Work Text:
Эмгыр не хотел умирать. Когда пришло время — он испугался смерти. Поразительно, насколько сильным был в нем инстинкт выживания. Отточенный пытками, проклятьем, заговорами, войной, он отказывался угасать, хотя у Эмгыра не осталось абсолютно никаких причин цепляться за жизнь.
Он потерял все. Он проиграл. Цири позволила ему обнять себя на прощание, даже обняла в ответ и пробормотала: «Спасибо». А потом ушла, и Эмгыр остался один.
Было холодно. Ужасно холодно без нее. Эмгыр сел за стол, оперся на него локтями, переплел пальцы. Пустота. Ледяная пустота, бессмыслие, безнадежность. Конец пути. Обрыв. Не было привычной злости, ярости от бессилия, желания встать, идти, бежать, сражаться за нечто большее, чем он сам. Только усталость. Он боролся так долго, и вот руки наконец опустились. Имея множество средств, он не имел цели, и это парализовывало, как чужеродный лед на водах близ Ундвика.
Его дочь спасла мир, и он должен был испытывать гордость, радость, если не эйфорию, от того, что она своими руками, своей силой и кровью, исполнила предначертание. Вместо этого накатывало отчаяние. Империя? Что бы он дальше ни сделал, империи он ничем существенным не мог помочь. Скоро, совсем скоро ему предстояло расстаться с последним, что у него еще оставалось — собственная жизнь. И он не собирался трусливо бежать от такого исхода.
Было бы удобно просто перестать существовать. Прямо сейчас, в этот самый момент, сделать последний вздох — и погрузиться в темноту небытия. Никаких больше планов. Никаких действий. Хватит, хватит всего этого. Плевать, что будет после. Его не станет. Интересы государства будут чьей-то еще проблемой. Пусть хоть провалятся в ад. Зато его дочь... Его дочь будет счастлива. Свободна от долгов отца, от обязательств, от тяжелого бремени правления. От него. Она спасла мир! Она заслуживала миром насладиться.
Горло сковало спазмом. Эмгыр вздрогнул, нахмурился, ощущая нечто, чего не испытывал ужасно давно — резь в глазах. О Солнце, какая нелепица. Нет ничего унизительнее и мерзее, чем жалеть себя! Уж лучше пустота.
Цирилла Фиона будет расстроена, когда он умрет. Стелла тоже. Возможно, им даже придется уехать из столицы, если заговорщики будут особенно нелояльны к его друзьям и последователям. Они не заслужили этого, видит Солнце, они не заслужили. Почему он не подумал об этом раньше? Почему был слепо уверен, что победит, будто никогда прежде не проигрывал? Не пристало императору быть самодуром. А Стелла защитит девочку. Даже ценой собственной жизни.
Эмгыр поморщился, раздражаясь на себя. Он не был одинок. У него были друзья. Люди, которые действительно искренне любили и уважали его, и которых он любил в ответ. Что с того, что у него не было дочери, что с того, что не нашлось мужчины, который бы занял его сердце, что с того, что он потерял Империю? Он не был одинок. Жалеть себя — не просто нелепо, но и ошибочно.
Так почему сейчас так сильно хотелось, чтобы кто-то просто подошел и обнял его? Как отец... Как Цири. Как ее двойник — безымянный, безродный, но совершенно бесстрашный мотылек. Как Паветта.
Глупости. Глупости и блажь. В горле сухо, в груди — будто огромный огненный шар. И жаль, так жаль себя. Трусливо, подло жаль.
В дверь постучали. Эмгыр спешно отвернулся, поднял первый попавшийся документ со стола, чтобы скрыть лицо и выражение, наверняка красноречивое, застывшее на нем.
— Ваше величество, к вам ведьмак Геральт из Ривии. Примете его?
Эмгыр так удивился, что просто кивнул, едва подняв голову. Мерерид откланялся и открыл дверь шире, пропуская Геральта в кабинет. Не было даже минуты, чтобы привести себя в порядок, черт подери. Зачем он не отправил Мерерида подождать? Теперь и отойти к окну было нельзя — это бы выглядело как бегство.
— Ваше императорское величество, — в голосе Геральта почти не было сарказма, удивительно. Хотя кланяться он, конечно, не стал.
— Зачем ты пришел, ведьмак? Я думал, мы с тобой уже рассчитались.
Геральт остановился в нескольких футах от стола, прищурился, глядя на него в упор. Ноздри его вздрогнули. Он заметил, конечно, он заметил. Но какое, по большому счету, это имеет значение? Пусть получит удовольствие. В конце концов, Эмгыр был по-прежнему ему кое-чем обязан.
— Я хотел... — Геральт сжал челюсть, будто не знал, стоит ли продолжать. Он все еще всматривался в лицо Эмгыра цепким взглядом, который сложно было прочитать. — Я хотел поблагодарить тебя.
Эмгыр не выдержал — рассмеялся сухо. Закашлялся, подавившись комом в горле, сглотнул тяжело. В глазах вновь защипало, непрошено, отвратительно слабо. Терзали грудь острые когти печали.
— Я дал слово, — сказал хрипло, ненавидя себя.
— И сдержал его, — медленно проговорил ведьмак.
— Я всегда держу слово.
— Я знаю.
Эмгыр невольно поднял брови.
— Я думал, ты не веришь подобным словам из моих уст.
— Главное доказательство твоей искренности ждет меня в конюшне.
Эмгыр даже не дернулся. Усталость накрыла его, как толстый слой снега — хрупкий осенний лед, и стало по-настоящему наплевать, что о нем подумает этот дьяволов ведьмак.
— Ты закончил?
Геральт нахмурился.
— Ты пришел, чтобы поблагодарить меня, — напомнил Эмгыр. — Ты закончил?
Кажется, они с Геральтом одновременно поняли, что ничего, хоть отдаленно похожего на благодарность, еще не прозвучало.
— Спасибо, — сказал Геральт после паузы. Одно скупое слово упало между ними тяжело и гулко, как мелкая щербатая монета, брошенная к ногам бедняка. Эмгыр почувствовал себя еще более жалким.
— Поди прочь, ведьмак. — Голос дрогнул отвратительно.
Геральт не сдвинулся с места. Остался стоять, прожигая взглядом, и Эмгыр поднял голову ему навстречу, не скрывая ничего. Смотри. Смотри и наслаждайся, ты, кто отнял у меня дочь не однажды, не дважды, а трижды. При этом Эмгыр не ненавидел его. Даже если б имел сейчас на это силы — не ненавидел бы. Вины Геральта в произошедшем не было. Вся вина — только на его стороне.
— Ты выиграл войну, — сказал вдруг Геральт.
Эмгыр фыркнул, чувствуя, как из горла поднимается яд. Свинья. Он еще смеет пытаться... утешать?
— Что с того. Победа ничего не меняет.
Геральт поднял брови высоко.
— В смысле — что с того? Хочешь сказать, что тысячи людей погибли только ради... — он осекся, понимая. Эмгыр наблюдал за тем, как меняется его лицо, и сердце почему-то вдруг забилось чаще. Он начал говорить, прежде чем понял, что собирается сказать:
— Победа ничего не меняет. В Нильфгаарде меня ждет заговор алчных купцов и недальновидных аристократов. У меня нет наследницы, которой я могу уступить трон, тем самым продемонстрировав, что готов к мирной передаче власти и новой политике. Не думай, будто я слеп. Я знаю имена моих врагов. Я мог бы уничтожить их. Да только не вижу смысла. Род Эмрейсов оборвался сегодня. Навсегда. У Империи нет будущего. У мира, каким я его задумал, нет будущего. Трон унаследуют люди, которые не понимают, что такое империя Нильфгаард. О, Морвран искренне попытается править самолично, но за его спиной будет топтаться слишком много советников, чьи слова он не сможет долго игнорировать, в частности — его родной отец. В Морвране есть упорство, но ему не хватает мотивации, чтобы по-настоящему решительно разобраться с этой проблемой и сосредоточить власть в своих руках. Им будут управлять. Он женится на выгодной для купеческих гильдий дворянке и произведет на свет наследника, которым будут так же управлять. И новому поколению уж точно не будет никакого дела до мира, порядка, закона. Они будут жадны. Жестоки. Они будут привычны лишь брать, не отдавая ничего взамен. На севере начнутся восстания. За севером пойдут Цинтра и Назаир. Империю поглотит хаос. Я не хочу на это смотреть. Лучше умереть сейчас.
Геральт побледнел. Эмгыра это удивило, но как-то отстраненно, невнятно. За время монолога голос ни разу больше не дрогнул, звучал спокойно, уверенно, как всегда. Он озвучивал факты, не более того.
— Цири знает? — Геральт нарушил тяжелую паузу резким плевком вопроса.
— Что ее отказ означает мою смерть? — Эмгыр усмехнулся. — Нет. Разумеется, нет. Эмоциональный шантаж собственной дочери никогда не входил в мои планы, ведьмак. Что бы ты там ни думал.
Геральт смотрел на него зло, яростно.
— Поверить не могу, что ты просто так сдаешься.
— Просто так? — Эмгыр почти рассердился.
— Ты еще не стар, черт подери. Ты мог бы жениться и воспитать новых детей. Говоришь — знаешь имена своих врагов: так избавься от них, вырежи всех, кто смеет метить на твое место. Как будто тебе впервой.
— Не делай вид, будто ничего не понимаешь в политике, Геральт.
— Я и не делаю. Ты — тиран, Эмгыр. Самодержец. Ты можешь вырезать хоть всю блядскую аристократию до последнего колена и раздать их земли и деньги тем, кто тебе угоден. А уж купцов и подавно. Как будто в мире мало купцов. Избавишься от одних — придут другие, более лояльные. С твоей репутацией... Сомневаюсь, что это кого-то удивит.
Эмгыр рассмеялся. На этот раз удивляясь откровенно.
— Ты всерьез.
Геральт поморщился, сложил руки на груди.
— Ты сам говорил мне, что существует множество способов добиться цели. Драматических и не очень. Ты впрямь поставил все на возвращение Цири? Не может такого быть. Ты император, а не заядлый картежник. А если б и был — имел бы козыри в рукаве.
Эмгыр сощурился. Сердце колотилось бешено, будто готово было выпрыгнуть из груди.
— Почему?
— Что? — Геральт сощурился в ответ.
— Почему тебя волнует мое будущее, ведьмак? Боишься, что если я погибну, за Цири возобновится охота? Я этого не допущу. Можешь мне поверить. Все ее портреты будут уничтожены, все описания изъяты из официальных источников и архивов разведки. Она вновь будет объявлена мертвой, на сей раз — окончательно. Мои действия по искоренению ее из истории мира будут трактованы как срыв скорбящего отца. Спустя несколько лет ее забудут. Она сможет свободно передвигаться по континенту. А даже если Морвран нарушит клятву и начнет преследовать ее после моей смерти... Что ж, узнает, каково это — иметь во врагах Владычицу Мест и Времен.
Геральт продолжал буравить его взглядом. Молча. Эмгыр сорвался:
— Отвечай или убирайся к чертям.
Геральт помолчал еще немного, потом отвел взгляд и нехотя пожал плечами.
— Наверное, я немного разочарован в тебе, вот и все. Хотя ты прав. Какое мое дело.
Эмгыр задохнулся возмущением. Зажмурился, сжал руки в кулаки. Выдохнул.
— Как же высоко ты себя ценишь. Поразительно. Не каждый герцог или граф может похвастаться столь раздутым самомнением.
Геральт усмехнулся.
— Хорошо, что я не герцог и не граф.
Удар. Еще удар. Сердце стучало, не унималось. А потом усталость вновь навалилась неподъемным грузом.
— Оставь меня в покое. Не хочу тебя больше видеть. Никогда, ты слышишь? Никогда.
— По твоей задумке выходит, что у тебя и времени не особо много осталось, чтоб меня еще раз увидеть.
Эмгыр не стал отвечать. Эта перепалка отняла у него последние силы. Геральт всегда умел взбудоражить его, встряхнуть, заставить задуматься. Иногда — даже увидеть новые пути во тьме. Но не сейчас. Геральтом правила лишь неспокойная совесть. И опасение, что смерть родного отца возложит на Цири груз вины, какой не следовало нести ни одному ребенку.
— Она никогда не узнает, — тихо сказал Геральт. — Я все еще не в силах ее обижать. Но самоубийство посредством невнятных врагов — унизительно, император. Я считал тебя сильнее.
Он повернулся, чтобы уйти. И тут Эмгыр сорвался вновь.
— У меня нет столько тщеславия, чтобы переживать из-за унизительности. Я не хочу. Не хочу больше... — голос подвел. И нет бы замолчать, но ведьмак замер на месте, и Эмгыр тихо, безжизненно признался его спине: — Я не могу больше выносить этого одиночества. Хотел бы я вновь вырезать из сердца то, что так болит. Но я не сумею. Во второй раз — не преуспею. У меня больше нет на это сил.
Ведьмак медленно повернулся. Посмотрел на него тяжелым взглядом. Сказал:
— Учись жить с сердцем. Все люди живут — и ты сможешь.
Эмгыр вздрогнул, как от пощечины. А ведьмак улыбнулся криво, добавил:
— Поздравляю, ваше величество. Вы настоящий, живой человек.
И ушел. А Эмгыр остался.