Work Text:
Сперва Нобара даже не стала запоминать ее имя, мало ли городских перебираются в деревню, чтобы уехать через месяц и не оставить после себя ничего. Уедут и эти, решила она, когда окна двухэтажного дома распахнулись впервые. Из окна высунулась девчонка лет пятнадцати и помахала ей рукой, но Нобара просто зашагала вперед — тратить время на каких-то заезжих старшеклассниц было глупо.
Спустя неделю они все еще были здесь, и дом, до того пустовавший, постепенно оживал. Темные прямоугольники окон загорались вечерами, а по утрам у ворот лежала свежая газета. Нобара знала это все только потому, что ее путь в школу и обратно лежал мимо, а смотреть было больше не на что. Только поэтому она каждый день подмечала, подняты ли шторы и виднеются ли сквозь стекло силуэты жильцов.
— Привет, — как-то раз сказала ей эта городская старшеклассница. — А я тебя запомнила, ты каждый день тут ходишь.
— Так ближе всего, — отозвалась Нобара. Ввязываться в разговор не хотелось, но девчонка затворила за собой калитку и вместо того, чтобы взобраться на свой велосипед и мгновенно исчезнуть за поворотом, покатила его рядом.
— Ты в средней учишься? — спросила та, и Нобара ощутила укол гордости, она училась в начальной, но вытянулась быстро, ей давали и одиннадцать, и двенадцать, но врать почему-то не хотелось.
— В начальной, в Киташингакко, но она тут одна, — Нобара пнула камешек носом ботинка и проследила, как он упруго проскакал по асфальту, прежде чем затихнуть. — Мы же не в городе.
Девчонка чуть замедлила шаг, и Нобаре предоставился шанс ее рассмотреть: ну светлокожая, ну длинная тонкая шея, ну волосы лежат ровным блестящим полотном, а в остальном — и говорить не о чем. Вот актриса Ишихара, которую так часто показывают по телевизору, та и правда красавица, каких поискать, а здесь…
— Тебя как зовут? — спросила вдруг совсем-не-красотка, и мысль Нобары сбилась.
— Кугисаки, — почему-то шепотом произнесла она. — Кугисаки Нобара.
— Это красивое имя, — заметила та и заправила за ухо тяжелую гладкую прядь. — Цветочное, мне нравится.
И Нобара, которая всю свою жизнь считала свое имя выпендрежным и неудобным, которая с радостью променяла бы его на что-то короткое и уверенное, подумала, что оно, в общем, и ничего, если посмотреть с этой стороны. Девчонка шагала уверенно, и подошвы ее туфель отбивали какой-то отдаленно знакомый ритм, а ладони, которые лежали на руле велосипеда, были совсем белые, словно в городе, из которого она приехала, не бывает лета.
— А меня — Саори, — сказала Саори и улыбнулась. Зубы у нее были ровные, а пониже губы Нобара вдруг разглядела крохотную, чуть заметную родинку. — Как думаешь, у нас получилось бы подружиться?
Получилось. Получилось так быстро, что какую-то неделю спустя это имя встречалось в розовой тетрадке Нобары, служившей ей дневником, десятки раз. Саори сказала, Саори посмотрела, Саори, Саори… Она рассказывала про кофейни, где за толстым стеклом прячутся ряды удивительных пирожных, а официанты похожи на айдолов, плакаты с которыми развешаны по всему центру, рассказывала про магазины с одеждой, где пока добираешься от одного до другого конца, успеваешь набрать себе полные руки. Нобара представляла, но воображение не вмещало всего, а меньше всего на свете то, зачем уезжать из такого чудного места.
Саори раскладывала на широкой кровати свои платья, мерила их одно за одним, а потом доставала косметичку. От розовых блесков и разноцветных теней пахло чем-то сладким, и комната наполнялась этими ароматами, когда Саори откручивала крышечки, чтобы коснуться лица мягкими аппликаторами.
— А что скажет твоя мама? — спросила Саори, занеся нежно-розовый край помады над губами Нобары.
— Она не узнает, — пообещала Нобара, и когда прохладное и гладкое коснулось губ, ей показалось, что это почти мороженое.
Из отражения на нее, правда, не посмотрела незнакомая красавица — лишь она сама, губы и щеки чуть ярче, изгиб брови острее, но все та же Нобара, которой боялись окрестные мальчишки и которая до хрипоты спорила с бабушкой. Которая могла побить любого — даже жившего через три дома Котаро! — в «Марио». Косметика не сотворила чуда, и неожиданно Нобара поняла, что на глаза наворачиваются слезы.
— Ты такая милая, — произнесла Саори, и ее слова магически преобразили отражение. Теперь эта девочка казалась Нобаре почти хорошенькой, уж точно ничуть не хуже одноклассниц. — Я надеюсь, ты тоже замечаешь это.
«Глупости, — подумала Нобара. — Зато я знаю, что ты — лучше их всех, ни у кого так не смягчаются от улыбки скулы и не заворачиваются кончики ресниц». Но вслух сказала только:
— Не замечаю! Было бы что замечать.
Саори засмеялась, и ее смех отразился от оконного стекла, от зеркального шкафа и приумножился каким-то звонким переливчатым звуком. Она наклонилась к Нобаре и оставила у той на лбу липкий след своих теплых губ, розовый и расплывчатый. Нобара рассеянно коснулась его рукой.
Правда, в «Марио» Саори не умела совершенно, но, решила Нобара, в этом тоже был смысл, зачем тебе спасать принцессу, когда принцесса — это ты? Они все равно подключали два джойстика, и два сантехника пускались в свое приключение. Нобара побеждала всегда. Иногда она думала, не поддаться ли, не сорваться ли в пропасть в самый решающий момент, чтобы Саори победно вскинула кулаки, но — нет. Это было нечестно и подло, а такого между ними быть не могло.
— Весной мы можем съездить в Токио, — пообещала как-то Саори. — Уверена, тебя отпустят, если я попрошу, и мы сможем погулять в Шибуе. Или в Икебукуро.
И Нобара засыпала, представляя себе кондитерские и бутики, в которых все такие же, как Саори, высокие, светлокожие и с ямочками на щеках, но Саори среди них все равно — первая. Нобара откладывала деньги со школьных обедов на «монблан» и смотрела вечерами в ванной на свое угловатое загорелое от жизни за городом тело, которому едва ли подойдут платья.
Закончилось все очень быстро. Однако теперь Нобара понимала, что назревало давно, просто проходило мимо нее. Местные не хотели, чтобы город пришел к ним и решал за них, а значит — пусть проваливают. Нобара не поверила, даже когда у дома больше не стоял припаркованный автомобиль, а шторы на верхнем этаже оставались задернутыми. «Это все дамба, — сказала бабушка маме как-то вечером. — Из-за нее все и случилось». Нобара поняла, что нижняя губа у нее унизительно дрожит.
Она не верила, пока возле этого дома — мимо которого она каждый день добиралась до школы — не воткнули кривенькую табличку «Продажа». Ниже был приписан номер телефона, и от отчаяния Нобара переправила все тройки на восьмерки, лишь бы новые жильцы подольше не въезжали и не занимали комнату, где стоял зеркальный шкаф.
Но на следующий день до школы она уже добиралась другой дорогой. «Там грязно и слякотно по весне», — объяснила она маме, но деньги на обед снова сложила в коробку из-под моти. На Токио.