Work Text:
Хуа Чэн молится.
Как положено, стоя, сложив ладони, не простираясь, как раб, а почитая всем сердцем. Тому, кто стал богом, а не богу. Тому, чья корона из цветов увяла, а меч был утерян. Хуа Чэну хочется пасть на колени перед ним и умереть, но тогда он не сможет молиться. Не сможет сплести новую корону из цветов и подать меч. Не сможет воплотить молитву, которую никто не услышит.
Поэтому он открывает глаза, жадно смотрит туда, где положено находиться изображению бога, но где ничего нет. Ему и не нужно, оно внутри, высечено в каждой крупице его праха.
Его молитва проста. Безграничного счастья, удачи, богатства, процветания, любви. Ему. На любви мысли Хуа Чэна путаются, но он жёстко кусает язык, пока рот не наполняется кровью. Его бог достоин любви. Самой лучшей. Самой искренней. Самой нежной и страстной, самой прекрасной. Самой заслуженной. Никто в мире не заслуживает любви больше, чем он.
Тоска подавляется новой плетью боли. Хуа Чэн выходит из храма, чтобы не испачкать своей грязной кровью ничего внутри. Эмин на поясе тяжелеет и кажется мертвее могильной плиты. Демоны расступаются перед ним и молчат, как провинившиеся дети, целая улица погружена в безмолвие, и Хуа Чэн идёт быстрее. Сами разберутся.
Дом Блаженства сегодня кажется ему прекраснее обычного. И Хуа Чэн может только злиться, кровь изо рта стучит по полу тяжёлыми каплями. Не для того он столько лет боролся, чтобы подыхать от тоски в собственной резиденции и корить себя за уродство. Его Высочество судил людей не по внешности. У него... Есть шанс.
Хуа Чэн не знает ничего о любви. Он умеет только поклоняться богу. Ненормально, дико, безумно. Он одержим. Он не достоин. Любовь описывают не так. Но он единственный, последний, нет больше достойных и недостойных, есть только молитвы о счастье для мусорного бога, потому он продолжает искать и учиться, набираться опыта, все пригодится, чем большим он владеет, тем больше сможет отдать.
Когда его руки осторожно касается другая рука, Хуа Чэн чувствует... это. Оно странное. Оно горькое. Оно сжимает мертвое сердце так, что хочется скулить и кататься по земле. Они идут в тишине, рука в руке, и Хуа Чэн словно переживает ещё одну смерть и возрождение.
Если Его Высочество захочет, он перережет глотку миру и принесёт на яшмовом блюде его голову. В голове пусто до боли, это понимание, кажется, пришло из самих костей, давно все знавших, но молчавших из милосердия. Убить мир будет сложно, но если Его Высочество о таком попросит, то только тогда, когда мир лишится права на его милосердие. Хуа Чэн умрет столько раз, сколько будет нужно, чтобы исполнить каждое истинное желание своего бога.
Хуа Чэн не умеет любить. Любовь слишком тихое слово.