Work Text:
Мальчик был похож на тренировочный прутик, шершавый и вытертый ладонью, сломанный посередине. С живой зеленой мякотью внутри. Он пах деревом, кровью и упрямством: те же вяжущие язык горькие свежие листья Конохи. Упрямство давно обречено ассоциироваться с Хаширамой.
Он жил в горном убежище, под жирной черной почвой, среди корней Гедо Мазо — пацан с той же генетической линией, что у него самого. Продукт политики Сенджу, последствие их идеологии.
— Ты доволен? — спрашивал он одного из своих клонов-пробников, как и полагается выжившему из ума старику. У попавшего в его руки полумертвого тела не было имени, лица, идеологии. Просто кусок мяса. У него остался бешено горящий глаз под распухшим синим веком. Мадара хохотал. Он ведь уже отдал риннеган младенцу в Амегакуре, а потом война принесла ему Учиху — ирония. Он ждал. Он восстанавливал этого ребенка по фрагментам. Шов ко шву, лоскут плоти к лоскуту. Эксперимент. Кости рассыпались в его руках, белый протез долго не приживался — но он был настойчив, он нашел под камнями, он собрал. Все это предназначалось ему.
Идеальный инструмент. Лучше клонов, лучше вырожденцев из клана Узумаки. Под сводом срастающихся узких ребер, под влажной, перемазанной землей новой кожей, в древе чакротока, в электрическом импульсе мысли, в глазном нерве — потенциал. Мадара ошибался очень редко.
Дело было за малым: напитать надломленный прутик своей идеологией, дать забродить древесному соку.
Сломать — просто. Возникали в памяти Учиха, наперегонки теряющие разум: кровь и железо вымывали их на берег жизни, как грязный мусор. В голове — кровь и железо, вместо сердечной страсти — горькая черная жижа. Проклятье их рода. Жалкое зрелище. Сломать прутик. Там мягкая сердцевина, а не стальная игла.
Мальчик говорил лозунгами Третьего Хокаге, демонстрировал силу духа и, бледный, метался в ночных кошмарах. Простая шиноби-программа: выполняй миссию, доверяй спину товарищу, сдохни по приказу — скукожилась в его бестолковой голове, смялась, выдавала противоречие за противоречием. Он пока что не понимал. А Третья война стала войной детей. Мадара не жалел детей, но испытывал отвращение. Чаще всего ему просто хотелось закрыть глаза и поглощать поддерживающую чакру. Когда открывал, видел: хорошо сшитое тело мальчишке подчиняется до сих пор плохо, глупо мельтешат в жестикуляции ручки, когда он болтает с клонами. Доверчивый, разочаровывающий, слабый щенок. Отрастали жесткие темные волосы. Совсем как у Мадары в молодости. В уцелевшем глазу горел волчий огонек бессмысленно упрямого духа.
Сломать. От желания хрустнуть его волей, как шейными позвонками, изнутри поднималась почти настоящая волна. Мадара ломал многих в прежние, сбитые в кровавую пену деньки бесконечной войны. Теплая кровь высыхала на коже, под доспехом хранился негасимый жар. Он был животным, молодым и бессмысленно страстным, и жар этот толкал его на действия: схватки и убийства, охота и насилие. Нельзя было думать о мире, приходилось доказывать свое существование. Имя и кровь. Все было одно, одинаковое. Что ожоги катона на руках и земля дотона в легких, что лед коченеющих ног безымянного тела, в которое он спускал перед тем, как убить. Животное. Шлюхи, пленные девки и мальчишки — слишком слабые для того, чтобы уважать их боем.
Закончилось все смертью брата и прохладным рукопожатием мира. Впрочем, хватит об этом. Я тебя ненавижу, думал он, смотря на искривленное мукой, скульптурно застывшее в дереве лицо. Статуя Хаширамы в его пещере, насмешка и память. Мертвый друг и самый преданный враг. Ему было уже глубоко наплевать. И знакомые линии оплетало мягкой паутиной, капли срывались и падали вниз. Спиралевидный Зецу, глумясь, выводил на груди Хаширамы грязные слова. Только его плоть, вживленная в Мадару, чего-то стоила. Ни портретное сходство статуи, ни нелепые убеждения мальчика по имени Обито. Только подсаженный прямиком в рану кусок мяса.
И даже справедливо, что вера выродилась в это: в правящих вонючих стариков и в покрытых безобразными шрамами, одичавших мальчишек-шиноби . Обито состоял из двух частей: гнилого мировоззрения Конохи и золы Учиха, горячей настолько, что обжигало даже бесчувственные стариковские пальцы.
Мадара думал о своей кроваво-кипучей молодости, о сумеречной зрелости и невыносимо растянувшемся посмертии — а конец он встретит в окружении тупых клонов, в компании наивного жалкого ребенка. Он бы влез хоть в это слабое надтреснутое тело, просочился сквозь поры кожи, изломал сухими колючими ветками сосуды и распахнулся глазом луны в воспаленном горле. Лишь бы не быть стариком.
— Он спит или опять думает? — спрашивал мальчик у белого клона-зецу.
— Он хороший человек, — мягко отвечал тот. — И ты станешь похожим на него. Только лучше.
***
Станет похожим. Только ярче, злее, моложе, быстрее. До тех пор, пока риннеган не вызовет своего хозяина из чистого мира, пока кровь и железо не запоют в венах, возвращая Мадару к жизни. Настоящего Учиху Мадару, а не больного кривого старика, которого ребенок из клана сдуру обозвал богом смерти.
Как-то ночью Обито подошел к его ложу и замер, разглядывая тугие сочленения трубок Гедо Мазо. Он выглядел как человек, который собирается бежать. Кубарем и наплевав на риск.
— Хочешь уйти?
— Зачем я тебе нужен? — шепотом спросил Обито.
— А зачем ты нужен своей Деревне? Своему клану? Своим друзьям? И нужен ли вообще?
Взгляд преследовал его испещренное шершавыми узорами тело. Несколько минимальных шагов, союз случайностей и предприимчивости: сеть влияния, раскинутая там, сверху, умелые зецу, клановые техники. И собиравшийся бежать гасит в себе живой огонек и босым, окровавленным, под зецу-доспехом, под рваным чужим плащом возвращается к Мадаре. Так ручей возвращается в землю, а дождь — в водоем. Как и зецу всегда, Обито тоже приходит домой.
И тепло. Вот чего достиг Мадара: тепло по венам струится от присутствия глупого щенка Учиха, который предсказуемо, банально попался в его простую ловушку. Запущенный механизм крови. Клоны больше не говорят с Обито — давая первоочередное право старому иссохшему рту. Свеча плавит воск, бросает отсветы, а страдание делает раздвоенное лицо мальчика суше и красивее. Всходы. Всходы фраз и идей Мадары, последствия осторожных наводок зецу. Все прорастает сквозь кости и плоть, сквозь надломленные ветви и влажные от крови листья.
Мадара показывает ему пустой лист будущего гендзюцу, передает свои многотомные записи, свитки и планы, сокровища многолетнего заточения. Информация, шаринган и это тело — вот что в конечном итоге обеспечит победу. Мальчик слушает его, как никого и никогда не слушал в своей проклятой Деревне.
А Мадаре впервые за двадцать или тридцать лет хочется выпить горькой настойки, сразиться на клинках, ощутить давление огненной чакры на грудную клетку и силой взять теплое сопротивляющееся тело.
— Значит, ты скоро умрешь? — спрашивает Обито. Новый, сломанный Обито. Мадара гладит его по обезображенной щеке.
...но у него есть только зецу, неудачная копия Хаширамы Сенджу и Обито, похожий на призрака с этой своей техникой. Уже похожий на Мадару настолько, что сырым холодом обдает шею. Просто слишком далеко отошел от Гедо Мазо.
...только склад оружия, припасов, чужой шаринган в глазнице и четырнадцатилетний Учиха, который спасет этот мир и погибнет во имя своего создателя. Ради Мадары.
Да, это ему нравится. Это очень смешно.
Больной и израненный, разбитый и склеенный, невинный и оскверненный, как все дети жестокий, слабый мальчик из некогда великого клана. Хаширама, если ты когда-нибудь восстанешь из мертвых, что ты почувствуешь при взгляде на лже-версию меня, рожденную в колыбели твоего мира?..
— Ты мне не друг и не союзник, — произносит мальчик, — но это уже ничего не значит.
— Правильно. В подлунном мире нет ничего, нет друзей и врагов. Только ожидание тотального освобождения.
— Ты вечно говоришь идиотские пафосные вещи. Сумасшедший старик.
— Тебе придется делать то же самое, спаситель человечества.
Мадара усмехается. Обито, с опозданием, тоже — копируя его интонацию. Весь год он с опасливым недовольным любопытством следил за безумным. Весь год он барахтался против сильного течения, чтобы в итоге прибиться к нужному берегу.
Свеча топит воск и мажет по его серьезному лицу мягкой кистью бликов. Поджатые губы с глубокой насечкой, лицо изрыто шрамами. Мадара слепил его из еле дышащего куска плоти, несовершенным, как ранние клоны, и этот парадокс захватывает его больной ум: та же красота, что утопала среди гор и лесов жестокой Конохи, слышалась в жарких глупых речах Хаширамы и была видна в кругах смертоносного риннегана.
— Я могу сделать для тебя что-нибудь еще? — спрашивает мальчик. Он болезненно бодр. Он маленький вымуштрованный шиноби и только что сожрал новую жизненную программу.
Сломать хочется больше вечной жизни. На мгновение всего лишь. Мадара берет его за теплый твердый подбородок, встречая взглядом затягивающую воронку зрачка. Обито выдерживает, не сбиваясь с ритма дыхания, но по его коленям под рваной одеждой пробегает электричество страха. То, что делает их живыми.
Сломать. Потому что только в жаре, только в жизни без оглядки есть настоящая правда. Когда-то Мадара верил в это, а потом повзрослел. Нет пламени за дымом, а угли давно остыли. Ему невыносимо, просто ужасно хочется спать.
— Да, можешь, — говорит Мадара и видит Обито таким, какой он есть: слабым, юным, обманутым и надломленным, разочарованным и обреченным. Все еще просто Обито. — Умри.