Archive of Our Own

— Глазам своим не верю! Чахоточник!
С большой неохотой Чжоу Цзышу оторвался от вышивки, где на черном поле уже расцветал лунный пион.
Девица Гу Сян, без двух дней госпожа Цао, восторженно таращилась на него, как ребенок, узревший чудо.
И ведь не знала, бедная, что очень давно, годы назад, когда глава Тяньчуан сидел за пяльцами или вышивальные станком, его не смели побеспокоить самые отчаянные подчинённые.
Нет, Чжоу Цзышу никого не убивал. Вырастить и выучить толкового офицера — это годы работы, а он что, тупой деспот?
Он поступал умн — Глазам своим не верю! Чахоточник! С большой неохотой Чжоу Цзышу оторвался от вышивки, где на черном поле уже расцветал лунный пион. Девица Гу Сян, без двух дней госпожа Цао, восторженно таращилась на него, как ребенок, узревший чудо. И ведь не знала, бедная, что очень давно, годы назад, когда глава Тяньчуан сидел за пяльцами или вышивальным станком, его не смели побеспокоить самые отчаянные подчинённые. Нет, Чжоу Цзышу никого не убивал. Вырастить и выучить толкового офицера — это годы работы, а он что, тупой деспот? Он поступал умнее, ознакомлялся со срочным докладом (который вполне мог подождать до завтра) и начинал петь в уши о видах вышивки, чем раскол отличается от глади, а самое главное — о сочетании цветов и о том, почему сюда нужен именно вот такой розовый, а более яркий будет смотреться вульгарно и грубо. Подчинённые от него выли, но… у главы Тяньчуан была служба, требующая напряжения всех внешних и внутренних сил, острый язык, слоновье терпение и крокодилья злопамятность. По счастью, девица Гу Сян не была его офицером. Что не мешало ей вопить, как речному дельфину: — Ты что, умеешь вышивать?! — Ну, умею. На Луне, чтоб ты знала, османтусы растут, однако ты же не кричишь об этом на всю Долину Призраков. Девица Гу Сян надула губы и ответила уже спокойнее: — Тебе смешно, а мне радость. Вот выйду я замуж за своего дурня, а с кем хозяин свои наряды будет обсуждать? «А-Сян, тебе не кажется, что вот этот зелёный меня бледнит, и в нем я похож на несвежий труп? А-Сян, а если добавить красные тени и подводку?» Знаешь, как я переживала, что уеду, а он останется один! Кто же ему правду скажет, кроме меня! Но теперь есть ты, а ты точно не станешь деликатничать и скажешь, что не надо спускать на хэнаньский шелк столько денег! Ой, а почему у тебя стежки такие кривые? Когда остальным раздавали чувство самосохранения, девица Гу Сян стояла в очереди за шилом в одном месте. Чжоу Цзышу отложил ткань: — Потому что я больше пяти лет не брал в руки нитку и иголку. Мои навыки несколько… подзаржавели. Если на то пошло, никого не целовал он тоже больше пяти лет. Сначала потому что не хотел, и некого было целовать, потом оказалось, что гвозди на три осени превращают мужчину в святого быстрее, чем иные говорят «нет». — Раз заржавели — вспоминай, ты ещё не настолько старый, чтобы все забыть! А мне можешь вышить? Ну, хоть платочек с фениксом и иероглифом «удача»! — Нет. — Как это нет? Тебе жалко, что ли? — Жалко — у пчёлки. Или мне что, рассказать, чем шитье чжурчжэней отличается от тангутского, и показать на тебе? Брысь! Одного у девицы Гу Сян не отнять: по лёгкому изменению голоса она понимала, когда надо слезть с чужой шеи, потому что вот этот чахоточный столь же помешан, как любимый хозяин, но в другую сторону. Прежде чем унестись донимать портниху, она спросила: — Ты ведь не дашь спустить ему все деньги на наряды? — Не дам. Обещаю. Это ложь. Чжоу Цзышу ножницами перерезал серебристо-белую, как погребальный саван, нить. Времени у него почти не осталось, а уж после того, как кое-кто изобразил мертвого тигра — тем более. Да что там, оно утекало, как песок сквозь пальцы. Почему лао Вэнь ничего ему не сказал?! Искра гнева внутри вспыхнула и тут же погасла. Времени нет, и тела, считай, почти нет, но руки… руки все ещё при нём. Времени как раз хватит, чтобы довести до ума последнюю работу. А началось все в миг, когда он увидел каменный трон Хозяина Долины. Гладковыточенный, весь в черепах и костях. Сидеть на нем, должно быть, неудобно до крайности, неудивительно, что у лао Вэня настолько буйный нрав. Неудивительно, ведь его не засаживала за шитье тетя Би. Покойный Цзюсяо в детстве вечно влипал в неприятности и приключения, да так, что у обоих его родителей проступила ранняя седина, а главы соседних школ, если случалось что-то из ряда вон, знали, кто виноват и кому слать весточку: «Приезжайте, забирайте своё горе». После очередной такой выходки тетя Би, желая научить сына терпению (оно у Цзюсяо отсутствовало напрочь), и засадила его за шитье. — Ну, матушка! — Не матушкай, неслух! — Ну, я больше не буду! — Вспомнила старуха, как девушкой была. Садись! Шу-эр, не вздумай заступаться за этого негодника! — Я не заступаться, — он сел рядом с приунывшим Цзюсяо, — тетя Би, я виноват не меньше. Я тоже буду учиться шить. Так Чжоу Цзышу сам не заметил, как увлекся. Ему нравилось работать по правилам и схемам, нравилось чувство спокойствия и сосредоточенности. Это было почти как медитация. Не нравилось ему только то, что тетя Би, большая мастерица, говорила, глядя на его работу: — Чего-то не хватает. Ты, сынок, можешь лишь воспроизводить чужое, но не создавать своего. Как жаль, как жаль, до чего мне обидно! Голова и руки у тебя золотые, как несправедливы боги! Чжоу Цзышу обижался, а потом решил, что пусть создать своего не выйдет, зато доведет до ума и совершенства чужое. Это тоже верно и правильно. Умение шить и вышивать не раз выручало его. Само собой, первые годы службы главой Тяньчуан он вышивал разноцветных карпов и пионы. Это успокаивало и придавало сил перед планированием очередного большого дела или после, на разборе ошибок, оплаченных чужой кровью. Кровью братьев, что пошли за ним. Через пять лет у него внутри все дымило и подгорало, а пионы, карпы, цветы, птицы и сосны больше не утешали. Тогда он взялся за Сунь Укуна средь горных вершин и, сам не зная, почему, выводил на сером шёлке стежок за стежком рыжего насмешника, уворачивающегося от снежков. После смерти Цзюсяо… после смерти Цзюсяо он вышил ссору на пиршестве демонов, спорящих, кому должна достаться лопатка — самая вкусная часть праведника. У верховного демона было лицо короля Цзина. Эта работа сама оказалась сродни демону и силы высасывала, как хули-цзин из благородного мужа. Смотреть на нее Чжоу Цзышу не мог, к горлу подступали гнев и тошнота. Зато мог заплатить по своим счетам и вбить один гвоздь, затем второй и третий. К вышивке он больше не притрагивался, пока… Пока лао Вэнь решил не поймать Чжао Цзина на живца. О! Кто-то совсем потерял сноровку и думает не пойми о чем. Иголка впилась в средний палец, пошла кровь, а Чжоу Цзышу этого даже не заметил. Он зло выдохнул, вытащил иглу, дождался, пока кровь свернётся, и продолжил шить. Боли Чжоу Цзышу давно не чувствовал. Гнев тлел, но тлел глубоко, как искра в торфянике, словно отдельно от него. Да и что он мог сказать лао Вэню? «Как ты мог мне врать?» Это пошло, а Чжоу Цзышу… Чжоу Цзышу ничего не обещали. Да и какое право имеет злиться тот, кто через несколько дней обернется грудой гниющего мяса и костей и сам станет призраком не по прозвищу, а по сути? Но пока у него были руки, а у лао Вэня — его кошмарный трон. Отчего бы не пошутить напоследок? Чжоу Цзышу вышивал подушку-сиденье, изображавшую чахлый лунный пион, нуждающийся в заботе. Пион отличался такой капризностью и трепетностью, за которые столичные девы-бабочки могли бы и поколотить. «Люби меня, заботься обо мне, не то я заболею и умру», — говорил весь вид этого озябшего и изысканного создания. Слабость — лишь маска. Иллюзия, в которую попали доверчивые дураки. Хорошенько подумав, для нижней части цветка Чжоу Цзышу взял желтоватый оттенок белого и немного красного. Мало кто знал, что лунный пион — это хищный цветок, выросший на могиле могущественного колдуна. Чтобы жить, ему была нужна живая человеческая кровь. Бойцы Тяньчуан, пришедшие по душу продавшегося соседям министра, например, не знали. Зато знал господин министр, известный цветовод. На опознании Чжоу Цзышу с трудом узнал своих людей. Король долго не принимал решения, но в конце министра отпустил. «Цзышу, ты должен меня понять. Твоих людей не вернёшь, мне жаль, но пусть этот подлец ещё пробегает пару лет и уверится в своей безнаказанности. Пусть попоет в уши своим хозяевам». Как подчинённый и подданный Чжоу Цзышу это принял. Принял он и то, как семьи его людей, отдавших жизнь за государство, начинали преследовать, а не почитать. Его самого не устранили только из-за родства с его величеством. Ну что же, время зубов. У корней, среди листвы и под бутоном. Министра Чжоу Цзышу отравил, когда тот исчерпал свою полезность, а поместье и сад спалил к черепашьей матери, велев посыпать пепелище солью. Крик лунного пиона, должно быть, слышали в Диюй. Чтобы упокоить всех вырвавшихся призраков, пришлось звать очень зубастого и дорогого даоса, а после три месяца сидеть без жалования. Чжоу Цзышу об этом не жалел. Будет лао Вэню последний дар и утешение, раз уж любви не досталось. Заодно напоминание: вздумаешь пойти по кривой дорожке, вернусь ведь с того света и укушу за самое дорогое. Живи, лао Вэнь, и будь счастлив, насколько можешь. Ты это заслужил. Как и право тратить свои деньги по собственному усмотрению. Чжоу Цзышу закончил вышивку, когда солнце уже село. Цветок ему не понравился, он совершенно не передал ни ощущения изысканного аромата, ни хрупкости, ни утонченности, ни эфемерности, но… но острые желтоватые зубы, язык и части тел мертвых дураков у подножия развесистого куста вышли превосходно, хоть сейчас в залу Великих Сокровищ, императорских наследников пугать до рева, если ленятся в учёбе. Как ни крути, это хорошее завершение. — А-Сюй, ты ужинать будешь? — Буду. На всякий случай Чжоу Цзышу перевернул вышивку. Лао Вэнь тут же заметил его жест. — Что ты там от меня прячешь? — Подарок. — Так покажи! На Чжоу Цзышу с предвкушением чуда смотрели одновременно лукавый мальчишка, благодетель Вэнь и Хозяин Долины. И все трое жили в одном человеке, которому… которому просто не повезло. Лао Вэнь не заслужил всего этого дерьма. — Если покажу сейчас, то какой же будет подарок? Откроешь через несколько дней. — А-Сюй, до чего же ты вредный! Ну, хоть намекни! — Сам увидишь в свой черед. Терпение — добродетель. В конце концов, они оба — обманщики и лжецы. Потом была свадьба Гу Сян, кровь и смерть. Чжоу Цзышу оставил лао Вэня на своего бестолкового ученика, а сам помчался умирать за правое дело. Он не ожидал того, что лао Вэнь проснется и доедет до горы Арсенала чуть ли не раньше него. Не ожидал, что они найдут книги Инь-Янь едва не у порога, как и «Шесть Методов Сердца». В любой другой день беспорядок в библиотеке привел бы его в ярость, но… Чжоу Цзышу стоял одной ногой в могиле и не ворчал на чужое свинство. — Давай попробуем, — сказал ему лао Вэнь, когда помог сесть на платформу, — я не желаю смотреть, как ты умираешь. У нас должно получиться. У них… у них в самом деле получилось. Вот только когда в руки совершенно выздоровевшего Чжоу Цзышу упало безжизненное тело, он понял, что его вновь обманули. Волосы лао Вэня побелели, как лунный свет. Впервые за много лет — да за всю свою жизнь! — Чжоу Цзышу хотел заорать и оторвать голову и лао Вэню, и старшему Е. Он не просил, чтобы за него отдавали жизнь и умирали! Тело под его руками походило на глыбу льда, и наверняка следовало лао Вэня похоронить, пока не начались посмертные изменения, но все, что Чжоу Цзышу мог делать — это держать крепкое запястье. Через сто биений собственного сердца он услышал слабый отклик и, не веря собственным пальцам, сидел ещё и ещё. — Нет! Не может быть! Убедившись, что вернувшееся осязание его не обманывает, Чжоу Цзышу потащил лао Вэня на целительский стол. Беглый осмотр обнадеживал: лао Вэнь был жив, но отдал все силы, а состояние его меридианов любого уважающего себя целителя довело бы до бешенства и искажения ци. Полное разрушение. И ничем не поможешь. Лучшее, что можно сделать — свернуть шею и отпустить. Неизвестно, проснется ли лао Вэнь, а если проснется, в своем ли уме. Чжоу Цзышу заскрежетал зубами. Он не подписывался играть в трагедии, но, видимо, боги выдали ему главную роль. Как следует отпинав ближайший камень, Чжоу Цзышу начал снимать с лао Вэня его разноцветные одежды — просто потому, что так полагалось. Увидеть под спиной лао Вэня подушечку с лунным пионом Чжоу Цзышу тоже не ожидал. И вот это и доломало ему спину. Успокоившись, Чжоу Цзышу отправился искать целительские иголки, которые, вот чудо, нашлись сразу. — Я не дам тебе умереть, — сказал он бесчувственному лао Вэню так ласково, что у всех чудовищ на свете задрожали бы от страха поджилки,— я тебя сам убью! Подушечка с пионом чуть ли не скалилась. По коридорам дворца гуляли сквозняки и эхо. Чжоу Цзышу укусил себя за щеку и взялся за очередную безумную работу. Об искусстве целителя он имел самое отдаленное представление, но… бывших убийц и бывших глав Тяньчуан не бывает. Чжоу Цзышу все ещё очень хорошо знал человеческое тело. И все ещё был лучшим учеником тёти Би. Ему всего-то предстояло в очередной раз совершить невозможное: выправить и починить разрушенные меридианы, пустить по ним жизнь и сшить все три, или сколько их там наотросло, части души лао Вэня между собой. И голову ему открутить за все хорошее и плохое разом, воскресить и снова открутить, пока не дойдет! Серебряная целительская иголка с непривычки кололась, но осознав, с кем имеет дело, присмирела и больше не бунтовала, беспрекословно делая что нужно. Время больше не имело значения. А адские судьи, если на то пошло… адские судьи могли подвинуться и не жужжать. В конце концов, Чжоу Цзышу всегда был упрям, как стадо ослов и буйволов. И даже ещё упрямее. Лао Вэнь не знал, с кем связался.