Work Text:
Больница будто сошла со страниц романа ужасов: тёмно-зелёные побеги плюща любовно обвивают выцветшее здание, словно душат в объятиях это неказистое строение в четыре этажа. Крыша в правом крыле обвалилась внутрь, обломки черепицы затерялись в густой и высокой, давно незнающей металла ножниц, траве, растущей по всему участку. В ней запутываются ноги и пробираться сквозь эти непролазные заросли казалось невозможным. Трава словно по велению Ядовитого Плюща опутывает лодыжки и тянет вниз, к земле. Разбитые стёкла окон, как отсутствующие зубы в улыбке бедняка, прогнившие рамы и ставни. На каменной кладке не запечатлели граффити местные подростки.
Казалось, что здание перед ними являлось некогда величественным животным, и вот, они находят его древние кости. Время здесь было законсервировано, как в капсуле, куда кладут письма и памятные вещицы, чтобы раскопать через декады. Однажды Барт сделал одну такую, давно, в будущем. Вырвал из клетчатого блокнота пару листов, взял карандаш, который периодически грыз, и написал. Что над его небом свинцовые тучи, что руки устали таскать тяжести, что он так хочет всем помочь, и клянётся открыть эту капсулу, только тогда, когда он-из-будущего сможет всё исправить. Она так и осталась запертой, потерянной во временных линиях.
По лицу Вёрджила бежит тень. Нахмурившись, он перепроверяет координаты, щелкает по паду. Осматривает окрестности.
— Хэй, Найтвинг точно сказал, что это здесь? Плимвуд, Пенсильвания? Сколько-то-там градусов северной широты, столько-то-там градусов западной долготы? Выглядит так, будто до нас тут лет двадцать никто не ходил, а то и больше. Я обежал вокруг здания — ничего, никаких признаков обитания. В дом пойдём? Но я видел фильм, который начинался так, только потом из того дома никто не вышел, если ты понимаешь о чём я. Призраки там, приведения, полтергейсты. Ну так что, пошли?
Деловито выпалив это, Барт замер, вглядываясь в загнивающий памятник архитектуры какого-то там века. Неужели Найтвинг уверен, что здесь племя Рич держит возможных металюдей для испытания? Здесь же… совсем-совсем пусто. Безлюдно. Как Найтвинг вообще отыскал это место? Плимвуд — город-призрак, каких полно в этой стране. Может, стоит спросить об этом Найтвинга? Рука Барта уже почти дёрнулась в направлении коммуникатора, но он опускает её. У него и так много забот. Проверить здание дело нескольких минут или даже секунд для Барта, он и сам справится. Беспокоить Найтвинга не хотелось.
— Нет, координаты верны, — утверждает Вёрджил. — Пойдём вместе, не советую бегать на скорости: кто знает, вдруг там ловушки. Или просто хлипкие полы.
— Или приведения.
Особым фанатом заброшенных и страшных больших зданий Барт никогда не был. И дело не в страхе. В его времени слишком много таких покинутых сооружений, тысячи городов с домами, школами, больницами, стадионами, аэропортами. В них есть достаточно для жизни, но в большинстве из них нет тех, кто эту жизнь будет жить. В них нет людей.
Холл тёмный, но они не зажигают света. Барт опускает гогглы, включает ночное видение. Перевёрнутая стойка регистрации пациентов, пара брошенных стульев, в углу куча тряпья, чей-то скелет. Барт глядит на это безучастно и даже слегка брезгливо. Коридоры сменяются один за другим, у них стены покрыты облупившейся краской цвета белков глаз. У палат продавленные жестяные кровати, у душевых отвалившиеся плитки и отбитые раковины. Они находят под одной из постелей отвратительного рыжего кота с грязной шерстью, который, забившись глубоко в темноту, шипел на них долго и громко. Ничего, похожего на место насильственного удержания людей.
Они спускаются в подвал. Раздаётся писк. Барт испуганно вскидывается, готовый моментально бежать, мотает головой. Исходящие звуковые волны идут от Вёрджила. Это один из его многочисленных аппаратов для измерения чего-то там. Барт переходит на режим своего человеческого функционирования. Вёрджил отключает прибор.
Ещё раньше, чем Вёрджил произнесёт это, Барт знает, что они на нужном месте.
— Здесь.
Барт лишь кивает. Мгновенно ускоряется, ощупывает малейшие выбоины и бреши в стенах, бьёт по ним, прислоняется ухом, простукивает. Ничего. Хмурится. И смотрит вниз.
Точно под ними находится блестящий люк, который они и сразу не заметили, хоть и стоят на нём. Вёрджил наклоняется, поворачивает самую обычную круговую ручку, даже не на ключ заперто или кодовый замок. Люк подаётся, уступая место зияющей дыре.
Барт спрыгивает первым.
Металлическое покрытие пола глухо соприкасается с подошвами ботинок. Прямо перед ним сплошная серая стена, тоже из какого-то сплава, позади — длинный узкий коридор, куда-то ведущий. По всей длине стен параллельно тянутся полоски люминесцентных или каких-то ещё ламп, освещающие тупик мягким аквамариновым свечением. Барт пробегает вперёд, до поворота, и осторожно выглядывает за угол.
Его ждал такой же коридор, только от него, как от главного корня, шли боковые — двери в другие отделы этого странного подземного убежища. Слышен шум аппаратов, приглушенные разговоры на незнакомом языке, и даже чьи-то крики. Барт определяет их как человеческие, оттого его сразу берёт тошнота.
Когда-то он сам был в подобном заведении, на корабле Рич. Этого ужаса он бы не пожелал никому и никогда. Даже ненавидимому Лексу Лютеру. Беспрерывно пропускают сквозь тело электрические заряды, чтобы выявить максимальный порог, а с каждым разом порог всё выше и выше, только боль от этого никак не меньше. Барт даже не знал, что они у него хотели активировать — метаген, который итак даёт ему скорость и регенерацию без подобного вмешательства, или что-то ещё. Когда, изнурённый невыносимой болью, отключаешься, то тогда они останавливаются. Потом приходишь в себя и снова всё сначала.
Воспоминания жгут. Нужно спасти этих людей. Хотя бы этих. Барт не знает, сколько на свете таких бункеров, и чутье подсказывало, что не далеко не десятки.
Он возвращается к люку и знаками даёт Вёрджилу понять, что чисто.
Они осторожно идут, опасаясь за статус незамеченных. Их всё ещё могут обнаружить.
— Что скажешь?
— Я насчитал двадцать комнат. Если за всеми ними скрываются, как те, что бы ли на корабле, в смысле, с капсулами для людей, то в общей сложности это займёт у меня минут пять. Побуду быстроногим Гермесом. Как и всегда, в принципе.
— Хорошо, — Вёрджил вытягивает ладонь перед собой, разминая пальцы, опирается ей об стену. От кончиков искрятся заметные заряды электричества. В такие моменты Вёрджил походил на фальшфейер в ночи. — Я отключил систему безопасности.
Барт моргает.
— Когда это?
— Сейчас.
— Оу, — Барт неловко разводит руками. — Да ты скорый. Даже с моей стороны. А это комплимент, учитывая, что я могу превысить скорость света. Типа, ты просто дотронулся до той штуки и — бамц, всё отключилось?
— Вроде того, — Вёрджил хмурится от вопросов, наверное, находя их неуместными и лишними, но затем слегка самодовольно улыбается. — Плюс заблокировал их связи с другими бункерами, кораблями и руководством. Никак не смогут связаться с ними и поднять тревогу. Мы как в консервной банке теперь.
— Восхитительно, — то ли от ужаса, то ли от изумления выдыхает Барт.
Затем он собирается, протирает ладошкой бледно-жёлтое стекло очков, на месте разминает шею, коротко думает, что нужно сделать, составляя алгоритм: открыть дверь, вырубить охранников, освободить пленников, попросить способных к этому пленников помочь ему. Цикл повторить нужное количество раз, пока все капсулы в бункере не будут пусты. Всё просто.
Барт бежит.
За отъезжающей в сторону дверью, как он и ожидал, небольшое помещение с одним слоем капсул у стены и пультом управления точно посередине. За оранжевым непробиваемым стеклом капсул люди, точно завернутые в кокон гусеницы, готовящиеся претвориться во что-то прекрасное. Они не более старше самого Барта, и это больно. Бабочки — это сорванные ветром цветы. А эти цветы так безжалостно обрезали, изуродовали, положили в гробы ещё живых. Не слышно, как звучат их крики: звуконепроницаемый панцирь мешает. Если бы было слышно, то они с Вёрджилом услышали бы их ещё не подходя к старой больнице.
Он отталкивает этих учёных, заигравшихся во Франкенштейнов, и разом отключает все капсулы в комнате. Подростки ожидаемо падают на пол, кто на колени, кто плашмя, кто-то остается на ногах и облокачивается на стенки.
— Эй, вам лучше пока убираться отсюда. Там ещё полно таких ребят как вы. Кто может двигаться, помогите своим бессознательным товарищам, — голос Барта звучит предельно чётко, потому что он опять снизил скорость для понятливости.
На него смотрят непонимающе. Барт знает, каково им. Как после долгого сна вдруг выныриваешь на поверхность реальности, и вокруг всё незнакомое и чужое. Он адаптировался быстрее благодаря метаболизму.
— Окей, — тихо говорит мальчик или девочка в очках с синими стёклами, стоящий к Барту ближе всех. — А… Ты кто?
— Я бы оставил свою визитку, но в типографии не оказалось достойной меня бумаги! — кричит Барт. — Мне нужно бежать!
И он бежит.
В коридоре уже начинается переполох, дверь распахивается одна за другой. Из них выходят Рич с бластерами и явно не самыми добрыми намерениями. Не размениваясь на обмен любезностями и махание кулаками, Барт забирает всё оружие и отбрасывает к дальней стене, где ровными рядами расположены контейнеры ЛексКорп. Бластеры переламываются в нескольких местах, и светящиеся линии на их боках потухают, когда они металлической массой падают.
— Извините, ребята, никаких войнушек на сегодня. Джон Леннон сказал «любовь — это всё, что тебе нужно». Любовь, а не насилие. Давайте станем пацифистами.
На скромное мнение Барта, с ним не согласны.
Выбежавший из противоположной комнаты инопланетянин смотрит на Барта не добро, целится из бластера. Световой луч не приносит никакого вреда, если от него увернуться, конечно.
— Ну я же попросил, — деланно вздыхает Барт, перехватывая бластер и сжимая его в кулаке, ощущает, как сдавливается оружие под его натиском.
Отпихивает толпу на пару метров в стену, вбегая в комнату и опять нажимает на самую неприметную кнопку на панели, чтобы пластины капсул разъехались, вызволяя пленников. С ними на разговоры Барт не тратит время, а сразу бежит к третьей группе людей, а от них к четвёртой и так далее.
Тем временем Вёрджил тоже производит спасение, по-своему, с использованием его приобретённого таланта к управлению электричеством. Барт искоса видит, как инопланетянин пытается связаться с кем-то по небольшой рации, и, видимо, терпит провал. Вёрджил освободил пять групп, Барт — остальные.
Барт оглядывает скопище подростков. Хмурых, непонимающих, что творится, некоторые едва стоят на ногах. У всех измученные лица, у многих ссадины и синяки. Взглядом цепляется за того ребёнка в очках с синими стёклами. Он смотрит чрезвычайно серьёзно и это немного успокаивает.
Из-за угла показывается Вёрджер.
— Я запер их в одной из комнат.
— Молодец! Выводи их через люк! — приказывает Барт, обводя рукой всё множество детей, не помещающихся в узком коридоре. — Я перепроверю другие комнаты.
Вёрджер кивает ему, но Барт, устремлённый к главному компьютеру этой подземной лаборатории, не видит. Он быстро кликает по клавишам, почти наобум, подключает к машине маленького робота — разработку Найтвинга, чтобы она собрала информацию. Вскрывает один из контейнеров не без усилий. Там колбы с ядовито-зелёной жидкостью. Похоже на Веном, но определить точно он не в силах. Барт берёт одну такую с собой, показать затем Найтвингу.
Робот, словно насосавшаяся пиявка, отпадает от компьютера, уведомляя этим, что загрузка окончена.
Людей в коридоре стало значительно меньше. Барт заглядывает в другие комнаты, там никого нет, они достали всех.
Тёплое удовлетворение заполняет Барта изнутри подобно расплавленному солнцу. Они справились. У них получилось. Эти подростки вполне могут им помочь, если у них есть способности, даже если и нет, всё равно могут. Но самое главное, что они освобождены, что они в безопасности. Быть может, они даже свергнут Рич и всё… и всё будет, как положено. Как раньше.
От этой мысли становится лучше. Будто все тревоги отключили, опустив рубильник с «вкл» на «выкл», годы вечной беготни остались в прошлом, а перед ним открывается дверь в новый лучший мир.
Не видя, не слыша, не осознавая в полной мере, Барт понимает: что-то не так. Склизкая приевшаяся паника опять распускает в нём свои щупальца. Всё снова по-старому. Божественное сияние померкло. Он бежит к выходу, слепому коридору, выбегает за угол и застывает.
Небольшая группка людей, человек двадцать, все незнакомцы, ещё не выбрались, они столпились, мешая обзору, но ему не нужно видеть, чтобы принять это. Ему не нужно видеть, чтобы осознать его присутствие рядом с собой. Это происходит на каком-то интуитивном уровне, уже въевшаяся кислотой способность. Как определение на местности или хороший слух.
Самый быстрый человек из ныне живущих так позорно стоит столбом в неверии, вмороженный в пространство не с помощью пушки Капитана Холода или Мистера Фриза, а банальным испугом.
Ему хочется стоять так — нелепо и не по-спидстерски — весь день, да хоть вечность. Только нельзя. Нужно вывести освобождённых, нужно доложить Найтвингу, нужно…
Барт облизывает пересохшие губы и кривит их в лживой улыбке.
— Привет, Синий.
Он выглядит так, как и в прошлый раз, когда они встречались около полугода назад. Увидеть его сейчас — как удар под дых. Барту больно смотреть на него — на свою ошибку, на свою ужасающую отвратительную ошибку, превратившую милого мальчика, который был дорог, которого он любил, в это жестокое создание. Но он смотрит.
Экипировка Синего не потускнела и оставалась такой же насыщенно лазурной, но он вытянулся в высоту и в плечах. Потому что закованный внутри Хайме продолжает расти. Продолжает жить.
В уголках глаз застывает слеза, и Барт смаргивает её.
— Какими судьбами здесь? Слышал, ты в Европе был, кажется, во Франции, cher ami. Зачем же вернулся в Новый свет? Здесь совершенно ничего интересного, и, скажу честно, не рад я твоей компании, — на губах тлеет косая улыбка, а голос отдаёт могильной пылью.
— Никто не покинет это место, — припечатывает Синий, и Барт содрогается.
— Окей. Но пока ты будешь тут ловить всех нас, сажать в свои мерзкие клетки, и, — он прерывается на секунду, моргая и прикидывая дальнейшие действия, — уничтожать, то вирус успеет проникнуть в остальные компьютеры. Удачи тебе, Хайме Рейерс.
Толпа детишек перед Синим расступается, когда он делает сильный и громкий даже в такой суматохе шаг. Подростки, жмущиеся к стенам, осторожно двигаются к выходу, но внимание любимо-ненавидимого друга сосредоточено на одном лишь Барте. Барт тоже шагает, но назад.
— Что ты несёшь?
— Вирус. Ну, знаешь, вредоносная программа, цель которой Найтвинг поставил изничтожение ваших файлов систем безопасности. Передаётся через внутренние связи. И хранится, — ловкие пальцы в перчатках достают того робота жука, который что-то, а на приписываемые ему свойства не способен, — здесь.
Синий шагает ближе, протягивая руку, из которой тут же появляется пушка.
— Отдай мне это.
— Неа.
И тогда Синий стреляет.
Для Барта это совсем не неожиданность, он успевает отойти, и луч продырявливает в обшивке бункера дымящуюся дыру. Такая могла бы быть у него в груди. Она и так уже у него стараниями Хайме Рейерса.
— Как невежливо! — вскрикивает Барт, отбегая вглубь коридора, уводя Синего подальше от выхода и подростков. Швыряет в него контейнер, от которого тот с лёгкостью уворачивается.
Как в фантастических ретро-фильмах Синий идёт уверенно, целясь своей рукой-бластером в Барта. Здесь слишком узкие коридоры, слишком мало места для манёвров.
— Ты сказал правду? — с неуверенностью в металлическом голосе спрашивает он.
— Что ты невежливый засранец? Конеч-чно! — Барт шипит, когда бок обжигает таки угодивший пласт света.
Ох чёрт. Больно. Он мельком смотрит вниз, замечая дыру в костюме.
— Что на том маленьком предмете вирус?
Из коридора бывшие пленники уже ушли. Но нужно выиграть время.
— Да, — глядя прямо в то место, где должны быть глаза, лжёт Барт. Он по-глупому бьёт его по шее, чтобы быстротой движений ослабить этот подвижный в том месте костюм, и то ли задушить, то ли порвать пальцами сонную артерию, то ли разломать позвонки, то ли просто коснуться обнажённой кожи, проверив, жив ли он вообще. Человек ли это
— Врёшь, — чудится что-то в этом детское и прямое. И в ту же секунду перехватывает руку за запястье, тянет Барта на себя, соскальзывает хваткой ниже, к ладони и фалангам, и сжимает.
Барт захлёбывается собственной болью, с ужасом понимая, что кости в его кисти<i> ломаются под чужими пальцами</i>. Тело сгибает пополам, головой Барт утыкается куда-то в шею Синего. От боли практически ничего не ощущается, только пульсирующая, всеоблемлющая боль. Слёзы уже свободно текут по щекам. Изо рта не раздаётся ни крика, только частое дыхание.
Барт всё ещё не может поверить. Он ошарашен.
Его жестко хватают за подбородок и поднимают над полом. Барт прижимает переломанную руку здоровой к ране. В оранжевых ненастоящих глазах Хайме Рейерса нет ничего, и Барт закрывает свои, ощущая, как осколки костей впиваются в мышцы, как рывками из живота вытекает кровь и пропитывает костюм, течёт вниз по бедру.
Мимо со свистом проносится воздух.
Хайме Рейерс оттолкнул его от себя.
Хромированный контейнер с чёрно-зелёной наклейкой ЛексКорп кажется не самой лучшей в природе подушкой, даже самой <i>худшей</i> существующей во всех мультивселенных подушкой. Однако выбирать, где пристроить заключенный в обтянутую кожей черепную коробку хорошенький и смекалистый мозг не приходится.
И потом изображение расплывается: стены подвала, из которого они должны были освободить пленных — подопытных Рич, пытающихся активировать метаген, холодный бетонный пол и большое синее пятно, которое и не пятно в общем. Отключающееся от контакта с контейнером сознание смутно и ярко, как огни маяка под водой, подавало сигнальные вопли об опасности.
Подняв гудящую голову на три миллиметра, Барт пытается выговорить то полыхающее в разуме слово, которое обязательно должно принести мир и спасение. Или не должно. Он ведь уже отключается. Может, это и не слово, а заклинание-хроноворот или магический анальгин. Блин, он же не волшебник. Почему он не волшебник? Ах да, он же не Затара. Тогда кто он?
— Беги, — это сиплое мяуканье даже не понятно, на яву ли слышится или только думает, чтобы сказать, то ли вообще не он говорит.
Что за штука течёт по щеке? Хочет поймать её пальцами, но мышцы будто одеревенели, а на нервные пути поставлены указатели о ремонте дорог. Это кровь? О боже, он же не выносит вида крови! Или не кровь. Слёзы? Он что, плачет? Опять? Кошмар! Это может быть дождь, но он в помещении, а в помещениях не идут дожди.
Барт приоткрывает веки, чтобы убедиться, идёт ли дождь, но всё смазано, как если бы его зрение было минус бесконечность. Это синее пятно похоже на тучу, которые он рисовал в детстве. Но почему туча не на небе? Почему она близко? Почему она <i>так</i> близко?!
Что-то не так. Кто-то что-то говорит. Пахнет чем-то странным. Болит голова. Он не в убежище.
Распахнуть глаза сразу не удаётся, зрение не фокусируется, а ресницы правого века слиплись. Наобум Барт быстро ведёт рукой, чтобы протереть глаза, но натыкается на треснутое стекло гогглов. Он не снял очки. Обычно костюм вместе с гогглами используется лишь во время миссий и тренировок. Комок тревоги в груди разрастается до тяжеленной гири. Барт шевелит онемевшей рукой, вытаскивая её из-под своего тела. Пальцы не гнутся. Липкий, едкий страх пронизывает насквозь, вынуждая испустить слабый хрип ужаса.
Он вспоминает, где он и зачем. Какой-то городок на юге штатов, Флимвуд или Плинвуд, в котором находится больница, переоборудованная Рич в испытательный полигон для металюдей. Найтвинг решил их спасти, и дал им с Вёрджилом задание. Сначала всё шло хорошо, им удалось разоружить Рич и вызволить пленных из капсул, но потом… Потом появился Синий Жук. И всё пошло наперекосяк. По словам Найтвинга, тот должны были находиться вне пределов США, в Европе, но они были. Барт понял, что они с Вёрджилом проиграют ещё до того, как его схватили за шиворот и швырнули в стену через всю комнату.
Вёрджил.
Нужно узнать, что с ним, где он и как пленные.
Барт начинает медленно даже по человеческим меркам подниматься, осторожно отталкивает контейнеры. К тяжелой физической работе ему не привыкать, к тому же контейнеры и не такие тяжёлые, но изнурённое тело не слушается, а правая рука совсем не двигается. Словно кости слиплись между собой. Движения получается рваными и неловкими, как у дёрганной марионетки. От малейшего шороха в висках вспыхивает острая боль, на мгновение ему что-то чудится. Что его зовут. Он застывает, а затем продолжает отпихивать контейнеры, высвобождает придавленную ногу, поднимается, опираясь на жестяные ящики. Барт, покачиваясь, делает шаг в сторону темноты, тянется к гогглам, чтобы опустить и включить ночное видение, и падает вперёд.
Но не приземляется. Чьи-то руки ловят его за плечи, не давая рухнуть на пол.
— Барт, — его зовут сверху, Барт вскидывает голову, вглядываясь в черноту.
— Вёрджил? — хрипит он, надеясь. Невидимый всё ещё поддерживает его, Барт опирается на него, становясь ровно, и кривится от того, как больно. Лодыжка сломана, решает он.
Прежде чем ему ответят, Барт в уме прикидывает, что Вёрджил ниже ростом и голосом. А такой голос, твёрдый, уверенный принадлежит Дику Грейсону.
— Найтвинг.
Найтвинг здесь. Эта простая мысль внушает спокойствие, и на секунду паника внутри угасает, как накрытое перевёрнутой чашкой пламя. Дик Грейсон обладает каким-то странным талантом успокаивать даже не говоря ни слова. Одно из тех лидерских качеств, но можно пересчитать на пальцах одной руки моменты, когда плотина, сдерживающая эмоции, обваливалась с треском и шумом. Барт восхищается этой хладнокровностью, потому что он сам — клубок нервов и чувств, оголённый электрический провод.
Барт открывает рот, чтобы задать тысячи роющихся в голове вопросов: где Вёрджил, что он здесь делает, как пленные, как Найтвинг. В мгновение перед взором вновь мутная пелена, слабость протекает по мышцам. Он отключается, и, паникуя, хватается наобум за чужую руку.
— Чёрт.
Мир снова плывёт.
— Они не справятся, — мрачно высказывает осевшую у всех на языках мысль Робин, и качает головой, прикусывая тонкую бескровную губу. На лице Робина усталость мирового масштаба в розоватых пятнах обычно светлой кожи вокруг свежих припухших царапин; в притухшем голосе, словно Робин слишком замаялся растягивать голосовые связки выдыхаемым воздухом. Барт давит в себе желание произнести что-то воодушевляющее, поднимающее его мёртвый настрой со дна, позволяя Тиму выскользнуть со склада, который нынче является их базой. Сказать нечего, да и не нужно, Барт слов не подберет, не выберет, они рассыпаются маленькими кусочками в руках, чтобы вымолвить что-то утешающее, но Робину от его утешения ни горячо, ни холодно, совсем-совсем.
Слова — это пустота, как бы сильно не пытаться, ними ничего нельзя исправить. Под ними должна быть почва, реальная и действенная. Не выброшенные в воздух, словно рыбы из воды на берег, слова.
Но Барт с ним мысленно соглашается. Как и Ла’гаан.
— Найтвинг, — жабры на шее Ла’гаана расширяются, демонстрируя степень крайнего раздражения, который для него являлся той самой границей от мира внешнего и мира внутреннего, его способом защиты, — они не справятся, Нептун тебя задери! Не справятся! Чем ты думал, когда отправлял их туда?!
Это нечестно, совсем несправедливо, что Ла’гаан высказывает жалобы и упрёки ему, а не Барту.
Время для Барта всегда течет медленным вязким киселём, и когда взбешенный Ла’гаан подлетает к Дику Грейсону, лидеру их славной маленькой команды, ряды которой всё тают и тают пломбиром на ядерном солнце, он не удивляется. Наблюдает, как порывистыми движениями атлант подскакивает, как гневно раздуваются жабры, открывая более глубокую темно-зеленую кожу. Дик не выглядит удивленным, будто тоже обладает сверхскоростью, позволяющей разглядеть мельчайшие тысячные секунды, разрешая поднять себя в воздух, словно набитую соломой куклу, словно действительно он был виноват.
Это задевает Барта сильнее всего, жжет песком в глазах и внезапно колет в грудине. Барт нервно дергает ногой, желая пробежать по Экватору, обогнуть Землю и обогнать время, вернувшись назад всё исправить, но так нельзя. Уже вернулся и ничем не смог помочь.
Перепончатые пальцы Ла’гаана сжимаются на плотной ткани костюма Найтвинга.
— Ты не должен быть этого делать, не посоветовавшись с нами, — агрессия обреченности в резких фразах. — Ты вообще не должен был делать этого, ты не имел права посылать М’ганн, Супербоя и Гарта на смерть! Да из-за тебя они погибнут!
— Лагунбой, — спокойствие дается Дику в качестве защитной реакции на все жизненные ситуации, Барт успел заметить это за недели, которые провел в команде. У кого-то это ярость, как у Ла’гаана, а у Дика вот, ледяная маска безразличия на бледном лице, казалось, скоро его прорежут линиями узоры, какие рисует на окнах мороз, настолько он был холоден, — Мисс Марси, Супербой и Бистбой выразили своё желание помогать в этой миссии. Они вольны распоряжаться своими жизнями. Я не принуждал их.
Ла’гаан отпускает его вперемешку с атлантскими ругательствами, и уходит со склада, бросая напоследок, как надувается двузубовая рыба, выпячивая свои иглы в случае угрозы:
— Если они не вернутся, это будет твоя вина.
Барт относит это на свой счет.
— Он не хотел говорить этого, — сразу же выталкивает из своего рта эти никчемные буквы, да слишком быстро, чтобы Дик смог услышать. Барт чертыхается, повторяет медленнее, но Дик будто понял его и до этого, и кивает ему едва-едва, и усмехается так горько, как несколькими минутами ранее Тим.
И всё-таки дети, носящие костюмы и имена Робинов, крайне похожи.
— Нет, Барт. Лагунбой прав. Вероятность успеха миссии тридцать процентов. М’ганн знала это, как и Кон, как и Гарфилд, но они несмотря на это согласились. Я был против. Похищение разработок племени Рич способно дать нам время и преимущество перед противником, однако, когда составлял план, то не учёл, как сильно охраняются они, — Дик склоняется над панелью. Под костюмом передвигаются мышцы спины, когда на мгновение Дик напрягается всем телом, то ли вдыхая слишком резко, то ли всхлипывая слишком очевидно. — Нужно было настоять.
Нет, не надо, Грейсон, это не ты, совсем не ты, не твоя вина, послушай, поверь, ты не причем, это была моя задача, моя судьба, смысл моей жизни, причина существования, это ты должен обвинять меня за провал, только, пожалуйста, не вини себя, не вини, ты знаешь зачем я здесь, конечно же, знаешь, ты ведь вундеркинд, мозговой отдел Команды, не можешь не знать этого, тогда зачем обвиняешь себя в моих грехах, навешивая груз не созданных собой проблем.
Барт сглатывает то неприятное, липкое, как от чего-то до безумия сладкого, хотя не ел уже ничего с глюкозой часов пять, что царапает изнутри горло. Смотрит на запыленное окно, на небо, которого не видно за блоками высоток Блюдхэвена, стучит пальцами левой руки по бедру, и думает, думает, думает.
Если бы только судьба дала виток в нужную сторону, если бы фортуна улыбнулась, если бы Синий Жук не перешел к Свету. Все стало бы иначе. Попытка Затанны перезапустить Синего и Зеленого Жуков тогда, в храме Беалии, не увенчалась успехом. Это та точка болезненного невозврата, которую Барт перематывает в своей голове, как песню на плеере, поставив на вечный репит в напоминание о фатальном промахе, после которого все пошло по кривой. У Барта Аллена была всего одна миссия, миссия, которую он провалил.
Чрезвычайно много сослагательного наклонения, которое ни к чему не ведёт. Лишь позволяет на немного забыться, и представить, каким бы был мир, если бы Барт спас его, а не обратил в руины.
Лига Справедливости почти прекратила своё существование, в его разуме она восстанавливалась по кусочкам и участникам, вместе со Сторожевой Башней, ныне разрушенной. Люди открывали закрытые навсегда глаза и вставали, оживая. Миллионы оказывались воскрешенными, а племя Рич — преданными галактическому суду. И Хайме… Хайме был рядом с ним.
До того как всё полетело под откос, Барт часто думал, что когда всё утихомирится и устаканится, то они будут по-прежнему друзьями-супергероями, вместе станут спасать мир. А вышло так, что шаги их обоих подвели к планомерному уничтожению человеческой цивилизации. И ни один из них этого не желал.
И все это мелькает в мыслях в течение нескольких секунд.
Дик закупорился в своём костюме из номекса и кевлара, из отрешенности и безэмоциональности, которые нужны ему для поддержания образа лидера команды, которой уже почти нет.
Ловля себя на несвойственных пессимистичных мыслях, Барт злится.
— Хэ-э-эй, — улыбаться сбитыми губами (врезаться на суперскорости супербольно) неприятно, и Барт улыбается ещё шире, назло себе. — Дик Грейсон, ты пытаешься спасти этот мир. Ты, черт возьми, стараешься сопротивляться силам Рич, ты не дал команде распасться, ты организовал такое количество успешных заданий, которое я и сосчитать не в силах, ты готов костьми лечь, но спасти эту планету, — Барт расслабляет мышцы лица, стирая с него улыбку, затапливаясь изнутри, как обжигающим маслом, горечью. — Как и все мы. Мы знаем, на что идем.
На казнь.
— Если ты не веришь в собственную команду, чтож, я готов сделать это за тебя. Они вернутся, обязательно вернутся, а пока я пойду разведаю местность, посмотрю на звездное небо, помечтаю о чем-то прекрасном, например, о чипсах, — тараторит Барт.
Дику Грейсону просто нужно немного побыть одному, но он отрывается от своих записей и нечитаемо смотрит на него.
— Сейчас у тебя должен быть постельный режим, — напоминает ему Найтвинг.
Барт пожимает плечами. Забота Дика Грейсона трогательна, но он не видит в ней смысла, ведь так много людей погибло, незачем беспокоится о Барте. Лодыжка зажила, раздробленные кости пальцев срослись, даже почти ровно, когда их переломали заново, только мелкую моторику придётся наверстывать, сотрясение мозга не беспокоит.
Содрогаясь, думает, что выжил благодаря своей регенерации. Ускоренный метаболизм делает своё дело. И будь на его месте Найтвинг, он бы не смог. От видения Найтвинга в крови и костями навыверт становится тошно.
— Но я чувствую себя прекрасно, — лжёт Барт. Физически он почти в норме, а психически — нет.
Верит ли ему Найтвинг или только делает вид?
Шнурок от синей толстовки, которую он жует от напряжения и нервозности, уже стал лишь отдельными волокнами. Это его вина. Хоть об этом никто и не говорит, не намекает, не упрекает. Барт отпирает тяжелую железную дверь, выходит, и, напоследок скользнув по одинокой фигуре взглядом, запирает вновь.
Улица припорошена выпавшим утром снегом, почти забылось, что сейчас декабрь, вот-вот Рождество без подарков, Санты и распевания песен. Барт привык к отсутствию этого в своём мире, и чувствует даже не укол, а удар вины, за то, что из-за него и этот мир лишился праздника, как и многих других вещей.
На скорости Барт собирает ладонями в перчатках без пальцев белый налет на асфальте, которого слишком мало, чтобы называться снегом, расчищая своими руками улицу. Осторожно и умело слепливает из собранного слишком идеальный шар, а затем ещё один, но поменьше, и ещё, водружает их один на другого. Несется за мелкими камушками и палочками к парку, аккуратно втыкает их в белое тело, отходит поодаль. И любуется первым в этом году снеговиком, который блестит глазами-щебнями, раскинув ветки-руки в неслучившемся объятии.
Большое белое пятно на темно-синем фоне.
— Браво.
Барт задирает голову.
На крыше склада сидит Робин и смотрит на него в бинокль, которым до этого высматривал в отчаянно облачном небе биокорабль.
— Спасибо!
Правая рука снеговика медленно клонится вниз, Барт подбегает и поправляет её.
Они остаются так сидеть до утра втроём: Робин в тёмном камуфляже и с биноклем, Барт с озябшими кончиками пальцев, где в клубочке капилляров течет уже, казалось, не кровь, а лёд, и снеговик, названный мистером Уайтом. Пару раз Робин застывал настолько неподвижно, что Барт предполагал, что он заснул. Но через секунду Робин менял позу, или поворачивал голову, или разминал конечности. Мистер Уайт необратимо таял и, несмотря на старания Барта, к утру от него осталась лужица. На небе не было ничего кроме облаков.
Никто не приходит.
Утром Барт просит у Найтвинга для него новое задание.
Это слишком опасно.
Синяя толстовка, одолженная когда-то невозможно давно у старого друга, падает на пол вместе с джинсами, которые Барт успевает подхватить и сложить ровной стопочкой. Костюм Импульса ложится на тело удобно и плотно, хоть Барт всегда чувствует себя в нём свободно, как раскрывшая крылья птица в потоке воздуха. Костюм, созданный специально для его параметров тела и скорости, чтобы не воспламенялся и не стирался, идеален. Барт любит этот костюм, и имя, которое носит с тихой затаенной гордостью. Быть супергероем хотелось всегда, а у супергероя должен быть позывной. Импульс, звучит яркой вспышкой на периферии сознания, смазанным пёстрым пятном, чем-то мгновенным и ребячески звонким. Как и он сам.
— Ты останешься, — коротко приказывает Найтвинг.
Барт вздрагивает: он совсем не заметил, как тот подошёл со спины. Это неловко. Найтвинг всё равно не видел его переодевания из-за суперскорости, но всё равно неловко.
— Я просто хочу проверить, как там те спасённые ребята.
— В Пенсильвании есть ещё один наш штаб, с ними всё должно быть в порядке. Твои перемещения небезопасны, Импульс, как для тебя, так и для них: тебя могут заметить. А пока Затанна прекрасно их скрывает.
— Да, но, — Барт поворачивается, и сталкивается с Найтвингом почти нос к носу, — я хочу быть полезным, а не обузой. Ты сам понимаешь, что всё это началось из-за меня, что Синий перешёл на тёмную сторону из-за меня. Что Вёрджил… тоже из-за меня погиб.
— Это глупо так считать.
Лампа на стене искрится неровным холодным светом. Барт не смотрит на Найтвинга, а косит куда-то мимо, будто надеясь, что разговор от этого исчерпается. Найтвинг слишком добрый.
— Синий переметнулся к Рич из-за неисправности его скарабея, что послужило причиной глобальной катастрофы. Вёрджил же погиб во время исполнения миссии. Это не твоя… — он хочет сказать «вина», видно по его нелицеприятному, безразличному, будто из мрамора вытесанному лицу.
— Нет! Моя! — вскрикивает Барт, беспомощно вскидываясь руками.
Наверное, он выглядит до боли идиотски, вот так трепая чужие нервы в разгар войны. Сам себе противен.
— Нет. — категорично припечатывает Найтвинг.
Неужели сам в это верит? Верит, что Барт непричастен? Неужели он настолько слеп, или настолько светлый? За небольшую истерику становится стыдно.
— Ладно. Как знаешь. Что я могу сейчас сделать для команды?
Найтвинг удовлетворённо кивает. Он сейчас без очков и без маски, но прочитать эмоции по этим синим глазам всё равно невозможно.
— Мы получили сообщение от М’ган, — сердце Барта начинает биться сильнее, хотя куда ещё, — они в порядке. Смени Робина на посту, а то он выпил все имеющиеся запасы кофе уже. Пусть поспит.
— Окей, — воодушевленно соглашается Барт. — Если что, разговор не закончен, ну, по поводу вины и всего такого. Просто не хочу докучать сейчас. Всё ещё не понимаю, зачем ты спас меня.
— Ты же сам попросил, — уже собравшийся уходить Найтвинг бросает через плечо.
Попросил?
— В смысле? — тянет Барт, проходя мимо Найтвинга к лестнице на крышу.
Он мог забраться и через улицу, но он же не Робин для подобных трюков. Так тоже можно залезть. Скорее всего, Найтвинг имел в виду какое-то подсознательно желание жить и приносить умирающему миру пользу. Чтож, он прав. Умирать нарочно в планах не было, хотелось хоть как-то помочь. Даже просто подежурить на крыше, принести кофе, уничтожить пару десятков врагов, взорвать что-то.
— По коммуникатору. Ты сообщил, что тебе нужна помощь. Я связался с… Вёрджилом, он не отвечал. Тогда я написал Затанне о ситуации и выехал сам, — слышится из-за спины.
Затылок сковывает странный холод.
— Дик, — с нервным смешком выдыхает Барт, не смотря на него, начиная догадываться, — я был в отключке, а когда очнулся, то ты был уже рядом. Я не мог сказать тебе что-то.