Work Text:
Телефон завибрировал — впервые за много дней. Юта приложил руку к карману, чтобы убедиться, что ему не показалось, и чуть улыбнулся сам себе. Это означало только одно: есть связь. Три недели они с Мигелем шли через деревни, деревеньки и совсем заброшенные селения, где телефон не улавливал никаких волн. Юта, Мигель и их провожатые были отрезаны от мира, и все, что за пределами жаркого континента, все равно что не существовало. Таяло на засушливой, полной обманчивых иллюзий жаре.
И вот здесь, в двадцати километрах до Дакара, пробилась первая весточка.
Они ехали в открытом кузове джипа-сафари. Сухой, перемешанный с мелким песком воздух щипал кожу, а дорога под широкими рифлеными шинами очень отдаленно напоминала асфальт, но момент настоящей жизни дотянулся до него и здесь.
— Чему радуешься? — поинтересовался Мигель.
— В гостинице будут вода и душ, — быстро ответил Юта. — Может быть, даже телевизор.
— По новостям тоскуешь?
Юта покачал головой — по ежедневным сводкам он не скучал, но хотелось убедиться, что где-то есть еще что-то, кроме песка, сухости и жары. И неба, которое с избытком отдает тепло днем и так же быстро забирает его вечером. Телефон в кармане словно стал больше и тяжелее, и Юта все-таки не справился с любопытством.
Сообщение было совсем коротким: «Когда обратно?». Юта попробовал проговорить его в голове знакомым голосом — получилось плохо. Он слышал Инумаки так редко и мало, что звуки голоса существовали где-то отдельно от него. Вне замысловатых отметин на щеках и высокого ворота формы.
Когда обратно? Он и сам бы хотел это знать. Местные верили в уйму удивительных и жутких вещей, и Юта уже почти жалел, что не стал записывать услышанные им легенды и сказки — получился бы внушительный сборник африканского фольклора, но теперь было поздно. Они не нашли ни единого упоминания о Тюрьме бесконечности, но впереди оставалось еще множество заброшенных поселений. И еще парочка материков.
Если ему придется вернуться, повод едва ли будет приятный, и поэтому Юта был практически готов отсрочить приезд. А с другой стороны…
«Не знаю, — набрал он. — Но хочу. У вас уже сезон персиков?» И нажал отправить, надеясь, что сеть подхватит его слова и унесет за много тысяч километров. До самого Токио.
Технологии тоже казались немного магией.
— Девчонка тебе пишет? — лениво спросил Мигель. Он прислонился к краю кузова, закинул на него локти и выглядел как человек, способный пройти всю Африку от дельты Нила до мыса Доброй Надежды пешком и ничуть не устать.
— Да нет, — отмахнулся Юта. — Не совсем.
Инумаки был, конечно, лучше любой девчонки, потому что, во-первых, был, ну, собой, а во-вторых, потому что с ним можно было молчать. Говорить тоже, но тогда почти вся работа ложилась на Юту, а он со словами дружил через раз. Сообщения здорово выручали, но даже в них Инумаки оставался забавно немногословным, хотя программный код, который собирал вместе символы, никому навредить не мог. Юта думал, что, наверное, это привычка, но все же не мог не представлять, каким бы тот был без дара проклятой речи.
Хотя что тут думать — был бы Инумаки Тоге, серьезным только на первый взгляд. С мягкой челкой и дурацкой привычкой отвечать жестами вместо слов. С мягкими губами и изогнутыми светлыми бровями.
— Точно девчонка, — пробормотал Мигель, но Юта прикинулся, что не слышит.
Вдали, в пыльном тумане, показался город. Из мглы выступили здания, и на дороге стали попадаться машины. Такие же мощные и несуразные внедорожники, похожие на выносливых пустынных животных. Юта подумал, что скучает по японским автомобилям-коробкам, которые еле-еле втискиваются на парковочные места и чинно ползут по городским пробкам, соблюдая правила.
В Африке правил не было, это он понял сразу. В магической Африке их было еще меньше, но когда в самом первом племени маг-старейшина попытался снести ему голову, Юта познакомил их с Рикой. Она умела произвести впечатление. Юта покрутил на пальце кольцо: отечность почти спала, да и потерял он пару килограммов, на жаре есть не хотелось совершенно. Кольцо теперь сидело свободно, и Юта задумался, не перевесить ли его на шею, чтобы случайно не потерять.
Кольцо по-прежнему связывало его с Рикой, хотя она теперь стала другой, и называть ее этим именем временами было странно. Однако она все равно оставалась с ним, до поры невидимая и неосязаемая, но настоящая и до того сильная, что замирало сердце. Инумаки эта сила не пугала: то ли он так привык к собственной, не такой необъятной, но точной, как скальпель, и опасной для всех и каждого, то ли просто не боялся, потому что не умел. На вопрос, не страшно ли, он только пожимал плечами, и Юте очень хотелось считать, что это как-то связано с ним. Но и в тот короткий период, когда Юте выпало побыть самым обычным магом, без Рики и ее воли, Инумаки не изменился. Он с той же готовностью составлял ему компанию и в школе, и на заданиях, и Юта подумал, что, может, они стали немагическими, обыкновенными друзьями.
В последнее время все слишком прочно завязалось на проклятой силе, поэтому мысль родилась спонтанно и словно из ниоткуда. В один из выходных на Радужном мосту, как в кино. Потом Юта чуть-чуть упрекал себя за неизобретательность, но именно в тот миг он совершенно ничего не имел в виду, просто сказал:
— Попроси меня что-нибудь сделать? Я так хочу знать, как это, подчиниться тебе.
Брови Инумаки вопросительно поползли вверх, и только тогда Юта услышал собственные слова. Стало немного стыдно, но отступать уже было поздно.
— Пожалуйста, — он повернулся лицом. И подумывал, не поклониться ли, чтобы в просьбе точно было не отказать. — Меня это… восхищает.
Последнее слово он добавил торопливо и как-то неловко. Инумаки задумчиво почесал кончик светлого носа и огляделся: народу было слишком много, и чуть громче произнесенное проклятое слово наложило бы на них заклинание. Инумаки схватил его за руку и потянул куда-то вдаль от толпы. Минут десять они плутали в переплетении улиц, и даже здесь, в сердце города, им встречались такие темные и узенькие проулки, в которые прежний Оккоцу Юта ни за что бы не вошел.
Нынешний Оккоцу Юта согласно последовал в грязноватый тупик между двумя многоэтажками. Тут пахло чем-то кислым, и Юта был уверен, что между ног у него прошмыгнула крыса. Он вздрогнул, но запоздало сообразил, что глупо бояться крыс, когда ты изгоняешь проклятых духов. Юта уперся во что-то спиной.
Инумаки прижал его к кирпичной стене и взглянул исподлобья. Этот взгляд Юта расшифровал сразу. «Ты уверен?» — спрашивал его Инумаки, и нужно было только дать правильный ответ или же передумать пока не поздно.
— Уверен, — сипло выдохнул Юта. — Можешь делать все, что угодно.
Инумаки кивнул и отпустил его руки. Поднес пальцы к лицу и медленно потянул вниз молнию на воротнике. Юте подумалось, что он смотрит на что-то очень личное, почти откровенное. В бою фокусироваться на этом не было времени, Инумаки расправлялся с застежкой быстро, а сейчас тянул ее вниз медленно, и можно было различить металлический вжик, с которым скользит карабин. Узор ветвился от кончиков губ и заканчивался причудливыми завитками на щеках, и Юте показалось, что он видел что-то похожее когда-то в музее, на какой-то древней маске, но Инумаки на маску был не похож. Он был собой.
Инумаки приподнялся на цыпочки, чтобы преодолеть разницу в росте, и его губы оказались прямо возле уха.
Если бы у Юты была Рика, то она бы не допустила такого. Но ее больше не было, и ничье разрешение ему было не нужно. Теперь ее защита не окружала его непробиваемой смертоносной стеной.
Юта не видел его лица, но ему померещилось, что Инумаки улыбнулся.
— Опустись на колени, — произнес шепот, и по телу словно пропустили ток.
Ноги ослабли, и единственно важным показалось следовать за этим голосом и повиноваться ему. Юта упал на землю безо всякого сопротивления, и только коленные чашечки больно стукнулись об асфальт. Это было похоже на короткий, мгновенный гипноз. Инумаки опустился перед ним на корточки, и Юта поймал себя на том, что любуется ничем не скрытым лицом.
Инумаки вопросительно мотнул головой.
— Все в порядке, — Юта внезапно понял, что тяжело дышит. — Я… слышу тебя. Это потрясающе.
Инумаки вдруг высунул изо рта розовый влажный язык, на поверхности которого темнел магический символ, указал на него и округлил пальцы, показывая, что все хорошо.
— Давай, пожалуйста. Я же сказал, все, что угодно.
На этот раз Инумаки не стал наклоняться к уху, просто придвинулся ближе, так, что они соприкоснулись носами, и медленно, проговаривая каждый слог, произнес:
— Положи руки мне на спину.
Вот снова — Юта осознал, как тело зажило своей жизнью, но и голова согласно подхватила порыв. Он сцепил ладони за спиной у Инумаки и почти обнял его. Некстати вспомнилось, что они в каком-то грязном безлюдном тупике, где шныряют крысы и пахнет гнилью. Юта сжал объятия крепче.
Неловко не было: то ли магическая речь накладывала такой отпечаток, то ли сам Юта потерял способность стесняться, но Инумаки мгновенно просунул свои руки у него под мышками и положил на лопатки с той стороны. Чужое тело оказалось еще ближе.
Инумаки чуть приподнял голову и коснулся его носа губами, едва ощутимо, затем так же невесомо провел по переносице, оставляя влажный след слюны, и уже по-настоящему прижался губами ко лбу. Юта ощутил, как зашлось сердце, прежде чем разогнаться, как лучший болид.
Сейчас он готов был выполнить любую просьбу, бросился бы в Токийский залив или забрался на крышу Капитолия — что угодно, и проклятая речь тут была ни при чем. Он еще крепче стиснул руки.
— Поцелуй меня, — прозвучало как неизбежность, Юта неуклюже подался вперед и ткнулся в подбородок, прежде чем прихватить губами чужие губы. Глаза закрывать не хотелось.
Магия наверняка распространялась лишь на один поцелуй, но для Юты это прозвучало, как «пока ты можешь, сколько угодно», и он, боясь отстраниться хоть на мгновение, целовал нежно и, кажется, ужасно неумело. Язык Инумаки скользнул внутрь его рта, и Юта подумал, что тот и правда магический — заставит его пойти на все.
Пальцы на затылке притянули Юту ближе, и они с Инумаки столкнулись лбами. Юта коротко прижался губами к круглому символу на левой щеке, и тогда Инумаки поднялся, утянув его за собой. Стоять было непривычно, и слегка затекли ноги. Инумаки закатал рукав и указал на светящийся циферблат часов — половина двенадцатого, им влетит.
Вместо того, чтобы испугаться, Юта рассмеялся. Губы приятно саднило, а свои опухшие Инумаки снова спрятал за высоким воротником, и Юта ощутил укол сожаления: никто не разглядит, как раскраснелись, когда они вернутся в общежитие.
— На станцию?
Инумаки кивнул и указал на горло, затем сложил руки крестом, и Юта понятливо закивал. До дома они добирались молча, и только когда расходились по комнатам, Инумаки прошептал, замерев возле стены, разделяющей их комнаты:
— Еще раз.
И Юта поцеловал его еще раз, сокрушаясь, что ему не хватило мужества сделать это просто так, безо всякой магии.
— Мне хотелось, — сбивчиво пробормотал он потом. — Мне, кажется, давно хотелось.
Инумаки показал ему «викторию», подмигнул и скрылся в комнате.
Сейчас, из беспощадного жара Африки, все это представлялось ненастоящим. Сообщение, однако, дошло, и Юта с надеждой смотрел, как полоски сети прибавляются по мере того, как они все ближе и ближе подъезжают к Дакару.
«Сезон форели сейчас», — написал Инумаки, лаконично и ясно, и Юта уже попытался придумать, что можно ответить про форель и про сезоны, как еще одно сообщение догнало предыдущее. «Пришли фото». Юта провалился в галерею: вот заросли африканской полыни, в которых его чуть не ужалила змея, вот озеро Чад, похожее на кусок голубого картона, вот дети одного из племен, которым было интересно, как работает эта коробочка. Мигель, спящий под кокосовым деревом, зеленый нос аллигатора, торчащий из мутной воды — словом, ничего такого, что можно было бы отправить.
Юта понадеялся, что в номере найдется еще и зеркало.
Нашлось. Правда, не слишком чистое, с трещиной и не в полный рост. Юта навел камеру на отражение и опустил взгляд на самого себя на дисплее: нечеткая и мутная картинка, даже хорошая камера телефона с таким не справится. Но он все равно щелкнул. Прямо, боком и даже сидя, так, что в кадр попали только лицо и чуть-чуть шеи. Он отправил фото, и медленный лагающий Интернет в гостинице несколько минут грузил их в лайн. Наконец отметил как отправленные.
Теперь можно было помечтать и о душе.
Из ванной он выбрался в одном полотенце на бедрах. Телефон лежал на кровати экраном вниз, сообщения так и висели непрочитанными, и Юта прибавил разницу во времени — и правда, в Японии глубокая ночь. А потом, повинуясь внезапному порыву, он еще раз открыл камеру телефона и снял себя прям так, в одном полотенце. Он отправил, прежде чем успел об этом пожалеть, и тут же спрятал телефон под подушку. Затем достал, перевел в режим сна и спрятал снова — чтобы не слышать ничего до самого утра.
«А что если… — он осторожно развернул полотенце, и понял, что все-таки пока не готов. — Нет, определенно нет». Во всякому случае, сейчас.
Ответ пришел посреди ночи, как раз тогда, когда в Японии в общежитии просыпались самые ранние, но обнаружил его Юта только сенегальским утром.
«Похудел», — сообщало ему первое сообщение. «Но так тоже неплохо», — добавляло второе. В третьем было одно ярко-красное пламенеющее сердце и ни единого слова, и Юта ощутил, что Токио точно где-то есть. И Инумаки, и его проклятая речь тоже. Собственное ноющее сердце показалось таким же пылающим и горячим.
Он едва не выронил телефон, когда высветился входящий вызов.
— Привет, — сказал Юта. — Не «доброе утро», потому что у тебя уже совсем не утро.
На той стороне трубки молчали.
— А мы сегодня добрались до города. На столицу он не слишком похож, но, вот, есть Интернет. И душ, — Юта замолчал, думая, что еще добавить. — Я тут, кажется, загорел.
На левом запястье, там, где обычно он носил часы, кожа была светлее, белая полоса между золотистым коричневым. И наверняка такая же на пояснице — Юта столько раз в жару окунался в местные озерца и реки, что солнце точно достало его через призму водной глади. Но как об этом рассказать, он не придумал.
— Я, может, отправлю тебе еще, когда доберемся до следующего города. И мне тоже что-нибудь пришли, Радужный мост, например? Или телебашню.
Где-то далеко, там, где Инумаки не произносил в телефон ни единого слова, на фоне шел дневной выпуск новостей. Юте показалось, что он знает этого диктора и ее манеру тянуть последний слог предложения. Он прислушался: в токийском зоопарке родились детеныши красной панды, ну надо же…
— Говори. — Вдруг попросили на той стороне. Нет, не попросили — приказали. — О чем действительно думаешь.
Даже через сеть проклятая речь заставила тело вздрогнуть, но собственная сила легко подавила магическую команду. Не как тогда, в тесном закоулке, когда от первого же звука слабела воля — Юта с радостью пережил бы это еще раз.
— Говорю, — согласился он по собственной воле, не связанный заклинанием или обещанием. Просто потому что был готов подчиниться и без слов. — Что скучаю по толпе в метро и по тому, как пахнет промытый рис. Что с радостью сяду на линию Яманоте и проеду столько кругов, что собьюсь со счета.
Юта перевел дух, чтобы все-таки добавить:
— И скучаю по тебе.
За окном над Дакаром едва-едва поднималась утренняя дымка. Желтовато-серая, она окутывала горизонт, и казалось, что город продолжается бесконечно, но Юта знал, что впечатление обманчиво: через пару часов джип увезет их на юг, и очертания сотрутся из виду и из памяти. Связь засбоила, и звонок прервался. Юта бросил короткий взгляд на экран — фото воробья на подоконнике классной комнаты — и заблокировал телефон.