Work Text:
Первый год обучения в магическом колледже для Сугуру оказался сродни попаданию в дешевый фильм ужасов. Он с детства видел кошмары, но это были его собственные кошмары, из-за которых мать водила его к психологу, учителя в школе относились к нему с опаской, а одноклассники по дурости пытались издеваться. Сугуру неплохо дрался, если к нему лезли, а на остальное ему было плевать. Жизнь текла привычно, по-своему просто и размеренно: он понимал, как устроен его мир и как в нем существовать. Яга и Сатору, появившиеся на пороге их дома, сломали принятый порядок вещей. Как только кошмары Сугуру перестали принадлежать только ему, они сделались реальны. И по-настоящему страшны.
Попав в колледж, он стал видеть проклятия на каждом углу: к горлу подступала удушливая, тяжелая тошнота, слюна делалась вязкой, заполняла рот так, что приходилось часто-часто сглатывать и утирать губы рукавом. Первое время Яга сопровождал их группу на заданиях, сам в них практически не участвовал, но следил, направлял. Он видел, как у Сугуру во время драки то и дело с уголка губ стекает слюна, как в самом конце, когда проклятие почти изгнано, весь подбородок влажно блестит. Видел, как Сугуру инстинктивно пытается сделать что-то руками — не изгнать. Словно бы сжать, сложить какую-то печать. Сугуру не понимал, что с ним происходит. Спустя миссии три Яга подозвал его к себе и высказал свою идею. Омерзительную и очень логичную — если только в этом мире вообще могла существовать логика.
С тех пор, как Сугуру поглотил свое первое проклятие, прошел месяц: в его коллекции их уже набрался десяток. Повышенное слюноотделение и тошнота покинули его, оставив после себя ощущение, что внутри, где-то в животе, поселились чужие. Сугуру плохо спал.
Проглоченные проклятия чудились ему днем — они сидели в классе: на партах, в углах, на голове Яги у доски, на коленях у Сатору, — шептались, перебрасываясь невнятными, бессвязными фразами, хихикали, шипели, тянули свои руки-лапы-щупальца-клешни, грозя перерезать кому-нибудь горло, разорвать на куски Сёко, проткнуть живот Сатору насквозь, отрезать Яге голову и затем — все конечности. Сугуру выбегал из класса, надеясь, что заберет их с собой. Он закрывался в туалете, среди прохладного белого кафеля, и подолгу смотрел в зеркало. Не на себя — на углы и стены в отражении. Почему-то зеркало не видело его проклятий.
Ночью все становилось куда хуже. Во снах Сугуру не мог сбежать в туалет и прислониться лбом к холодной керамике раковины, не мог проверить себя через зеркало. Мог только смотреть, как проклятия, паразиты, которых он добровольно вобрал в себя, слабенькие и бесполезные до изгнания, становится сильнее, мощнее и изощреннее. Ему снился колледж и коридор общежития, уходящий в бесконечность миллионом дверей. На каждой двери в глаза бросались ароматные, свежие кровавые отметки. Он открывал первую дверь, и за ней оказывалась комната Сатору, и сам Сатору на кровати с раскуроченным животом. Сугуру врывался во вторую дверь, и там вновь была комната Сатору, и он на этот раз валялся на полу в слишком неестественной, страшной позе. Сугуру поочередно, бесконечно открывал двери одну за другой, и за каждой всегда был Сатору, убитый бесчисленными способами. В углах его комнат таились проклятия, бормоча какую-то чепуху хриплыми, лязгающими голосами.
Сугуру просыпался и подолгу лежал, глядя в потолок. Проклятья в эти моменты молчали, и в комнате было настолько тихо, что слышался ровный гул уличного фонаря. Сугуру прикрывал глаза, воображая, как под самой лампочкой порхают мотыльки, насквозь, беспощадно просвеченные жестким холодным светом, тельца стучат о раскаленное стекло, крылышки тлеют, стук-стук-стук, пока мотыльки не сгорят заживо в своем инстинктивном, бестолковом стремлении. Так же, как он: Сугуру не мог не поглощать проклятья, не мог не изгонять их и не мог больше сделать вид, что кошмары существуют только у него в голове. Он снова засыпал, возвращался в бесконечный коридор дверей, окропленных кровью, и продолжал свое паломничество. Проверял каждую, смотрел на смерти Сатору, пока наконец снова не просыпался. В лучшем случае уже занимался рассвет, в худшем — цикл повторялся.
В одну из таких ночей он проснулся не от ужаса и не от тошноты, а от чьего-то навязчивого, пронзительного взгляда. Он открыл глаза и медленно, таясь, повернул голову. На стуле посередине комнаты сидел Сатору. Просвеченный фонарем, он напоминал мотылька — бледный настолько, что почти прозрачный, с нечеловеческими, флуоресцентными глазами. Он смотрел на Сугуру в упор и не шевелился, словно мертвец. Сугуру посмотрел на свет от окна, в котором едва заметно кружили пылинки, серебристо переливаясь от легкого дуновения ветра. Вновь глянул на Сатору, и ему показалось, что сквозь него видна спинка стула, полукруглая, неудобная и жесткая. Он зажмурился. Сон о коридоре пугал его меньше.
На следующий день Сугуру не решился заговорить с Сатору о своем ночном видении, боясь, что это вновь окажется не его личным кошмаром, а чем-то пострашнее. Проклятья в тот день все так же шептались по углам, угрожая всем скорой и жестокой расправой, Сугуру бегал в туалет, умывался, проверял себя через зеркало и возвращался в класс, старательно делая вид, что все в порядке, все как обычно. Сатору, как и всегда, шутил, хамил, городил глупости, изрядно бесил и отвлекал Сугуру, настолько, что у него даже получалось ненадолго забыть все: сны, коридор, сотни и сотни трупов Сатору. Сугуру не допускал даже мысли, что его Сатору, с которым он дрался через день, много смеялся и учился сражаться плечом к плечу, имеет хоть какое-то отношение к ночному видению. Сатору не мог и не должен был быть таким страшным.
Следующей ночью все повторилось: коридор, трупы, железистый запах крови, потусторонний Сатору с застывшим взглядом, ввинчивающимся под кожу. И снова Сугуру зажмурился, возвращаясь в привычный кошмар.
Днем он наблюдал за Сатору, пытаясь подметить ускользнувшие детали, разглядеть в нем опасное существо. Он забрал у него очки и долго всматривался в глаза, придвинувшись близко до неприличия. Сатору прилежно ждал какое-то время, только хлопал ресницами и удивленно гнул белесые брови, а затем, когда ему надоело просто сидеть и пялиться — рывком сократил расстояние между ними и быстро чмокнул Сугуру в губы. Сразу же отодвинулся, нервно хихикнул и сбежал. Сугуру просидел еще полчаса, в полном отупении щупая свое лицо. Кошмаров ему следующей ночью не снилось вовсе.
Через пару дней все вернулось на круги своя, но дневной Сатору сделался другим. Он стал дерганый, еще более нескладный, чем обычно, будто бы ему вдруг стало неудобно в своем теле со слишком длинными ногами и руками. Он часто прикасался к Сугуру — невзначай, без всякого повода и намека. Сугуру мог бы не заметить этих прикосновений, но, стоило их рукам неловко столкнуться и задержаться друг подле друга чуть дольше, чем нужно, проклятия исчезали, словно бы навсегда. Сугуру забывался, краснел, отдергивал руку, и те постепенно возвращались: сначала металлический лязг смеха, затем невнятные тени в углах, медленно, неумолимо обретающие форму, конечности, множество криво посаженных глаз и саблезубые рты, искаженные злорадными ухмылками. Все глаза были нацелены на Сугуру, цепко держа его на прицеле. Ему чудилось, что они следят, считывают его куда лучше и быстрее, чем он сам — себя, и потому во снах за дверями коридора он находил только Сатору.
Ночной Сатору теперь садился ближе. Чуть склонив голову, он сканировал Сугуру взглядом, все так же подсвеченный белым, неестественным светом. Пылинки оседали в его седых волосах, и казалось, что это частицы самого Сатору, хаотично пляшущие ореолом вокруг него, они то отделялись от него, то возвращались, становясь с ним единым целым. Сугуру боялся, что, стоит ему пошевелиться, и морок исчезнет, растаяв в прохладном ночном воздухе. Ему чудилось, что, если так случится, то и дневного Сатору не станет, и тогда у него не останется ни мгновения без кошмара, никаких синяков от драк и никогда больше не заболят щеки от смеха. Он лежал смирно, оцепенев, и рассматривал лицо, знакомое и в то же время совершенно чужое, потустороннее. Он все думал, что, если бы только прикрыть эти лазурные глаза, замотать их бинтами или надеть маску для сна, то, быть может, магия бы рассеялась, и дневной и ночной Сатору смогли бы стать едины, оба смогли бы стать настоящими, такими, что никакое неловкое движение Сугуру ничего бы не разрушило.
Все закончилось быстро, как Сугуру и боялся, в один оглушительный момент, когда он снова проснулся. Вопреки обыкновению, он очнулся не от кошмара и проснулся не по будильнику. Это было обычное пробуждение человека, который наконец, внезапно выспался до ломоты во всем теле. Сугуру распахнул глаза и замер, боясь пошевелиться. Руку, лежащую вдоль тела, подпирало что-то теплое и пушистое. В воздухе, вместо привычного беззвучия, раздавалось чужое размеренное дыхание. Сугуру медленно повернул голову, откуда-то уже зная, что увидит.
Сатору спал, сидя на полу и уложив руки и голову на край кровати. Макушкой он упирался Сугуру в предплечье, мягко щекоча кожу волосами. Сугуру осторожно вытащил из-под него руку и резко сел на кровати, торопливо оглядел комнату. Проклятий не было. Он опасливо потянулся к Сатору и тронул пальцами плечо — настоящее, теплое, не призрачное. За окном занимался туманный, душный рассвет, ночь переходила в день. Сугуру решился.
— Сатору, — позвал он, и собственный тихий голос оцарапал глотку. — Сатору.
— М-м-м, — отозвался тот и мотнул головой. От волос в воздух взметнулись едва различимые пылинки. Сугуру испуганно опустил ладонь Сатору на макушку, в дурацкой попытке их поймать, не дать ему рассыпаться.
— Сатору, проснись, — Сугуру слегка прихватил пальцами волосы и потянул вверх.
— С-сука, — ругнулся Сатору на выдохе и все же поднял голову. Его лицо, несмотря на нечеловеческие глаза, теперь казалось самым обычным, помятым со сна, милым. Последней мысли Сугуру удивился. — Ну?
— Объяснись, — потребовал Сугуру, стараясь не отвлекаться.
— Да, а что, — Сатору пожал плечами и тут же со стоном потянулся, разминаясь. — От тебя фонило, и я приходил следить, пытался понять, в чем дело.
Он показал пальцем на свои глаза.
— И уснул.
— И уснул.
— И что?
— А ничего, от тебя всю ночь ничего, — Сатору лучезарно улыбнулся.
«Потому что ты рядом», — вдруг подумал Сугуру. Но вслух сказать такое было страшно.
— Наверное, потому что я рядом, — Сатору улыбнулся еще шире и по-свойски сел на кровать, бедром отодвигая Сугуру ближе к стене. — Значит буду спать здесь.
— Ты охренел, — просто сказал Сугуру, почему-то беспрекословно подчиняясь и двигаясь в сторону.
— А ты улыбаешься, — теперь Сатору довольно ухмылялся.
— Обман зрения, — отрезал Сугуру и приподнял для него край одеяла.
Так ужастик Сугуру закончился и начался какой-то совсем другой жанр.