Work Text:
Достать в Мондштадте виноградный сок не с винокурни было задачей не из простых.
Кэйа с ней справился, конечно, хотя и не без труда. Бутылку привезли ему прямиком из Ли Юэ. Даже не открывая её, он видел, что сок из винограда, выросшего на сухой каменистой почве, более густой и тёмный. Он задерживался на стенках и стекал так медленно, что его легко можно было спутать с неплохим вином.
Перед праздником у Джинн было забот даже больше, чем в остальное время, и Кэйа снова подменял её по части бумажной работы. Документы лежали на столе, забытые, пока он с тоской смотрел на бутылку и вспоминал.
***
Мондштадские прятки ежегодно проходили на винокурне. Такова была старая традиция. Обычные горожане не помнили её происхождения, и отец всегда говорил, что это к лучшему. В конце концов, так ли важно, во что ты веришь, пока это тебе помогает и радует, и не вредит остальным?
Прятки не вредили никому, напротив, они превращали кровавые страницы истории Мондштадта в насмешку. Никто не смел и заикнуться о неуважении к погибшим в восстании — Барбатос бы смеялся в их честь. Их предки сражались за свободу, а не за новые клетки из слов и правил, и семья Рангвиндров знала это лучше всех.
К тому же это было полезно для продаж. Не то чтобы знаменитая мондштадская винокурня нуждалась в такой поддержке, но потому она и была знаменитой — в противовес исключительно прагматичным производствам Ли Юэ они ценили возможность знать всех своих покупателей в лицо.
Это было не так уж трудно в скромном по размерам Мондштадте, но, даже с учётом этого, мастер Крепус нередко сам вставал за стойку. Его, как и Дилюка, знал каждый в этом городе, даже ребёнок, которому и хода в таверну не было.
Каким-то образом это всеобщее узнавание распространялось и на Кэйю, хотя тот не был так одарён или успешен, как названный брат.
А Дилюка успех, казалось, порой тяготил.
Ничего удивительного, что шестнадцатилетия он ждал с большим нетерпением, чем посвящения в рыцари: лишь с шестнадцати можно было использовать амулеты морока, которые применялись во время пряток. Он наконец мог забыть о глазе бога, о службе и о владении мечом, и просто оказаться наравне со всеми.
Особенно с Кэйей.
Дилюк никогда не говорил прямо, но Кэйа понимал всё равно: порой ему было стыдно. Не за Кэйю, конечно, нет — перед ним. Отец гордился ими обоими, но Дилюку будто было немного неловко оправдывать возложенные на него ожидания с такой лёгкостью.
Как будто Кэйа не видел, что это было совсем не легко. Не видел, как тяжело было тренироваться с двуручником с самого начала, и не замечал, как сила пламени выедала Дилюка изнутри в первые пару лет после того, как ему достался глаз бога.
Об этой стороне обладания им не говорил никто: тебя просто некому учить им пользоваться. Нет книг и сводов правил, нет инструкций о том, как обуздать силу, которая обрушилась на тебя в один момент.
Дилюку было всего десять, и он никогда, никогда не жаловался.
Но иногда он скрёбся в комнату Кэйи, слишком горячий, покрытый испариной — не то от жара, не то от боли — и Кэйа молча обнимал его до самого утра.
Кэйе неоткуда было знать, стало ли Дилюку легче. Глаз бога — тема слишком интимная, интимнее веры, любви и постели, и потому он не спрашивал. Но и сам он знать, проходит ли эта боль хоть когда-то, не мог.
И потому любой способ отвлечься был хорош.
Так что — прятки? Это должно было быть весело.
Кэйа ждал их тоже.
***
В принципе, свою ошибку Дилюк мог бы понять и пораньше.
Это ведь ему пришлось прикрывать Кэйю, когда тот в двенадцать лет — не иначе, из чувства тихого протеста против дисциплины — стащил бутылку лёгкого молодого вина. Из некондита, конечно, оно получилось слишком мутным, но Дилюку пришлось сказать отцу, что бутылка разбилась.
И ему до сих пор казалось, что отец не поверил ему ни на грош.
В общем, нацепить морок винной бочки на винокурне было бы отличной идеей, если бы охотником не был Кэйа.
Он знать не хотел, что думали остальные игроки, пока Кэйа обнимал бочку и что-то ей нашёптывал.
— Я тебя поймал. Перекидывайся давай! — Дилюк порадовался, что никогда не боялся щекотки. В долгой тишине Кэйа продолжал водить руками под мороком. — Если ты сейчас не перекинешься, я найду, где у тебя краник, обещаю.
Угрозы Кэйи стоило делить на десять, и бочка глухо отозвалась:
— Ты не находишь, что было бы довольно неловко, если бы ты ошибся?
— И обнял настоящую бочку? Я тебя умоляю, здесь нечего стыдиться.
— Нет, если бы ты облапал не меня.
Кэйа фыркнул.
— Я эти прекрасные изгибы везде узнаю. А остальным и так уже неловко.
Дилюк опустил взгляд и увидел сквозь дымку морока, что их медленно окружают любопытные фонарики.
— Так, нет, отпусти меня!
Кэйа стиснул его крепче и усмехнулся.
— Нет уж. Ты сам упустил момент, когда перекидываться было уместно, терпи теперь. Можешь брыкаться, сколько влезет, под мороком не видно.
— Мфх.
В принципе, того, что Дилюк покраснел от возмущения, за завесой тоже было не разглядеть.
Кэйа, впрочем, как всегда смотрел насквозь в самую суть вещей, прохладно и внимательно, как если бы морок вовсе не был ему помехой. Он остро глянул не на фонарики вокруг, а почти вровень со своими глазами, и веско сообщил, закидывая бочку, которая на самом деле была Дилюком, на плечо:
— Следующий раунд без нас.
***
Когда Кэйа обернулся, закрыв за ними дверь, позади него уже стояла совсем не бочка.
Дилюк мог бы отчитать его на правах старшего — не по возрасту, по статусу — сына в доме, но он не делал этого никогда и вряд ли собирался сейчас. Вместо этого он почти виновато пожал плечами.
— Когда ты бочка, обниматься настолько же неудобно, насколько отбиваться.
— Ей-богу, жалею, что пропустил этот драматичный жест, которым ты морок сбрасываешь.
Конечно, они тренировались делать это вместе.
Дилюк раскинул руки для объятий — совсем не драматично.
***
Шесть лет спустя Кэйа смотрел в мутное стекло бутылки из Ли Юэ.
В вязкой жидкости будто тонули воспоминания, и трудно было поверить, что там совсем нет алкоголя.
Кэйа знал, зачем заказал этот сок, и что собирался сделать, но каждый этап этого безумного плана казался сказкой, теорией, выдумкой, не имеющей отношения к реальности, пока он не добрался до последнего шага — явиться «домой»… Домой не под соусом неотложных дел, не из-за козней Фатуи, и не чтобы закинуть удочку, на которую Дилюк непременно клюнет («Мондштадт в опасности!»), а просто поговорить. Без яда, которого сполна было в самом Кэйе, и даже без того яда, которым Дилюк считал вино.
Сонный Вират вздрогнул, когда Кэйа захлопнул дверь кабинета, выходя с бутылкой сока. Он вытянулся по струнке, но Кэйа отмахнулся.
— Вольно.
Всем вольно.
До пряток оставалось два дня, и Кэйа чертовски хотел домой.