сравнение.

Небо запятнано пурпурным и сиреневым, словно пролили краску и смахнули неосторожным движением, и звезд так много, что дыхание захватывает — и они такие яркие, словно руку протяни и схватишь с неба…

— Ты давно смотрел на звезды? — спрашивает он задумчиво. — Вот просто поднимал голову и смотрел на небо? Мы так прочно приклеены к земле, что просто забываем, какое небо огромное и какие мы незнчительные букашки по сравнению с ним…

Юнги тоже задирает голову, глядя на звезды. Он светится так, что вполне мог бы сгодиться за еще одну, только приклеенную к земле.

— Смотри, — говорит он и тычет куда-то в небо. — Созвездие козы.

— Где? — Чимин хмурится, пытаясь понять, куда указывает его светящийся палец. — На сколько часов?

— На двенадцать. Ладно, ничего там нет, я выдумал.

Чимин хихикает и заносит в мысленный список дел на жизнь изучить карту звездного неба, чтобы на всякий случай, если кто-нибудь спросит (или не спросит), показать созвездие козы, если такое существует.

— Я знаю, что вот это — Большая медведица. Тэхён как-то учил меня находить созвездие Малой, но я плохой ученик и все забыл.

— Плевать. Давай просто полюбуемся.

Юнги тянет его за руку, и они ложатся в траву; она прохладная и забавно щекочет уши, а еще Чимин старается не думать о том, сколько букашек они потревожили и сколько прямо сейчас ползает по его свитеру.

Небо огромное, как перевернутая суповая чашка, которой накрыли паучка — такое бесконечное, что Чимин просто теряется. Столько звезд он, кажется, за всю свою жизнь не видел: они усыпают небо гроздьями и собираются в созвездия, такие далекие, но такие невыносимо близкие…

Чимин вытягивает руку; тусклое свечение его кожи на фоне этого неба ничтожное, практически незаметное. Юнги поднимает руку следом, словно тянется к своим дальним собратьям сияющими пальцами.

Они долго молчат, думая о своем, и когда по небу прокатывается искорка, Юнги говорит:

— Падающая звезда! Загадывай желание!

И Чимин только улыбается и смотрит на его полное света лицо. Чего ему еще желать?

— Почему ты сделал это? — говорит он тихо наконец. — Бескорыстно. У тебя был такой шанс получить целую душу, а ты от нее отказался. Ради чего?

Юнги пожимает плечом. Он тоже поворачивает голову и смотрит на него — их лица неожиданно близко, и Чимин может расмотреть то, как плещется жидкое золото в его глазах.

— Я фейри, — говорит он. — Я должен исполнять желания, потому что это в моей природе. Это приносит мне удовлетворение, но никто не говорил, что я обязан исполнять их только заключая контракты. Не для любого желания нужно чудо. Много лет назад я хотел помочь какой-то умирающей старушке: она боялась, что как умрет, то ее старый слепой кот окажется на улице и не сможет себя прокормить… Я забрал кота себе, вот и все чудо, с тех пор он со мной и живет. Или — черт! вот кто-нибудь желает, чтобы выглянуло солнце, а разве сложно на денек разогнать облака? Это же вообще не требует сил, а некоторые за такое забирают годы жизни.

Чимин все смотрит и смотрит, утопая в свете и золоте.

— Но спасти жизнь сложнее, чем забрать себе кота или разогнать облака.

— Сложнее. Но… — Юнги отводит взгляд, вспыхнув искорками. — Я не какое-то там божество, чтобы распоряжаться жизнями и судьбами, но я подумал, что это так несправедливо… Понимаешь? Отбирать жизнь у того, кто ее по-настоящему ценит. Мне много лет, Чимин, и я много лет не поднимал голову и не смотрел на звезды. Я и живым перестал себя считать. Но с тобой… Господи, я коров гладил. Кто бы мне сказал, что мне понравится гладить коров, я бы в жизни не поверил.

Чимин улыбается и снова переводит взгляд на звезды. В груди так тесно, что хочется протянуть руки и высвободить все то, что в ней копится.

— Я счастлив, — шепчет он. — Спасибо тебе, я так счастлив. Я проживу жизнь как полагается, каждую минуту буду ценить, обещаю…

Юнги берет за руку и ничего не говорит. Руки у него теплые.

В конце концов, когда Чимин вспоминает про время (уже одиннадцать! невообразимо), они поднимаются, стряхивают с себя травинки и букашек и бредут по бескрайнему полю, освещаемому звездным небом и Юнги. Они все еще держатся за руки, и Чимин послушно идет за Юнги — он же буквально бродячий фейри, наверняка он хорошо ориентируется на местности. Скоро в поле зрения появляется станция, пустая и одиноко освещенная парочкой фонарей, и тогда Юнги вдруг протягивает ему билет.

Чимин смотрит на него с недоумением: время прибытия поезда пропечатано как 11:26, через три минуты.

— Но…

— Езжай один, — говорит Юнги мягко. — Ты же помнишь дорогу? Автобусы, вроде, уже не ходят, но один, нужного маршрута, удивительным образом должен будет тронуться, как только ты придешь на остановку… Если заблудишься, я отправлю Кота.

— А ты?..

— Мне пора. Дела не ждут. Ты… главное, помни, что ты мне пообещал, понятно? Будь счастлив, Чимин.

В груди все еще тесно-тесно, а на глаза почему-то наворачиваются слезы.

— Погоди! Мы еще встретимся?

Юнги смотрит на него с удивлением, искорки от него уплывают прямо в ночное небо.

— А ты хочешь?

— Конечно, я хочу!

Юнги придвигается и легонько целует его в лоб. Чимин прикрывает глаза, все еще горящие от подступающих слез, и тогда Юнги осторожно целует его в губы: совсем невесомо, будто бабочка коснулась крыльями. Будь Чимин настоящим фейри, он бы искрил, как сумасшедший.

— Я приду как-нибудь, — говорит Юнги тихо. — И прослежу, чтобы ты выполнял обещание.

Когда Чимин открывает глаза, когда становится слышно стук колес подъезжающего поезда, когда слезы все же прорываются через край и стекают по щекам, Юнги перед ним уже нет. Поле теперь освещается только звездами и парочкой тусклых по сравнению с ними фонарей.

Обещание он выполнит. В конце-концов, быть счастливым просто.