Work Text:
У Хуа Чэна нет сердца.
Под его ребрами клубится тьма и копошатся бабочки. Острые края впиваются во внутренности, но боли нет, он слишком мёртв для боли. Он даже не знает, что у него внутри, кроме хлипкой души, прибитой гвоздями и прахом к телу.
Иногда Хуа Чэну кажется, что он светится изнутри, что бабочки пробиваются через кожу, ещё немного и вырвутся сияющим потоком на волю, а он обессиленный падёт. Но это странное чувство отступает, когда он открывает глаз, выходя из глубокой медитации. Он не умел спать по-настоящему при жизни, всегда был настороже, готовый драться и убегать, а при смерти лишился необходимости.
Собственный город, лучшие вещи, дорогие одежды, достойные императоров, оружейная, полная драгоценных и редких мечей, почти темный бог среди низких созданий, но Хуа Чэну мало, Хуа Чэн по-человечески хмурится и перебирает облики, стремясь догнать неуловимое каждым своим шагом. Ему нравится совершать невозможное.
Бабочки скребутся в горле, когда он говорит с тем, кого не должен был повстречать. И бьются внутри, словно жаждут вспорхнуть, показать себя, подставить кровавые и черные от нутра Хуа Чэна крылья под ласковые пальцы, чтобы те их очистили.
Хуа Чэн стоит перед зеркалом в чернильно-черных одеждах и улыбающейся маске и хмурится, глядя себе в глаза через узкие прорези-полумесяцы. Опущенные уголки губ ощущаются чужими. В груди тихо.
Ни бабочек. Ни сердца.
Хуа Чэн думает о том, что вскоре снова сможет встретиться с тем, кого поклялся защищать. Увидит искреннюю улыбку Его Высочества. Вызовет ее сам.
Губы искривляются, странно, непривычно, Хуа Чэн снимает маску и с недоумением смотрит на мягкую улыбку на своем лице.
Мертвое сердце в груди робко — фантомно — сбивается с ритма.