Work Text:
Засуха долбит виски, вваливается песком в глотку, и У Се дико хочется наорать на старуху монголку, клятвенно уверявшую, что вот-вот хлынет дождь. На нее, на ее внука, якобы опытного проводника, на весь мир и особенно — на Цилина, так ничего толком и не сказавшего после возвращения.
От нестерпимого зноя кружится голова, никакая вода не спасает. Казалось бы, за долгие годы можно было и привыкнуть, вот только не привыкается никак. Ни к тому, что жара превращает воду в липкую пленку на губах, ни к молчанию Цилина, от которого муторно все больше.
Десять лет. Гребаных десять лет неизвестности и слепой веры в то, что он вернется. Он всегда возвращался, но в комплектацию прежнего «всегда» не входили годы, прежнее «всегда» длилось от месяца до нового фатального пиздеца в новой древней гробнице — и Цилин, надежный, как проклятье выжившего из ума шамана, мрачной тенью выскальзывал из ниоткуда и становился рядом. Плечом к плечу. Так всегда было.
А потом перестало быть. И У Се — тот, что прежде, — тоже перестал быть. Перестал доверять так слепо, приучился курить натощак — дядина зажигалка наконец пригодилась не только для фитилей чадящих масляных светильников в подземельях. Перестал вглядываться в прохожих — люди в натянутых на голову капюшонах толстовок всегда оказывались не теми. А вот верить не перестал. Не ему. В него. Если не в него, то в кого вообще?
До сих пор вот верит. Только горечь чувствуется острее, но это все пустыня. Режет глаза пыльной крошкой, лезет за ворот, норовя втиснуться в кожу. Злая, остывшая к ночи, настырная, как голодная мошкара.
У Се бы вернуться в палатку, но перспектива выслушивать нудный бубнеж старухи монголки пугает. Лучше уж треск костра и тяжелое, дурное молчание Цилина. Тот вроде молчит, только У Се все равно его слышит. И молчит сам, боясь спугнуть. Ловит краем глаза вылизывающие ночь искры, давится сомнениями — и молчит. Раньше с Цилином было хорошо молчать, а теперь нет: он рядом, совсем рядом, только пропасть в десяток лет так просто не перешагнуть. А еще раньше У Се бы ни за что не спросил, но теперь…
— Почему?
Цилин вскидывает голову, смотрит внимательно, трогает языком губы, будто пробует вопрос на вкус. А У Се несет:
— Даже если ты не хочешь говорить о прошлом…
— У меня нет прошлого, — для того, кто привык молчать, сказано уже слишком много. — И будущего нет.
Костер прячет рыжие космы в песок.
— Если я исчезну, никто не заметит.
Где-то сверху с оглушающим грохотом лопается небо, падает на песок протертыми сквозь сито облаками, запускает дождливые лапы в иссушенное русло реки — У Се зря не верил старухе, здесь и вправду когда-то была река.
И не зря верил. В Цилина.
— Я. Я замечу. Ты…
Губы у него тоже горькие. Но отвечают сразу.
Разъяренная ливнем пустыня жадно жрет воду, мокрым песком цепляясь за подошвы. Ей мало, ей надо намного больше.
Совсем как этим двоим. Жадным. Глупым.
Счастливым.