Work Text:
Море лизнуло ноги, царапнуло подхваченным песком и с рокотом отступило, разгоняясь для нового удара. Грязная пена стекла по щиколоткам в песок. Цзюнь У качнулся, но устоял. Мокрые штаны облепляли ноги холодной второй кожей, волосы спутались и били по лицу, он замёрз и устал, но не мог уйти, пока море нападало.
Других детей отругали бы, позвали бы назад, он знал, он видел, но за Цзюнь У молча наблюдали и только. Он обернулся, чтобы удостовериться, что человек в шляпе не ушел, что все так же стоит на краю серого утеса, а его белые рукава и полы одежд трепещут на ветру. Даже штормовые тучи за ним не могли перетянуть внимание на себя, наоборот, становились лишь фоном. У Цзюнь У было острое зрение, но с такого расстояния ему казалось, что тот вовсе не странствующий монах, а мертвец в похоронных одеяниях. Море вздыбилось и сбило его с ног, пока Цзюнь У застыл в странной робости под чужим взглядом.
Эмоции от проигрыша обожгли и тут же угасли, отозвались резью в горле. Ему нельзя было злиться. Ему нельзя было рыдать. Дыхания не хватало. Волны насмешливо шумели вслед, когда Цзюнь У возвращался в рыбацкий домик, ставший им ненадолго пристанищем.
Наставник тихо бормотал нечто среднее между ругательствами и сутрами, быстро помешивая подгорающие овощи, и не заметил его прихода, поэтому Цзюнь У проскользнул мимо, чтобы переодеться. Песок забился в складки ханьфу и в волосы и ужасно раздражал, кожа казалась неприятно сухой после морской воды, не стоило появляться за столом в таком виде. В дальней комнате было прохладно и темно, запах сырости и моря пропитал каждую доску, не принося ни на миг ощущения спокойствия. Плохое место.
Цзюнь У нравились рыбацкие деревни, через которые они проходили, но те встречались последнее время все реже. Он скучал по человеческой речи, пусть и на незнакомом языке. Здесь были только он, молчаливый человек в шляпе и наставник, который то суетился по мелочам, то погружался в длительную медитацию. Новое ханьфу было длинно в рукавах и скрывало запястья по самые кончики пальцев, Цзюнь У сложил руки на груди, изображая наставника и сделал лицо холодным и строгим, как у судьи. Это было совсем просто, даже привычно, но ему хотелось смеяться. Вспомнились бродячие актеры в последней деревне. Размалеванные до неузнаваемости, крикливые и надменные, как нахохлившиеся курицы.
Цзюнь У перетряхнул волосы, собрал в тугой пучок и вернулся в большую комнату. Человек в шляпе быстро и ловко нарезал рыбу, тихо переговариваясь с наставником, вода в огромном котле булькала и с шипением переливалась за край, пахло странно. Желудок опасливо поджался. Человек в шляпе умело обращался с ножом, но любая другая его помощь с готовкой заканчивалась катастрофой.
— Скоро будет готово! — заверил его наставник и прищурился, увидев ханьфу.
— Я не голоден.
— Ты весь в водорослях и песке, что произошло?
— Не важно.
Он нахмурился, отложил нож и подошёл, не переставая разглядывать. Цзюнь У упорно не опускал глаз. Может, сегодня он и потерпел поражение, но в следующий раз обязательно возьмёт реванш.
— Мальчик мой... — осторожно начал наставник, но Цзюнь У его перебил.
— Цзюнь У.
— Цзюнь У.
Повисла долгая неприятная пауза. Как и всякий раз, когда Цзюнь У напоминал, какое имя он сам себе избрал. Наставник не одобрял его дерзости — а как иначе назовешь присвоение себе имени падшего бога? — но никогда не высказывал этого вслух. Своего настоящего имени он не знал. Они втроём все такими были. Человек в шляпе никогда не упоминал, что у него есть имя. Наставник, кажется, знал свое, но так и не произнес, поэтому стал просто "наставником".
Цзюнь У подозревал, что тот не хотел ему лгать, поэтому простил молчание. Его прощение, конечно, ничего не стоило, кому нужно прощение неразумного ребенка, поэтому вслух он этого не сказал. Прощать оказалось не так-то просто, иногда он вспоминал заминку, возникшую после вопроса, раздражался, уж больно любопытная это была тайна, но со временем привык. Прощал за молчание вместо лжи. Снова и снова.
Наставник собрал волосы в небрежный пучок и повел его обратно в дальнюю комнату, взяв с собой бочку для купания. Цзюнь У подхватил ее с другого края, помогая.
— О чем вы хотели мне рассказать, наставник?
Он зажёг свечи и улыбнулся уголками губ. Лёгкая тревога, которую Цзюнь У даже не замечал все это время, чуть развеялась. Он сбросил верхнюю часть ханьфу, оставаясь в штанах, чтобы рукава не мешали таскать ведра. Вдвоем они быстро наполнили бочку и уселись рядом, дожидаясь, пока вода чуть остынет. Наставник обернулся к нему и продолжил начатый разговор:
— Скажи мне, зачем нужны штормы?
— Чтобы боги получали свои молитвы о благополучии в шторм?
Наставник удивлённо приоткрыл глаза и засмеялся.
— А если бы богов не существовало? — лукаво щурясь, спросил он. В тусклом свете свечей Цзюнь У показалось, что его взрослый и умудренный жизнью наставник выглядит совсем юнцом, а его глаза стали ещё хитрее.
— Как это?
— Если бы богов не было, штормы не прекратились бы. Тогда в чем был бы их смысл?
— Почему вы думаете, что не прекратились бы?
— Цзюнь У, — тяжело выдохнул наставник. Цзюнь У показалось, что этим вздохом он мог бы поднять в комнате маленькую бурю, таким тяжёлым он был. Улыбка исчезла, не оставив о себе даже памяти. Жаль. Лицо наставника снова стало грустным, почти скорбным. Почтение к чужим переживаниям едва побороло упрямый интерес. Ему и самому стало как-то тяжело и тоскливо. Возможно, потом Цзюнь У узнает ответ. В конце концов, он только недавно начал свое обучение.
— Они были бы испытанием для людей?
— Каким испытанием?
— На стойкость. На храбрость. На мужество.
— Зачем мёртвому человеку мужество?
— Почему мёртвому?
— Он ставит свою жизнь на кон, чтобы доказать свое мужество. Самый мужественный человек тот, кто не сбежал. Выходит, нет никого мужественнее мертвеца? Мертвец никогда не сбежит.
— Он мог умереть, пытаясь, — пробурчал Цзюнь У, передергивая голыми плечами от холода.
— Живой трус может подарить миру больше, чем такой герой.
— А может не подарить.
— А может не подарить. Но никто не вправе оценивать его жизнь, пока он дышит и ходит по этой земле.
— Наставник, для человека, который читает звёзды, вы говорите странные вещи. К чему все это?
— Ты... Что ж, я поспешил. Слишком рано. Вода остыла, залезай.
Цзюнь У разделся, осторожно залез в бочку и сразу занырнул с головой. Волосы качались черными водорослями у самой поверхности, загораживая пляшущий свет, пузырьки вились один за другим ввысь, пока горячая вода обнимала продрогшее тело. Наставник был красноречив и начитан как учёный, но почему-то на языке Уюн его слова становились неуклюжими. Вот и сейчас, Цзюнь У не понимал, что тот хотел до него донести. Зачем нужны штормы?
Перед глазами встал белый силуэт на фоне темного от туч неба.
Он хотел понасмехаться над его неудачей? Или же просто следил? Как за маленьким ребенком... Лёгкие болели, но Цзюнь У силой заставлял себя держаться. Он почти понял. Что-то важное. Что-то очень ценное. Ответ на вопрос наставника, который тот хотел услышать.
Мужество, мертвецы, мир без богов, шторм без божественного поводка, беглец и герой... Одинокая белая фигура, следящая со скалы, как ребенок бросает вызов морю.
Цзюнь У всплыл и вдохнул с такой болью и радостью, словно дышал впервые. Наставник, обеспокоенно наблюдавший за бочкой, отпрянул, но все равно оказался облит водой. Но его недовольство разгладилось, когда он поднял глаза на Цзюнь У.
— Штормы лишены смысла. В них нет никакой идеи. Её в них вкладывают люди. Штормы не выносят вердикта. Я был глуп, наставник.
— Не говори мне того, что я хочу услышать, молодой человек. Иначе я разочаруюсь.
Цзюнь У улыбнулся про себя и взялся за мыльный корень. Его всегда ловили на такой лжи. Да, он не считал, что ошибался, что был глупцом. Лишь понял свое желание покорить море. Обычный человек мог утешать себя тем, что штормы просто происходят, он не в силах ничего с ними сделать, лишь баюкать пустые гробы погибших родных и думать о том, что за этим не стояло никакого умысла. Такова судьба.
Вода почти остыла, была вся в мыле, поэтому Цзюнь У не смог бы нырнуть и вернуться в то странное состояние, чтобы подумать ещё немного.
— Если бы я был богом, штормы бы покорились мне.
— Разве это дало бы им смысл?
Капли дробно стучали по воде в бочке и вторили тем, что осыпали ливнем крышу. Лениво взрыкнул гром за тонкими стенами.
— Нет.
Цзюнь У прикрыл глаза, когда из ковша полилась вода, смывая с тела остатки пены. Руками наставник никогда его не касался без необходимости, и это лишь усиливало несоответствие облика и содержания Цзюнь У. Он не чувствовал себя ребенком. Но выглядел как ребенок. И реагировал как ребенок. Ему нравилось играть с другими детьми, нравились сладости и новые места.
Но он не рос. За несколько лет он не вырос ни на один цунь. И двое его спутников не менялись. Наставник оставался с виду мужчиной лет тридцати, человек в шляпе совершенно не менялся и выглядел как юноша. Первое время Цзюнь У этого не замечал. Один был всегда рядом, а другой появлялся и исчезал совершенно внезапно.
Человек в шляпе присоединялся к ним не так уж часто и составлял компанию от нескольких дней до месяцев. Он... не разговаривал с Цзюнь У. Сначала Цзюнь У его опасался. Тот находил их везде, где только можно, будь то столица или глухая деревня. Потом привык. А со временем ощутил странное взаимопонимание. У них было что-то общее, только нащупать конкретнее не получалось.
Однажды Цзюнь У видел, как в огромном городе, набитом демонами и различными монстрами, куда они с наставником забрели едва ли не случайно, человек в шляпе, смеясь, лёгко поцеловал в губы высокого мужчину, и направился к ним. На прощание, потом понял Цзюнь У. Наверно, он всегда так прощался. Целовал свое счастье и уходил бродить по свету с ними. А его счастье с трудом расцепляло руки с узорными наручами, кивало и отпускало.
Если бы человек в шляпе знал язык Уюн и согласился бы ответить на один вопрос Цзюнь У, он бы спросил только одно. Зачем. А ещё, если бы там осталось немного, так, на самом донышке, он бы спросил, почему у них такие похожие шляпы.
Наставник учил его многим вещам, в том числе и языку людей вокруг, но у Цзюнь У от него лишь болела голова. На самом деле ему было неинтересно, о чем те говорят. Ему нравилось смотреть и угадывать. Так было искреннее. Злее, грустнее, но искреннее.
Когда они вернулись в большую комнату, все окна и дверь были распахнуты, а кастрюли пусты. Человек в шляпе совершенно не умел готовить съедобную пищу, и наставник опять забыл об этом. Вся выловленная с таким трудом рыба превратилась в ужасающие черные угли и была выброшена на улицу. Цзюнь У фыркнул в длинный-длинный рукав и улыбнулся человеку в шляпе, который выглядел крайне раздосадованным таким поворотом.
— Будь я богом, я бы благословил твои руки, чтобы они больше не сжигали пищу.
— Мои руки не нуждаются в благословлении, Ваше Высочество, только в практике, — хрипло, немного странно выговаривая звуки, ответил он. На языке Уюн. И тут же будто спохватился.
Цзюнь У прикусил щеку. Он понимал его вопросы? И молчал. Он лгал все это время ему? И это "Ваше Высочество"...
— Тише, — руки наставника легли на плечи, неуверенно потерли их и сложились в объятие. Цзюнь У с трудом вздохнул, преодолевая боль в горле. Его развернули и прижали к груди. Зачем?..
— Плачьте.
Он не хотел плакать. Он должен был быть сильнее слез. Сущая глупость, из-за такого их проливать.
— Послушайте этого старика. Плачьте.
Он не помнил, как. Он... И все же он заплакал. Неосознанно, молча. Руки обняли сильнее, стало неуютно жарко, но Цзюнь У не хотелось вывернуться и сбежать, только вцепиться посильнее и сидеть вот так, на полу, обнимая. На голову мягко легла рука, погладила влажные волосы и исчезла, словно бог милосердия спустился из жалости на миг в это место и снова убежал по делам в свой небесный дворец. Человек в шляпе тут же отошёл и принялся за испорченную посуду. Цзюнь У смотрел на него краем глаза, плакал в чужих объятиях и чувствовал себя так, словно умер и возродился. В нем что-то тихо скрипнуло и сломалось.
Все стало проще.
Не они вели его куда-то. Не они его учили. Он сам их вел. Он сам просил уроки.
Которые он забудет. Вырастет и забудет. Наставник успокаивающе гладил его по спине и лишь повторял, что он не один.
— Я знаю, — отстранившись, пробормотал Цзюнь У, чем совершенно сбил с толку наставника.
Первое, что он запомнил, когда очнулся, это его встревоженное лицо, яркий свет пламени, танцующего прямо на ладони, каменные стены и потолок и человека в шляпе с настороженным серьезным взглядом. Рядом с Цзюнь У лежал черный старый меч и потрёпанная шляпа. Голова раскалывалась от боли, особенно от взгляда на свет. Он без раздумий прикрыл её шляпой. Должно быть, он был заточен здесь, но что-то произошло.
И они его выпустили, рассудив, что лишенный памяти он не заслуживает наказания за совершенное преступление. На этот раз Цзюнь У не был один с самого начала. Но не похоже, что он заслужил подобное милосердие.
— Верните меня. Я увидел достаточно.
Человек в шляпе наклонил голову, приоткрыл губы, словно собираясь что-то сказать, но промолчал. Цзюнь У закрыл глаза, чтобы услышать шум моря через грохот дождя. Оно ярилось. Он бы тоже ярился от такой потери соперника.
Сяньлэ медленно поклонился и протянул руку. Цзюнь У слушал море, но больше не чувствовал в нем никакого потаённого знания, повторял слова в голове, но не ощущал былого умиротворения, словно он постиг все тайны мироздания.
Безымянный ребенок, укравший сам у себя фальшивое имя, умер.