Work Text:
Самая лучшая кровать в их комнате на шесть человек была, по общему мнению, в правом углу у окна. Кровать эта не принадлежала ни Сереже, ни Олегу, а принадлежала она Ваньке Шкловскому, которого в глаза называли Шклей, а за глаза частенько просто мудаком. Сам Шкля где-то пропадал с раннего утра, наверное, искал, с кого бы из малышни стрясти денег на пиво. Деньги иногда водились у тех, кто имел «на свободе» родственников, потерявших право опеки. У Сережи с Олегом таких родственников не было, да и зачем они такие нужны. Но и денег у них не было тоже. Может, поэтому в жаркий июньский день они до сих пор сидели у окна на кровати Шкли и пытались придумать, чем бы сегодня заняться.
— О, — сказал Олег, жмурясь от яркого света. — Я знаю. Пойдем к Вадику в приставку играть.
Сережа, который сидел на Шкловской подушке в позе лотоса, со вздохом откинулся спиной на железную перекладину изголовья.
— Да ну, — ответил он. — Его мамка нас не любит.
— А не похуй на его мамку?
— Не знаю, тупо не хочется себе настроение портить. Она думает, что мы к ним обедать ходим. А Вадик еще всегда истерит, когда я заваливаю его Саб-Зиро.
— Ну ты бы дал ему выиграть хоть раз. Как хозяину приставки.
— Еще чего. Я его готовлю к взрослой жизни. Там ему никто уступать не будет.
Вадик был другом Олега, скорее чем Сережи, и познакомился с ним Олег еще в прошлом году, когда от нечего делать забрел на спортивную площадку во дворе соседнего дома. Сережи с ним тогда почему-то не было, зато на площадке в одиночестве скучал Вадик. Они покидали мяч в баскетбольное кольцо и каким-то образом подружились. Сереже Вадик не нравился, но, конечно, приставка есть приставка. Вот только именно сегодня даже ради приставки не хотелось терпеть его нытье и косые взгляды его мамаши.
— Ну, в общем, как хочешь, — Олег покачался на кровати, и пружины противно заскрипели.
— Не хочу никаких Вадиков в первый день каникул, — сказал Сережа, и Олег ухмыльнулся, явно собираясь как-нибудь несмешно пошутить, но тут из противоположного угла комнаты раздалось глухое и недовольное:
— Бля, потише можно? Башка болит.
Голос доносился с кровати у двери, где, укрывшись с головой одеялом, пытался спать Васька Козлов по прозвищу Козел. Он сбежал вчера после отбоя и всю ночь где-то пропадал, вернулся за пять минут до побудки и заявил, что якобы мутит с какой-то телкой, студенткой первого курса педа, вчера ее родители свалили на дачу, и у них, короче, все было, вот прям все. Шкля потребовал подробностей, Козел начал путаться в показаниях, да и правда, какая телка позарится на Козла?
— Заткнись, — отозвался Олег. — Не надо было с говнарями водку ебашить.
— Я те сказал, где я был.
— Да я понял, че, какая-то баба из говнарей тебя на диване поспать пустила, а ты уже нафантазировал.
— Волков, сука…
Тело под одеялом зашевелилось, показались взъерошенные светлые волосы, рука вяло поднялась, но тут же упала.
— Врежу тебе, как проснусь, — пробормотал Козел. Олег усмехнулся и постучал кулаком правой руки по ладони левой.
— Не разговаривай с ним, — сказал Сережа. — Думай, что будем делать. А то так все лето и проебем.
— Ну пошли пока просто в футбол погоняем.
— Вдвоем?
— Да кто-нибудь собрался уже наверняка.
— Скучно это. Мы и так постоянно в футбол играем.
— Футболисты вообще этим каждый день занимаются.
— Ты что, футболистом решил стать? — опустив руку, Сережа раздраженно забарабанил пальцами по раме кровати. Козел снова недовольно закряхтел.
— Сам тогда предлагай, — сказал Олег. — Чего все я-то?
— Ну, не знаю, пойдем по набережной пошляемся, я порисую.
— А я что буду делать?
— Позировать?
— Да пошел ты. Очень прям интересно.
— Бля, заебали, потрахайтесь идите, — сказал Козел. — Вам интересно будет.
— Ну да, ты-то у нас теперь эксперт по этому вопросу, — лениво протянул Сережа, а Олег повторил:
— Заткнись, — и сердито взглянул почему-то на Сережу.
— Вообще-то, — глубокомысленно произнес Сережа, — конечно, в жизни надо попробовать все.
Олег быстро отвел взгляд, посмотрел на свои руки и сухо сказал:
— Сдурел, Серый?
Сережа выдержал паузу, а потом довольно рассмеялся. Ему нравилось, когда его эпатажные высказывания принимали всерьез, особенно когда это делал Олег, потому что Олега ему было уже сложно удивить.
— Да я не про то, — сказал он. — Просто, ну, куда это годится. В футбол, в приставку поиграть. Разве это занятия для нас с тобой?
— Вы что, особенные какие-то? — спросил Козел.
— Да заткнись ты, мать твою! — взревел Олег.
— Это последнее нормальное лето, между прочим, — не обращая внимания, продолжил Сережа. — В следующем году придется решать, куда поступать, ну и поступать, или что там. Что дальше делать. Поэтому сейчас надо придумать что-нибудь эдакое. Или хотя бы просто интересное.
— Ну придумай, — сказал все еще недовольный Олег. — Ты же умный.
— Хорошо, — ответил Сережа. — Например. Давай откроем бойцовский клуб.
— Прямо здесь?
— Ну да.
— Да нас выпиздят, если узнают. Вон, Козел первым донесет.
Козел под одеялом засопел, но не возразил.
— Правда, — согласился Сережа. — Да и никто ходить в него не будет. Тебя побоятся.
Олег небрежно повел плечом, и Сережа понял, что комплимент принят и можно разговаривать нормально.
— Тогда давай бои петухов устраивать, — предложил он.
— Тебе птичек не жалко?
— Жалко, — ответил Сережа, немного подумав. — К тому же, где взять их.
— Ага. Я кроме Шкли ни одного петуха не знаю.
Сережа прыснул и вытер рот рукавом. Олег посмотрел на него как-то непонятно, и он быстро сказал:
— Тогда бои жуков?
— А жуки чем хуже? Тоже ведь живые твари. У тебя все идеи про то, как кого-нибудь отпиздить, или есть нормальные?
— Это Шкловская кровать так действует, — сказал Сережа. — Давай пересядем.
Они пересели на соседнюю кровать, которая принадлежала Олегу. Сережа вытащил его подушку из-под покрывала, поставил было к спинке, чтобы облокотиться, но заметил висящую сбоку нитку и принялся задумчиво накручивать ее на палец.
— Ну ладно, — сказал он. — Тогда давай учить химию.
— Зачем?
— Сделаем бомбы-вонючки, будем в следующем году подбрасывать в кабинеты, если надо чего прогулять.
— Нормально, кстати, — сказал Козел.
— Тебя не спрашивают, — сказал Олег. — Ну, может, нормально. Но я не хочу химию летом учить.
— Физику?
— Понимаешь ли, Серый, дело не в предмете.
— Да ладно тебе. Замутим ядерную бомбу, раз бомбы-вонючки для Олега Волкова недостаточно хороши.
— Слушай, мы же пересели, почему ты все равно хочешь все разрушать? Хотя бы подушку мою в покое оставь, мне еще спать на ней.
— Ну… — Сережа перестал дергать нитку, но к спинке подушку так и не поставил, а прижал ее к себе, размышляя. — Можно научиться вышивать.
— Чего ты так резко-то? Без разрушений не значит сразу вышивать.
— Делать скульптуры из песка?
— Да ну, ебань.
— Дома из спичек?
— Серый.
— Украшения из ракушек?
— Серый.
— Чего?
Сережа посмотрел на Олега. Олег смотрел на свою подушку в его руках.
— Ой, да ладно, — почему-то вспылил Сережа и пихнул подушку себе за спину. — Не трогаю я ее.
Олег вздохнул.
— Давай просто сходим в кино? — сказал он. — А потом еще подумаем.
— Деньги у тебя есть на кино? — мрачно осведомился Сережа.
— А у Антонины контрамарки, она же вчера говорила. Только ты проси, мне она не даст, я типа не заслужил.
— Там только на утренние сеансы, — буркнул Сережа. У него вдруг испортилось настроение.
— Так сейчас утро.
— Утром говно всякое показывают.
— А вам не похуй? — ехидно спросил Козел, наконец высунув голову. — Вы же на места для поцелуев все равно идете?
— Ладно, ты заебал.
Олег, сжав руки в кулаки, дернулся было вскочить с кровати, но Сережа поймал его за плечо. Козел испуганно нырнул обратно под одеяло.
— Не возись, — сказал Сережа. — Пойдем, я контрамарки спрошу.
Когда они проходили мимо крайней кровати, Олег все-таки замахнулся, и Козел сразу съежился — видно, наблюдал за ними в какую-то щелочку. Сережа подтолкнул Олега в спину, сказал: «Ну-ну», и Олег открыл дверь в коридор.
В коридоре было прохладно и темно. Свет сюда не проникал никогда, маленькое окошко в торце почти ничего не меняло. Засаленный несмотря на постоянные уборки линолеум в некоторых местах противно хлюпал под ногами. То, что детский дом нуждается в ремонте, было еще заметней в комнатах: стены прорезали многочисленные трещины, по углам на потолке образовались уродливые бежевые пятна, потому что во время сильных дождей протекал чердак, краска со всех кроватей давно облезла, а сами кровати нещадно скрипели, — но туда хотя бы заглядывало солнце. Непроизвольно они пошли быстрее. Сережа, ведя рукой по неровной стене, повернул голову к Олегу, собираясь в который уже раз завести разговор о том, как никому не впилось ремонтировать их и вообще какой-либо детдом, но тут они достигли поворота, стена закончилась, и Сережина рука натолкнулась на что-то мягкое.
— Ой! — выпалил он, резко оборачиваясь. — Извини.
Им навстречу шла Ксюша Ткачева, новенькая, угодившая в приют в самом конце учебного года. Ксюша была глухонемой, и по-хорошему ее полагалось направить в специальный интернат, но там не оказалось мест. Она хмуро посмотрела на Сережу из-под густых и коротких черных бровей, и Сережа повторил:
— Извини. Как дела, Ксюш?
Ксюша, конечно, не ответила. Может, и не поняла. Сережа предполагал, что она умеет читать по губам, но это было не очевидно.
— Пойдем.
Олег взял Сережу за локоть, и, обогнув Ксюшу, они зашагали к лестнице на первый этаж. Сережа оглянулся и крикнул:
— Пока, Ксюш!
Но Ксюша уже скрылась за поворотом.
— Ты чего орешь, — сказал Олег. — Она же тебя не слышит. Еще подумает, что издеваешься.
— Она уже ушла. Интересно, ее потом переведут?
— Переведут небось. Иначе как она здесь учиться будет.
— Да как все, с грехом пополам. Небось еще лучше, чем большинство.
— Ну, тут ее другие телки зачморят.
— Когда это влияло вообще на что-то?
Олег не ответил. Сережа задумчиво пошатал разваливающиеся перила, и они спустились вниз.
Внизу в общем зале был включен телек. Телек смотрела тройка младшеклассников — больше даже не смотрела, а о чем-то шушукалась. Завидев Сережу с Олегом, они немедленно замолчали и настороженно уставились на них.
— Здорово, — сказал им Олег. — Директриса там не выходила, не видели?
Пацаны синхронно качнули головами.
— Чего? Не выходила или не видели?
Мелкие замотали головами снова, заговорить с Олегом было явно выше их сил. Сережа хихикнул и перевел взгляд на экран. Кадр с какими-то дедами на грядках сменился студией с дикторшей в белом костюме.
— У себя? — продолжал настаивать Олег. Мальчишки закивали. — Серый, ну чего, ты к ней пойдешь? Серег?
— Погоди-ка, — сказал Сережа. — У меня есть одна идея.
***
Первый минус идеи, казавшейся Сереже столь гениальной, обнаружился спустя десять минут после того, как за ними захлопнулась проржавевшая решетка приютских ворот. Когда-то, когда они с Олегом были в классе, кажется, седьмом, ворота покрасили в ярко-розовый, каким обычно рисуют в детских книжках свиней. Сделали это, видимо, из-за отсутствия краски другого цвета: ворота не сочетались ни с черным облупившимся забором, ни с серыми бетонными стенами приюта и своим неуместным оптимизмом только подчеркивали общую унылость картины. Сейчас краска облезла, металлические прутья потемнели от бесконечных дождей, и оранжевые пятна ржавчины медленно, но неумолимо расползались, превращая розовый цвет в грязно-желтый.
Так вот, первый минус его идеи заключался в том, что они оба не представляли, куда им идти. Они дошли до Адмиралтейской, свернули на Гороховую — насколько Сережа помнил, там собирались закрасить какое-то граффити, вокруг которого неожиданно поднялась шумиха, — однако там никого не оказалось. Олег попытался вспомнить, где еще в городе что-то происходило, но не смог.
— Это потому, что ты не интересуешься культурной жизнью города, — сказал Сережа, когда они вышли на набережную. — Смотрел бы что-то кроме «Терминатора», уже давно бы нашли кого-нибудь.
— Как будто ты его не смотрел, — отозвался Олег, щурясь на солнце. — Тебя если разбудить посреди ночи, все диалоги перескажешь.
— Вот именно, — произнес Сережа. — Вся надежда была только на тебя.
Олег пожал плечами.
— Зато прогулялись, а то так и сидели бы тупили. Жизнь самурая — не цель, но путь.
— То самурай, — хмыкнул Сережа. — Но у нас-то есть цель, и что-то мы никак к ней не приблизимся.
Удача неожиданно настигла их на улице Декабристов. Сережа уже смирился с тем, что они так и прошатаются до самого вечера, и, если бы Олег не дернул его за запястье, привлекая внимание, он так и прошел бы мимо кучки людей с самодельными плакатами в руках и — о, чудо — стоящего рядом с ними оператора.
Народу собралось немного — человек десять-пятнадцать, — но, судя по выражениям лиц, настроены они были весьма решительно. Впереди, ближе всех к камере стояла грузная женщина лет пятидесяти с пышными черными кудрями — настолько пышными, что Сереже тут же захотелось дернуть за них и проверить, не парик ли это. В руках она держала криво, но, должно быть, с любовью нарисованный маркерами плакат, на котором под двумя чахлыми елочками красовалась надпись: «Деревя — детям!». Сережа кинул пару незаметных, как он надеялся, взглядов на ее лицо и решил считать, что мягкий знак она пропустила от волнения. Коварный Олег тем временем подтолкнул его вперед, так что он оказался прямиком напротив камеры — и напротив держащей в руке микрофон девушки, которую до этого момента не замечал. Зато девушка заметила его сразу: может быть, дело было в том, что они с Олегом больше других собравшихся походили на тех самых детей, которым предназначались деревья. Она проворно сунула микрофон почти что ему под нос и спросила:
— Что вы думаете о вырубке деревьев?
Вот в чем был второй минус идеи попасть на задний план съемок: ни Сережа, ни Олег не подумали о том, что делать, если вместо заднего плана окажутся на переднем.
— Ну, — сказал Сережа и с трудом удержался от того, чтобы поискать глазами Олега. — Вырубать деревья — это плохо. Они вроде как историческое наследие города.
— Да, — добавил Олег, как всегда, без слов понявший, что Сереже нужна его помощь. — Они старше многих из нас.
— Вообще-то их мой муж сажал, — неожиданно вмешалась худая крашеная блондинка в цветастом пиджаке явно не по размеру. — Восемь лет назад.
Сережа помотал головой по сторонам, оглядываясь. Хоть деревья и нельзя было назвать вековыми, они выглядели вполне себе пожившими — если это слово вообще можно применить к деревьям.
Елей, кстати, среди них не было.
— Разве они бы выросли так за восемь лет? — ляпнул Сережа, не сдержавшись.
Лицо женщины, и без того узкое, словно вытянулось еще сильнее.
— Он пересадил их, — процедила она сквозь зубы. — Уже взрослыми.
Репортерша, вовремя поняв, что разговор пошел не в ту степь, поспешно отошла и начала что-то сердито выговаривать оператору. Зато на ее месте возник парень по виду старше Сережи с Олегом — подстриженный под горшок, в серой майке с пятном на животе.
— Вы что тут вообще забыли? — недовольно ощерился он, демонстрируя скол на переднем зубе. Олег тут же сделал шаг вперед, и ладонь его привычным, уверенным движением легла Сереже на плечо.
— А ты, я смотрю, слепой? — сказал Сережа. — Мы тут деревья защищаем, если ты не заметил.
— Деревья, — ухмылка маечника стала еще неприятнее. — Вы вообще из нашего дома?
— Нет, мимо проходили, — ответил Олег. — Просто очень природу любим. Конечно, из нашего, из какого еще?
Почему они действительно не могли просто проходить мимо, Сережа не понял. Не обязательно ведь быть евреем, чтобы осуждать Холокост? Но у Олега, должно быть, появился какой-то план, и палить его не стоило.
— А из какой квартиры? — не унимался маечник.
— Из десятой, — ответил Сережа. — А я из пятнадцатой.
— Из пятнадцатой, значит. Что-то я тебя никогда в своей хате не видел.
— Я твой потерянный в детстве брат, — буркнул Сережа. — Пришел повидаться после долгих лет разлуки.
Маечник угрожающе шагнул вперед, и они с Олегом повторили его движение — но тут между ними втиснулся высокий полный мужчина и, окинув их тяжелым взглядом, сказал маечнику:
— Владимир, ты чего это удумал? Делать нечего — на сборища всякие ходить?
Тот резко скис и, шмыгнув носом, уставился на собственные кроссовки.
— Быстро дуй домой. Мать там одна на кухне корячится, а этот ошивается черте где. Ишь революционер нашелся. И вам, — обратился он уже к Сереже и Олегу, — тоже здесь делать нечего.
Он почти что пихнул маечника в спину, а затем развернулся и потащил его к дому за плечо.
— Пиздец, — сказал Сережа. — Лучше вообще без бати, чем с таким.
Сказав это, он тут же кинул взгляд на Олега — оценить, не ляпнул ли лишнего. Эта тема была одной из нескольких, которые они никогда не обсуждали. Сам Сережа старался не думать о том, что у него могли быть родители. Не было смысла фантазировать о другой, более счастливой жизни, где у него были деньги на газировку и чипсы и не приходилось делить комнату с Козлом и Шклей. К тому же, и Олега бы в этой жизни не было, и не факт, что Сережины предполагаемые родители оказались бы лучше предков той же Кати Плужниковой, которых лишили родительских прав, но которые, стоило им хоть чуть-чуть вынырнуть из очередного запоя, приходили к приюту и устраивали спектакль «Вернись, наша доченька».
С другой стороны, они с Олегом не могли не познакомиться. Точнее, конечно, могли, Питер все-таки большой город, просто Сереже сейчас уже не верилось, что они бы каким-то образом не нашли друг друга. И тогда они могли бы играть в приставку у него, Сережи, дома, и Олег мог бы сам играть за Саб-Зиро, потому что никто не устраивал бы истерики, если бы он выбирал его. И родители Сережи любили бы Олега и были бы ему рады, потому что не любить Олега могла только такая злобная жирная сука как мамка Вадика.
— Да жесть, — кивнул Олег. — Чем ему деревья не угодили вообще. Ладно, пойдем, пока еще кто не доебался.
— Почему до нас вообще кто-то должен доебаться? — пробурчал Сережа, однако Олег аккуратно, но крепко взял его за предплечье и повел к выходу из сквера.
— Может, муж той тетки тайком под этими деревьями кого-нибудь прикопал. Поэтому они так хорошо растут.
Последнюю фразу Олег произнес таким замогильным тоном, что Сережа не выдержал и рассмеялся.
— Пошли обратно, — сказал он. — Жрать хочется. И еще нам нужно решить, что в следующий раз делаем, чтобы просто не маячить, как два дебила. И что говорим, если получится как в этот раз. Короче, выработать детальный план.
— Ага, — кивнул Олег. — Надежный, как швейцарские часы.
Сережа хотел было ткнуть его пальцем в бок, но Олег предугадал его движение, перехватил запястье и удержал.
— Я становлюсь предсказуемым, да? — нарочито мрачно поинтересовался Сережа. Олег кивнул в ответ с самым серьезным видом, но затем улыбнулся.
В столовой они наскоро запихали в себя щи — листья капусты были нарезаны так крупно, что все время сползали с ложки — и пресные, похожие на бумагу котлеты. «Омерзительно», — сказал сидящий напротив них Сеня Титов, — «когда выйду отсюда, буду каждый день ходить в Макдак. И никаких больше сраных котлет». Сережа подумал, что Сеня выглядит так, будто уже питается только бургерами и картошкой. Сам он выработал стратегию по эффективному поеданию особенно мерзкой еды: нужно запихать в рот сразу как можно больше — тогда тебе ничего не останется, кроме как прожевать и проглотить. Еще он старался отвлекаться на что-нибудь приятное: например, смотрел в окно, когда оно не было занавешено посеревшей от старости тюлью — но куда чаще окна он смотрел на Олега. Сейчас тот уже расправился со своими котлетами и теперь сидел, уставившись в стену. Давно, когда они только начали дружить, он всегда смотрел на Сережу — и это ужасно смущало и раздражало. Через пару недель Сережа не выдержал и сообщил, что от того, что Олег на него пялится, быстрее есть он не начнет — поэтому уже семь лет подряд Олег честно разглядывал салатовую краску и всякие плакаты в духе «Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу».
— Я куртку возьму, — сказал Сережа, усиленно размазывая пюре по тарелке — как будто сейчас его все еще могли отругать за то, что он не доел. — Небось вечером опять дождь будет.
В комнате по-прежнему не было никого, помимо Козла. Видимо, похмелье у него и правда было жестким, потому что он так и продолжал лежать. Все, на что его хватило — поднять при виде них голову и сказать самым мерзким тоном, на который он, должно быть, был способен:
— Ну что, сходили в кино? На свадьбу-то позовете?
— Не позовем, — отрезал Сережа, доставая с верхней полки шкафа смятый джинсовый ком. — Вот еще, деньги на тебя тратить. Ты небось и телку свою говнарскую притащишь, а она сожрет торт прежде, чем мы успеем его разрезать.
— Чего это вдруг она сожрет? — оскорбился Козел.
— Потому что она наверняка жируха, — ответил Сережа, — иначе не клюнула бы на тебя. Так что хер тебе, а не приглос.
Сережа посмотрел на Олега и заметил, что его рот превратился в тонкую линию, а челюсть напряжена так, что на скулах выступили желваки. Пожалуй, он переборщил с этими шутками: они касались не только его самого, но и Олега, и вряд ли тому было особенно приятно. Но тут Олег разомкнул губы, криво усмехнулся и произнес:
— Серый, подожди. Ты же знаешь, что на хорошей свадьбе обязательно нужно набить кому-нибудь морду?
— Пожалуй, ты прав, — хмыкнул Сережа. — Но торт лучше спрятать.
Козел попытался было сесть, но лицо Олега приобрело такое злое выражение, что он лишь бросил себе под нос:
— Шкля сказал, еще раз тронете его кровать — и вам пиздец.
— Охуеть, сам Шкля, — сказал Олег. — Кажется, я сейчас обоссусь от страха.
— Сядь на его кровать, — посоветовал Сережа, — прежде чем обоссываться. Совместишь приятное с полезным.
Он плюхнулся на кровать Шкли — чисто из вредности — и вытянул ноги, упершись пятками в матрас Олега.
— Вот бы ему что-нибудь подложить, — мечтательно протянул он. — Пузырь с водой или подушку-пердушку.
— Где мы ее возьмем, по-твоему? — спросил Олег, садясь на собственную кровать напротив него.
— Можно самим сделать, наверное.
— Это ты так пытаешься все-таки заставить меня заниматься физикой? Я же сказал, я ебал учиться летом.
— Да иди ты, — сказал Сережа и легонько пнул его носком в бедро.
— Можно в гондон нассать, — внезапно влез Козел. — И подложить под простыню.
— Заметно будет, — задумался Сережа. — Но если положить на матрас одеяло и сунуть его под это одеяло…
— Серег, ты совсем что ли? — перебил его Олег. — Козел сам сразу на нас жаловаться побежит.
Вообще, подумал Сережа, Козел никогда особенно не любил Шклю — как и, говоря откровенно, все остальные. С другой стороны, секреты хранить он тоже совершенно не умел. К тому же последнее, чего хотелось Сереже — это чтобы в их с Олегом преступный дуэт лез кто-то еще.
— В жопу, — резюмировал он. — Шклю и так жизнь уже достаточно наказала. Давай лучше решим, что будем делать на камеру.
***
Самое хлебное место оказалось у здания администрации района. Там часто снимали сюжеты про разные локальные проблемы, которые чиновники постоянно обещали и никогда не могли решить, и в кадр влезать было удобно, по тротуару ходили люди, поэтому на них с Олегом никто не обращал внимания, пока они не начинали танцевать тектоник или драться, как в «Матрице». Репортеры, закончив говорить на камеру, ругались, операторы махали кулаками, но каждый раз Сережа с Олегом уходили невредимыми и с чувством выполненного долга. Несколько раз им удавалось наткнуться на съемки случайно: у особняка, который собирались сносить, на городском велопробеге, на открытии какого-то памятника. Все пошло наперекосяк, когда они увидели репортершу с оператором на воскресной ярмарке, и у Олега возникла великолепная идея изобразить, как он берет Сережу в заложники.
Вообще-то, глядя на оператора, надо было догадаться, что лучше выбрать другой сюжет. Оператор был огромным хмурым качком с классическим пластырем на носу, и, когда Олег просто безукоризненно «напал» на Сережу сзади и поволок его прочь из кадра, держа в захвате шею, он бросил камеру на землю и кинулся Сережу спасать. Олегу досталось в глаз и по челюсти, Сережа повис на спине у оператора, пытаясь оттащить его от своего друга и крича, что это инсценировка, репортерша визжала, посетители ярмарки тут же собрались вокруг, ахая и охая, а оператор, разобравшись наконец в ситуации, развернулся и врезал Сереже под дых. Они уносили ноги под громогласные вопли о том, что он их запомнил, и вообще, они попали ему на пленку, так что он их из-под земли достанет и в землю же закопает, а потом, уже в детдоме, сидели вдвоем на Сережиной кровати и пытались отдышаться. Олег держал возле глаза стакан, наполненный холодной водой, потому что ничего получше Сережа не придумал, и поминутно трогал свою челюсть («Да нет, Серый, не сломана, не нагнетай»), а Сережа, которому досталось меньше, чувствовал себя ужасно виноватым. Впрочем, они все равно не отказались бы от дальнейших попыток влезать в новости, но к тому времени нашлось занятие поинтересней.
— Я рядом с тобой, в буйных джунглях под рукой белого человека, — прочитал записку Олег.
— Ну бля, — сказал Сеня Титов. — Нельзя нормально написать?
— Блин, в этом и смысл! — вспылил Сережа. Он объяснял все уже не в первый раз. — Хорошо хоть кто-то понимает! Ну какой интерес в том, чтобы написать: «Зарыл бегемота из Киндер-сюрприза в Летнем саду под бюстом Александра Македонского»?
— Ты попробуй зарой, в Летнем-то саду, — сказал Сеня. — Там запалят.
— Не суть. Суть в том, что сначала надо разгадать загадку. И ты не знаешь, что именно найдешь.
— Мне что, деньги за это платят, чтоб я загадки разгадывал?
— Да не разгадывай, боже.
— И вообще, иди отсюда, — добавил Олег. — Ты уже доел.
Сеня посмотрел на него хмуро, но потом фыркнул и встал из-за стола. Сережа всем рассказал, что фингал Олег получил, когда подрался с пятью гопниками и сломал каждому из них нос, двум ребра, а одному копчик. Не то чтобы ему поверили, но решили, пожалуй, что он преувеличивает, а не просто врет, и репутация Олега в детдоме заметно выросла. Сережа гордился этим как своим личным проектом.
— Кто написал, как думаешь? — спросил Олег, протягивая ему записку.
— Почерк на женский похож. Ну, нетрудно вычислить, если надо. Сафронова, может?
Из девчонок почти никто в их игре не участвовал, вот еще, не хватало только землю ковырять и лазить по окрестным помойкам.
— Может, — согласился Олег.
— Да неважно. Значит, рядом с тобой. Видимо, на районе. В буйных джунглях?
— Деревья какие-то? Где у нас деревья?
— Под рукой белого человека, вот это что?
— Под плакатом каким-нибудь?
— Может… — Сережа задумчиво почесал подбородок. — Деревья, плакат. Что-то я не знаю.
— Или не плакат. Памятник?
— Точно, — Сережа хлопнул себя по лбу. — Супер, Олег. Памятник Ленину в сквере же белый? Там заросли ебать какие густые, Ленин из них смотрит, как из окопа.
Сережа прищурился, изображая, как именно смотрит Ленин. Олег усмехнулся и сказал:
— И рукой показывает.
— Точняк, точняк. Ну что, пошли копать?
— А ты доедать не будешь?
— Да не хочу, — Сережа посмотрел на остатки макарон в своей тарелке, а потом на Олега. — А что?
— Да нет, ничего.
Олег отвел взгляд. Фингал сошел не до конца, кожа вокруг глаза была желтоватой, и Сережа при виде этого ощутил уже привычную слабость в коленях.
— Просто типа, — неожиданно продолжил Олег. — Ну, есть надо. Хуле ты не ешь-то совсем.
Не очень понимая, забота это или наезд, Сережа машинально съел еще немного макарон. Какое-то странное, тревожное чувство сдавило грудь, комом подпрыгнуло в горле и закружило голову, а потом схлынуло, оставив после себя раздражение. Сережа бросил вилку, и та со звоном упала на тарелку.
— Да не хочу я есть, чего ты доебался, — сказал он, вставая. — Тебе что, не интересно?
— Да там опять какие-нибудь фантики или пульки под стеклом, — отозвался Олег. — Особенно если телка прятала.
— Пойдем посмотрим. Она по крайней мере загадку сочинила, может, и закопала что-то крутое. Ты мою посуду отнесешь? Я сгоняю пока за лопаткой.
Количество лопаток в детдоме в последнюю неделю сильно уступало количеству детей, желающих ими воспользоваться, но они с Олегом взяли одну и держали ее в комнате. Спереть у них лопатку никто не попытался, спасибо истории про гопников. Сережа еще раз мысленно поздравил себя с успехом.
В комнате было пусто, однако, выйдя в коридор, Сережа столкнулся со Шклей. Шкля посмотрел на него исподлобья, дорогу не уступил и сказал:
— Хуле тут делаешь, Разумовский?
— Тебе в кровать сюрприз подкладывал, — Сережа безмятежно улыбнулся. — Найдешь, будешь молодец.
— Пиздишь, сука.
— А ты иди проверь.
Сережа ласково потрепал Шклю по щеке. Шкля отпрыгнул от него, как от огня.
— Пидор, бля, — сказал он.
Тем не менее путь освободился, и Сережа гордо прошествовал мимо Шкли, показав ему лопатку и выразительно вздернув при этом брови. В другое время он бы остался и посмотрел, как Шкля переворачивает всю свою постель в поисках мифического сюрприза, но его ждали Олег и клад, который мог оказаться не бесполезной фигней, а чем-то действительно интересным.
Клад оказался белым тюльпаном, похоже, сорванным с клумбы в этом же сквере. Автор загадки не догадался убрать его в коробку или хотя бы чем-нибудь прикрыть, и тюльпан в земле безнадежно cмялся, начал подгнивать и в руке Олега походил на использованную салфетку.
— Выбрось его, — расстроенно сказал Сережа. Олег кинул тюльпан в траву и вытер руку о штаны.
— Да а чего ты хотел, — сказал он. — Разве у нас с тобой есть что-то ценное?
— Вопрос не в ценности, — ответил Сережа. — А в том, чтобы выкопать клад и подумать: ого, такого я не ожидал.
Сами они, по мнению Сережи, зарыли или спрятали по окрестным улочкам и дворам довольно крутые вещи: советский значок Общества борьбы за трезвость, вкладыш от жвачки «Love Is» с подписью «Любовь — это позволять ей класть в бутерброды лук» и убранные в спичечный коробок стихи, которые сочинил Олег, а Сережа красиво написал красной и зеленой ручками на тетрадном листе и украсил сердечками. Стихи звучали так: «Вот ты и у цели и должен быть рад! Мы дарим тебе сей божественный клад, Поставь его в рамку, почаще смотри, А хочешь — хоть жопу ты им подотри!» Проблема была в том, что по Сережиным правилам полагалось зашифровать местонахождение клада загадкой или каким-нибудь вопросом, но мало кто действительно это делал — и мало кто брал записки с загадками. Записки складывали в специальную коробку, откуда следовало вытягивать их наугад и брать, что досталось, безо всяких разговоров. На деле детдомовцы, увидев, что загадка сложная, бросали непонравившуюся записку обратно и тянули другую.
Поэтому записки Сережи и Олега до сих пор лежали в коробке. Сережа ужасно бесился, но заставить всех и каждого соблюдать правила было нереально.
— Ладно, — сказал Олег. — Пошли. Может, нас еще кто-нибудь удивит.
Записки разбирали сразу же после завтрака, и на следующий день Олег вытащил очередное «два рубля под рябиной за продуктами», что означало, видимо, за магазином «Продукты» в соседнем квартале. Сережа вздохнул, и тут трущийся рядом Козел сказал ему:
— Да чего ты жмешься? Просто возьми другую.
— Нельзя так! — Сережа чуть не набросился на него с кулаками. — И вы заебали так делать! Не участвуйте, если не хотите по правилам!
— Да все, все, — Козел отступил на шаг и кинул быстрый взгляд на Олега за Сережиным плечом. — А даже поменяться нельзя?
Сережа открыл рот, чтобы рявкнуть очередное «Нельзя!», но подумал и вместо этого спросил:
— А что?
— Да мне досталась какая-то полная херобора, — Козел неприязненно сморщился. — Ничего не понимаю, и вообще, мерзкая. Я махнусь, если у вас что-то нормальное.
— Дай посмотреть.
Сережа протянул руку, и Козел вложил в нее записку. Олег придвинулся ближе, неловко коснувшись грудью Сережиного плеча, и Сережа почувствовал, как болезненно сжимается желудок, но почти сразу об этом забыл, потому что загадка была и правда хороша. На клочке нелинованной бумаги было написано:
«Месту имя — выстрелы, взрывы.
Лежат мертвецы
Под землей.
Пройди ручей и сверни направо.
Восемь людей
Отсчитай.
Ждать буду я
По левую руку,
У головы Марии».
— Отдай ему эти два рубля за продуктами, — велел Сережа Олегу. Олег, кинув записку Козлу, который тут же после этого убежал, спросил:
— Это ведь про кладбище?
— Видимо, — отозвался Сережа, крутя записку в руках. Ему стало одновременно страшно и сладко от предвкушения.
— Какое? Выстрелы и взрывы — какое-то мемориальное? Военное?
— Не знаю, может. Но их несколько, как отсечь-то? Ездить на каждое и искать там ручей и Марию?
— Может, по ручью удастся понять? Небось не на всяком кладбище.
— В шкафу в зале карты Питера есть! — Сережа в нетерпении схватил Олега за плечо. Плечо в ответ напряглось, но Сережа отметил это лишь машинально, ему было не до того. Развернувшись, он потащил Олега за собой в зал.
Разжившись картами, они согнали с дивана очередную компанию мелочи и принялись искать кладбища, но ни одно как будто не подходило под выстрелы и взрывы. Карты были неудобные, без указателя по видам объектов, и они были вынуждены просто листать страницы в надежде наткнуться на разгадку. Прошел час, и они уже начали выдыхаться и терять запал, когда Сережа наконец обнаружил кое-что похожее на правду.
— Пороховское, — сказал он, уткнув палец в карту. — Взрывы и выстрелы. Порох.
— И ручей здесь есть.
Тут же пересевший ближе к нему Олег указал на тонкую синию линию. Их пальцы коснулись друг друга. Сережа быстро убрал свой и сказал:
— Блин, это далеко.
Чаще всего детдомовцы прятали свои клады в окрестностях, пару раз приходилось мотаться в соседние районы, но так далеко действительно еще никто пока не забирался.
— Да. Слушай, — Олег посерьезнел. — А ты не считаешь, что это подстава?
Сережа задумался. Вообще, старшим детдомовцам никто напрямую не запрещал шляться по городу — возможно, в надежде на то, что половина куда-нибудь проебется и перестанет объедать государство, — а Пороховское кладбище находилось хоть и не близко, но за день туда сгонять было можно, еще и несколько раз. Поэтому он качнул головой и сказал:
— Да от кого подстава? От Козла? Он трус же. И загадку бы такую не сочинил. И потом, если мы никуда не поедем, он всем скажет, что мы зассали, он же записку читал. Про кладбище само по себе несложно догадаться. А так, ну, сгоняем. Если там все не то или ничего не зарыто, то и похуй.
— Твоя правда, — сказал Олег. — Только днем нельзя идти. Там люди, а мы будем копать возле могилы.
— После отбоя пойдем, — согласился Сережа. — В это время транспорт ходит еще. Обратно придется пешком. Либо до утра бродить.
— Ага. Ну, встретим рассвет, если что.
— Ты такой романтик, Волков, — со смешком произнес Сережа, и ему стало неловко, хотя это была совершенно обычная для него шутка.
— Да я пиздец, — непонятно сказал Олег. Сережа на него не посмотрел, а вместо этого продолжил зачем-то листать карты.
Выйти из детдома после отбоя летом было легче легкого. Входную дверь запирали на ключ, но замок был самый простой, и дубликат этого ключа давно уже сделали все, кто оказался для этого достаточно смелым и наглым. С внезапными ночными проверками к старшим не врывались, и надо было только пробраться к выходу тихо, не попасться на глаза никому из воспитателей, а выйдя на улицу, не разгуливать перед воротами, а сразу шмыгнуть за угол и там, с торца здания, перелезть через забор. Сережа с Олегом проделали все это быстро и привычно — было время, когда они часто выбирались на улицу ночью, просто пошататься по окрестностям, полупить глаза на обитателей ночного города и попугать друг друга, внезапно хватая за плечо в темной подворотне, хотя с тех пор это нарушение правил потеряло всю новизну и прелесть.
До кладбища они доехали на трамвае. Деньги были: во-первых, многие из тех, кто играл в Сережину игру, услышав слово «клад», не напрягали фантазию, а тупо прятали монеты — понемногу, конечно, по рублю или по два, но накопилось достаточно; во-вторых, гуляя по городу в поисках каких-нибудь съемок, они с Олегом как-то раз встретили мужика, которому надо было разгрузить и поднять в квартиру мебель, и мужик заплатил им за помощь целую пятихатку. Пятихатку они отложили про запас, на что-нибудь грандиозное, но ее существование давало больше простора в плане траты «свободных» средств, и они в один голос решили, что будет проще заплатить, чем бегать от контролеров и постоянно пересаживаться.
Когда они подошли к кладбищу, было еще светло. Белые ночи уже прошли, но и сейчас темнело поздно и совсем ненадолго. Сережа не знал, хорошо это или плохо. С одной стороны, при свете на кладбище не так страшно, а значит, не так интересно, с другой, они быстрее найдут нужное место и узнают наконец, что там спрятано. При мысли о том, что им придется рыть землю рядом с покойниками, по коже бегали щекотные мурашки. Сережа бросил быстрый взгляд на Олега и поймал себя на мысли о том, что ему хочется взять Олега за плечи и как-нибудь, ну, потормошить что ли, похлопать по спине, по щекам, поухмыляться в ответ на его ухмылку, словом, почувствовать, что Олег с ним на одной волне. Он бы так и сделал, он делал это раньше, а сейчас почему-то застеснялся, только время от времени сжимал зудящие от избытка энергии руки в кулаки или слегка подпрыгивал на очередном шаге.
Однако когда ворота главного входа оказались заперты, это немного охладило его пыл. Он подергал их и сказал:
— Перелезем?
— Лучше где-нибудь подальше, — Олег двинулся вправо. — Потом вернемся сюда.
Они перелезли сразу за поворотом, там, где с наружней стороны кладбища росло несколько берез, и потом вдоль забора вернулись к главному входу, предполагая, что инструкции записки нужно выполнять именно оттуда. Не говоря ни слова, они зашагали по широкой аллее, выложенной крупными квадратными плитами. Отчего-то на кладбище казалось темнее, чем на улице — или просто уже начало темнеть.
— Может, здесь бомжи ночуют, — нарушил молчание Сережа.
— Зачем бомжам ночевать на кладбище? Получше места не нашлось?
— Так люди еду приносят на могилы. Даже вино иногда. Поел и уснул.
— Да ну, бля, что ты несешь, — Олег указал рукой правее. — Вон ручей.
Сережа кивнул и не стал признаваться в том, что был бы рад, если бы на кладбище обнаружились бомжи, ну, или хоть какие-нибудь готы. Ему было жутко и хотелось повиснуть на плече у Олега, но этого делать было нельзя, а почему — он и сам не понимал. Нельзя, и все тут.
Перейдя ручей по короткому мостику, они преодолели еще метров пятьдесят и наконец свернули.
— Восемь людей, — напомнил Олег. — А с какой стороны?
— Слева? Ну, если Мария слева. Но можно с обеих посмотреть.
Некая Мария Вячеславовна Петрова нашлась рядом с Владимиром Геннадьевичем Петровым. По счету от поворота она, правда, была не девятой, не десятой, а аж пятнадцатой.
— Ну, не знаю, — сказал Олег. — Других Марий что-то нет. Может, все-таки не в главный вход надо было идти?
— Ой, да в пизду. Ебучий Козел. Но надо проверить.
— Надо, — согласился Олег, пробираясь между плотно расположенными оградками. — «У головы» — это ведь не прямо на могиле?
— Бля, надеюсь, что нет. Что там?
— Да не вижу ничего.
Олег наклонился, разглядывая землю и держа лопатку на отлете в вытянутой правой руке. Клад обычно старались прикрыть травой или листьями, но полностью замаскировать место, где недавно копали, было сложно.
— «У головы» — это может быть левее или правее, — сказал Олег. — Или вообще внутри ограды.
— Ну нет, — отозвался Сережа. — Нам что, всю ночь что ли землю рыть? Если не видно где, то и…
— Ах вы засранцы! — вдруг раздался вопль за Сережиной спиной. — Сучьи потрохи, ебаные гробокопатели!
Сережа быстро обернулся. На мосту через ручей стоял мужчина в длинной куртке и резиновых сапогах. В правой руке он держал грабли, в левой — какую-то неровную, изломанную и расширяющуюся к низу палку. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
— Да мы просто… — начал Сережа, и тут Олег, ужом скользнув между оградок, схватил его за руку и выпалил:
— Бежим!
И они побежали. Мужик, судя по топоту за спиной, тоже побежал, на ходу выкрикивая проклятия:
— Пиздюки малахольные! Ублюдки! Скоты поганые! Убью, ей-богу убью, поплатитесь, семь шкур спущу, скажу, что так и было! А ну, стоять, мудозвоны!
Дорожка, по которой они мчались, к счастью, вела к одному из боковых входов, который, конечно, тоже был заперт. Оказавшись у ворот, Сережа вцепился в прутья и поставил ногу на нижнюю перекладину. Олег схватил его под ребрами, толкая вперед и вверх, что скорее мешало, чем помогало, и шепча при этом:
— Давай, Серый, давай, скорее.
Глаза у страха были велики — когда они спрыгнули на асфальт за территорией кладбища, мужик до ворот еще не добежал. Однако Олег снова забормотал: «Быстрее, быстрее», и они снова побежали и остановились только через несколько кварталов, когда кладбище уже скрылось из виду. Сережа согнулся почти пополам, пытаясь отдышаться.
— Он за нами… не гнался уже, — выдавил он. — Чего бежали-то?
— У него ружье было, — сказал Олег.
— Сука. Настоящее?
— Откуда я знаю? Проверять что-то не хотелось. Ты как?
Олег хлопнул его по плечу. Сердце бешено стучало, но в голове было легко и пусто. Сережа ответил:
— Нормально. Ладно, надо понять, где мы, и пилить обратно. Козел, говнюк, бля, вот ты у меня получишь.
Но добраться до Козла у них вышло не сразу. Когда они, оказавшись наконец у детдома, открыли дверь и на цыпочках двинулись через холл, свет в зале зажегся и на них с довольным видом ухватившей добычу собаки воззрилась директриса Антонина Васильевна.
— Волков и Разумовский, — торжественно произнесла она. — Ну что? Опять за старое?
Лечь спать она им не позволила, а вместо этого заставила до самого утра драить полы на первом этаже, а потом подметать двор. Когда наступило время подъема, обоим было уже не до Козла. Они клевали носами на ступеньках крыльца, когда кто-то вдруг постучал Сережу по спине.
Сережа обернулся и едва не замахнулся метлой, однако это оказалась всего лишь Ксюша.
— А, — устало произнес он. — Привет. Ты чего?
Ксюша протянула ему блокнот. Сережа непонимающе вскинул брови, но блокнот взял, и они с Олегом прочитали: «Шкловский велел Козлову вас отправить на какое-нибудь кладбище. Сказал, что иначе Козлову повыбивает все зубы».
— А ты откуда знаешь? — спросил Олег.
Ксюша протянула руку за блокнотом и, получив его обратно, вытащила из кармана платья ручку и принялась быстро писать.
«Они разговаривали при мне. Думали, что я не понимаю».
— А ты по губам читаешь? — спросил Сережа. Ксюша кивнула и написала:
«Если говорят не быстро. Я не все поняла, но большую часть. Козлов сказал, что вы не купитесь, а Шкловский — чтоб он сделал так, чтобы купились, а то будет плохо. В смысле, Козлову. Тогда Козлов сказал, что попросит свою девушку написать ему нормальную загадку. А Шкловский обрадовался и сказал, что если Козлов не послушается, то его девушке тоже будет плохо».
— Пиздец, — сказал Сережа, и они втроем немного помолчали.
— Выходит, телка Козла настоящая, — наконец произнес Олег.
— Я Шкле устрою, — пообещал Сережа. — Этот мудак уже всех тут заебал.
— Слушай, — Олег посмотрел на Ксюшу. — Это не ты тюльпан в сквере под Лениным прятала?
Ксюша кивнула и насупилась.
— Надо было… — произнес Олег, и Сережа перебил его:
— Надо было тебе раньше начать участвовать. Никто нормальные загадки не пишет, а ты молодец.
Ксюша дернула уголком рта, все-таки не улыбнулась, пожала плечами и ушла, оставив их с Олегом вдвоем на крыльце.
***
Первым делом они потребовали у Ксюши показать, как на языке жестов будет «козел».
Конечно, они продолжали называть его так в лицо — но было особенно классно назвать его жестом, когда нельзя было сделать это напрямую, когда рядом торчала директриса или кто-то из воспитателей. Правда, не далее как вчера завуч, окинув Сережу взглядом бывалого чекиста, поинтересовалась, что это он такое изображает. Сережа, конечно, отбрехался, что у него, мол, зачесалось — но жест и правда был очень палевным: нужно было согнуть указательный и средний пальцы, изображая рога, и поднести ко лбу.
«Надо спросить Ксюшу, как будет «мудак», — показал Сережа, когда вечером они сидели в комнате. Пока что у него получалось кошмарно медленно: за несколько дней тренировок единственным, что они сумели запомнить, помимо «козла», был алфавит — да и то оба постоянно путались.
К концу первого дня Олег мрачно сообщил, что у него пальцы скрючило и больше, видимо, уже не раскрючит. Сережа, омерзительно гогоча, предложил ему купить парочку маленьких гантель, чтобы тренировать их. Олег шутку не оценил и напомнил, что с самого начала отказывался что-либо учить. Сережа вздохнул, а затем достал из кармана одолженную у Плужниковой зажигалку.
Он хотел пафосно, как какой-нибудь злодей в фильме, поджечь вырванный из азбуки глухонемых лист — но бензин в зажигалке, видимо, заканчивался: крохотный огонек тут же погас, и Сережа остался стоять, как дебил.
— Серый, ты чего? — ошарашено спросил Олег, и его пальцы сомкнулись вокруг запястья той руки, в которой Сережа держал зажигалку. — Бля, я просто имел в виду, что на сегодня устал уже.
— Надо сжечь это, — пояснил Сережа, — чтобы никто, кроме нас с тобой, не смог узнать, о чем мы говорим.
— А, — почему-то стушевался Олег. — Я думал, ты в смысле — гори оно к хуям.
— Я что, совсем идиот? — обиделся Сережа.
Тут он посмотрел на свою руку. Олег, до сих пор так и сжимавший его запястье, сразу отдернул пальцы.
— Ты чего так напрягся? — спросил он. — Словно я щас сожгу весь приют с воплями «Во имя Сатаны, конечно!».
— Да так, — ответил Олег. — Забей, устал просто.
Сережа пожал плечами, но допрашивать его не стал. Листок они так и не сожгли — скомкали, чтобы не выглядел чем-то важным, и запихнули в носок Олега. Сережа выразительно зажал нос, Олег пихнул его под ребра, Сережа пнул его в икру — и вроде бы повисшее между ними напряжение исчезло, но, выждав момент, когда Олег отвернется, Сережа дотронулся до своей руки там, где ее коснулись пальцы Олега, — кожа до сих пор казалась теплой.
«И еблан», — показал в ответ Олег, и Сережа наконец вынырнул из воспоминаний. — «А то пиздец долго».
«Надо слова учить».
Олег кивнул, Сережа уселся поудобнее, поджав ноги под себя, и добавил:
«Сможем обсуждать коварные планы при всех. И никто не догадается».
На это у него ушло, наверное, несколько минут — и при попытке показать букву «я» пальцы неприятно хрустнули.
Дверь хлопнула, и на кровать Козла шлепнулась потертая спортивная сумка, а затем и сам Козел. Он вытянулся во весь рост, чуть не испачкав серо-голубой пододеяльник подошвой ботинка, и устало сказал:
— Вот дерьмо, а.
Сережа быстро приложил ко лбу сложенные пальцы и фыркнул. Олег повернул голову в сторону Козла и спросил:
— Что, говнарша твоя тебя бросила? Узнала, что ты не любишь Арию, а еще у тебя изо рта воняет?
— Слыш, Волков! — завопил Козел. — Ты че, опух?! В ебало хочешь?!
— Я бы дал в ебало тебе, — хмыкнул Олег, — но, боюсь, мой кулак будет смердить от твоих зубов.
Сережа закатил глаза и спросил:
— Ну а что тогда дерьмо, если не бросила?
Козел перевернулся на живот и, приподнявшись на локтях, затараторил:
— Да она меня тут на концерт потащила какой-то сраной группы. Я на группу эту срал и ссал, но он бесплатный был, и Дашка обещала в сортире клуба позажиматься, ну, вы понимаете.
Сережа изобразил на лице скептическое выражение, но Козел, не заметив этого, продолжил:
— Только не обломилось мне от нее нихуя. Дашка-то всегда готова, а вот в туалет как ни сунься, везде толпа — что в мужском, что у телок. Зато когда она отошла, я Верку встретил, бывшую мою.
— Да ты прям завидный жених, — сказал Сережа и показал Олегу: «Пиздит».
— Я с ней недолго встречался, так, пару раз тусовались вместе. А тут увидел ее — и, блин, у меня просто челюсть отвисла.
— Дай угадаю, — произнес Олег. — Затем вернулась твоя говнарша и учинила тебе скандал.
— Вот и нет, — буркнул Козел. — Ничего она не учинила и даже не заподозрила. Но сегодня мне Верка предложила встретиться. Ну я и…
— Понесся, радостно стуча копытами, — закончил за него Сережа. — Слушай, а эта твоя Верка тоже ненастоящая?
Козел уселся на кровати и обличительно ткнул в него пальцем.
— Ты просто завидуешь, — заявил он.
— Ну да, — ответил за Сережу Олег. — Нас ведь хлебом не корми, дай какой стремной жирухе присунуть.
— Да вам даже проститутка с трассы Пенза-Копейск не даст. Друг другу присуньте, хоть узнаете, каково это.
— Ну все, ты ща огребешь.
Олег начал подниматься, но Сережа опередил его, подняв с пола кроссовок, и замахнулся, делая вид, что вот-вот швырнет его в Козла. Козел пригнулся, закрыв голову руками, Сережа довольно заржал, а Олег, вздохнув, уселся обратно.
Ксюша, конечно, показала им, как будет «мудак» — но только после того, как они стырили для нее булочку из столовки. Сережа предлагал отдать свою, но от его булки Ксюша гордо отказалась — поэтому Олег отвлек Пашу Удальцова, а Сережа по-тихому запихнул булочку в карман толстовки. За «пиздец» она захотела посмотреть «Зену» по телеку. «Зена» шла в пятницу вечером, но им удалось договориться почти со всеми, кто обычно торчал в это время в зале. Однако когда они спустились, их ждал неприятный сюрприз в виде возлежащего на диване Шкли. Ксюша еле слышно вздохнула, плечи ее разочарованно поникли. Сережа сжал ее локоть и громко сказал:
— Ну че, Шкля, закончилась жизнь молодая?
— Че? — спросил Шкля, не отрываясь от телека, где крутили какой-то клип.
— Через плечо. Менты за тобой приехали. Сашка, который на турниках тусует, рассказал мамке, что ты у него карманные деньги отбираешь, ну она и обратилась куда надо. Шестнадцать лет, уголовная ответственность, журавли летят над нашей зоной.
— На твоем месте я бы уже щас пошел в столовку и попросил бы у Валентины пару батонов, — поддержал его Олег.
Шкля, закряхтев, сел, посмотрел на них, пошлепал губами, как рыба, вытащенная на сушу.
— Нахуя? — спросил он.
— Совсем дебил что ли? — сказал Олег. — Сухари сушить.
Шкля выругался себе под нос, соскочил с дивана, чуть не упал, запутавшись в собственных ногах, и бросился на улицу. Сережа торжествующе уселся на диван и потер руки.
— Вот бы его реально замели, — произнес он, повернув голову в сторону Ксюши — так, чтобы она могла понять его слова.
«Или хотя бы побили», — показала она.
— Да он сразу жаловаться побежит, — сказал Олег. — И нам же и влетит.
«Можно заплатить кому-то, чтобы сделал это за нас».
— Жаль, у нас бабла нет, — Сережа вздохнул. — Как заработаю много денег, обязательно найму какого-нибудь бугая, чтобы его отпиздил.
Когда они спросили, как будет «хуй», Ксюша задумчиво окинула их взглядом с ног до головы и потребовала, чтобы Олег заплел Сереже косички.
— Чего? — спросил Сережа у Олега. Тот изумленно вытаращился сперва на Ксюшу, потом на него и пожал плечами.
— Мы что-то не разобрали, — сказал Олег. — Напиши, пожалуйста.
Ксюша зыркнула на них, достала блокнот и ручку — она всегда носила их с собой, — что-то быстро начеркала и сунула блокнот Олегу под нос. Сережа тут же полез смотреть ему через плечо, но в этот момент Олег поднял голову, поворачиваясь к нему, и они стукнулись лбами.
— Бля, — процедил Сережа, потирая ушиб. — Это что, кармическая ответка за Шклю?
Затем он все-таки заглянул в блокнот. Что ж, разобрали они правильно.
— Я, конечно, не против, — сказал Сережа, когда они с Олегом сидели вдвоем на уже привычной кровати Шкли. — Но это странно. В смысле, в чем прикол ей на такое смотреть? Я вот не хочу смотреть, как бабы друг другу волосы заплетают.
— Так они все время их заплетают, — заметил Олег. — Может, фишка в том, что нужно что-то необычное.
— М-м. Типа должно быть интересно смотреть, как телки в футбол играют? Или в приставку? Пиздятся? О! Можно устроить бабский бойцовский клуб!
— Да дался тебе этот бойцовский клуб.
— Люди часто спрашивают меня, — Сережа попытался придать себе максимально загадочный вид, — знаю ли я Сергея Разумовского.
— Я вот знаю, — вздохнул Олег, — и иногда жалею об этом.
— Эй! — возмутился Сережа. — Нихуя себе лучший друг!
Развернувшись, он поднял сжатую в кулак правую руку, собираясь ткнуть Олега в плечо, однако Олег ее перехватил, победно ухмыляясь. Сережа занес левую, но Олег поймал и ее тоже, а потом принялся выкручивать обе, тянуть вперед и влево, похоже, пытаясь повалить его на бок. Сережа поднял колено, чтобы пихнуть его под ребра, Олег, уворачиваясь, невольно ослабил хватку, перестал тянуть, и не ожидавший этого Сережа таки упал спиной на кровать — а Олег упал на него сверху, потому что Сережины пальцы как-то машинально вцепились в его футболку. А потом случилось нечто странное. В голове стало мутно, черты лица Олега от близости расплылись перед глазами. Сережа глубоко вдохнул, хотя дышать было трудно, и его сердце стукнуло в грудную клетку громко, словно набат, отчаянный тревожный сигнал. Олег подвинулся, как будто слезая с него, но не слез, а дышать стало еще труднее. Промелькнула мысль: жалко, что в таком положении не покажешь на пальцах, потому что сказать это вслух невозможно — только вот что сказать?
— Я смотрю, вы смирились, — раздался голос Козла. — Что вам бабы не дают.
Олег наконец-то откатился в сторону, и Сережа, приподнявшись на локтях, сказал:
— У нас тут бойцовский клуб.
— И ты только что нарушил его первое правило, — заметил Олег.
— А у меня первое правило клуба — должен о нем рассказать!
Козел скептически хмыкнул, но больше ничего на удивление не добавил.
— Ты че такой грустный? — поинтересовался Сережа. — Хуй сосал невкусный?
— Тебе, блядь, все хуи вкусные зато. Да сука. Мы с Веркой сходили в кино — последний ряд, хуе-мае. А на выходе встретили Дашку. И я уже ждал, что щас будет скандал, визг, сопли, ну, все такое. А в итоге мы еще полчаса шлялись по Невскому, и Дашка с Веркой обсуждали своих преподов. Потому что они, оказывается, в одной шараге учатся, только на разных факультетах.
Пиздит, подумал Сережа. Если уж Козлу и выпал один шанс на миллион и на него клюнула первокурсница, то в существование аж двух просто невозможно было поверить. Тем более в то, что они как-то нашли общий язык. Гораздо вероятнее, что на самом деле Верка была просто знакомой Козла — вот и обрадовалась возможности поговорить с кем-то, кто не он.
Олег все-таки заплел Сереже косички, когда они втроем сидели в Михайловском саду — и Сережа начал подозревать, что Ксюше просто захотелось над ними поиздеваться. Сравнение с бойцовским клубом оказалось говно говном: любая девчонка дралась лучше, чем Олег делал что-либо с волосами. Он то тянул пряди куда-то в сторону, то дергал слишком сильно, то зависал чуть ли не на несколько минут, пытаясь понять, что делать дальше. Периодически Сереже все это надоедало настолько, что он начинал крутить головой по сторонам, и тогда Олег обхватывал его голову ладонями в районе висков и поворачивал — и это почему-то напоминало Сереже то, как в боевиках ломают позвоночник. Ксюша не слишком помогала — в том плане, что она просто сидела рядом, вертела в пальцах цветок, который Сережа сорвал ей с клумбы, за что тут же был обруган какой-то бабкой, и на все вопросы Олега беззаботно пожимала плечами. Сережа так и не понял, откуда у нее взялось желание на это посмотреть.
— Бля, Волков, — недовольно протянул он, когда Олег наконец закончил и Ксюша протянула ему карманное зеркальце. — Я думал, я буду похож на скандинавского викинга. А похож на какого-то сраного хиппаря.
— Да иди ты в жопу, — оскорбился Олег. — Я тебе че, парикмахер?
— Мог бы хоть постараться.
— Я старался. Сам бы попробовал, небось еще хуже бы вышло.
Сережа с ним не согласился, но доказывать это не имел никакого желания — тем более доказывать было не на ком. Ксюша подпускать его к своим волосам категорически отказалась, а у самого Олега волосы были слишком короткими, чтобы на них что-то изобразить.
Примерно неделю после этого они проводили время как обычно: шлялись по городу, играли в футбол — Ксюша в игре не участвовала, но неизменно наблюдала, — смотрели телек. Козел все так же разрывался между двумя своими козлихами, Шкля на удивление попритих и даже не полез в драку, узнав, что с ментами Сережа его обманул. Возможно, и впрямь прикинул свои перспективы и зассал. В воскресенье они с Ксюшей и несколькими ребятами со своего года сходили в кино, в кои-то веки на вечерний сеанс — а в понедельник утром Ксюша была как в воду опущенная. Сережа с Олегом пытались расшевелить ее, выяснить, что случилось, но она молчала почти целый день — и только вечером, когда они втроем сидели на лавке во дворе, сказала:
«Олег, у меня к тебе просьба. Она странная. Но это очень важно для меня».
«Тебе», «она» и «важно» Ксюша показала жестами, а не по буквам — эти слова они уже успели выучить. Сережа сглотнул и с удвоенной силой принялся отколупывать с лавки рассохшуюся краску. Олег, у меня просьба — значит ли это, что его самого Ксюшина просьба не касается? Должен ли он уйти? Олег сказал:
— Конечно. Что случилось?
«Ты должен пойти на свидание с Сафроновой».
— Чего? — недоуменно спросил Сережа, прежде чем Олег как-то среагировал. — С Аней? Нахуя? Это она тебя попросила?
«Это должно быть очень плохое свидание. Для нее».
— Да в смысле? — Олег, кажется, тоже ничего не понимал. — Зачем ей это?
«Не ей. А мне».
Сафронова была с ними в кино — но Сережа не заметил, чтобы они с Ксюшей ссорились. С другой стороны, он и не наблюдал за ними все время. Если бы он увидел, как Сафронова наезжает на Ксюшу, или что еще она могла сделать, то обязательно вмешался бы.
— Давай мы с ней поговорим? — предложил он. — Объясним, че к чему.
«Нет. Я не хочу, чтобы все считали, что я не могу за себя постоять».
Тем не менее, подумал Сережа, ты хочешь сделать ей больно. Он понимал ее, на самом деле — понимал лучше, чем ей казалось, и лучше, чем ему самому бы хотелось: первые годы в детдоме у него одинаково плохо получалось как драться, так и участвовать в словесных перепалках. А потом появился Олег, который так и рвался защищать его — и это было еще хуже, потому что от этого Сережа чувствовал себя еще более никчемным.
Хорошо, что то время прошло.
— Ну, — сказал Олег. — Наверное, я мог бы позвать ее на свидание и не прийти.
Ксюша недовольно наморщила нос.
«Слишком мелко. Ты можешь потом всем рассказать, что когда она целуется, то хрюкает. И что у нее изо рта воняет».
Олег закашлялся.
— Тебе не кажется, что это чересчур? Ладно позвать ее на свидание — но еще и сосаться с ней? Да она мне даже не нравится!
— Может, просто подкинем ей что-нибудь в рюкзак? — предложил Сережа. — Дохлую лягушку, например, или крысу. Или вещи краской зальем.
«Это не то».
Челюсть Олега напряглась, брови нахмурились, а затем, видимо, все же приняв решение, он сказал:
— Нет.
«Понятно», — ответила Ксюша и отвернулась. Олег потянулся сжать ее плечо, но она резко сбросила ладонь, даже не взглянув на него.
— Ксюш, — произнес Олег.
— Она тебя не слышит, — сказал Сережа. Он неожиданно почувствовал, как становится душно — хотя вечер стоял прохладный, — и как к горлу подбирается тошнота. Он представил: сейчас Олег говорит — что ты, Ксюш, да мне, в принципе, не сложно. Сережа с трудом сглотнул и с трудом удержался от того, чтобы схватить его за руку, сказать — что ты делаешь, нахуя тебе куда-то звать Сафронову.
Но Олег вздохнул, поднялся и сказал:
— Пойдем. Лучше ее сейчас не трогать.
Сережа поплелся за ним. Горький ком в горле не хотел рассасываться, желудок сводило, как перед походом к стоматологу. Почему его вообще это волновало? Не из-за хуевости такого поступка же. Олег имел право приглашать на свидания кого угодно, и, говоря откровенно, то, что он не делал этого до сих пор, объяснялось, наверное, только тем, что все их знакомые бабы были… ну, такие себе.
— В гробу я видал эту Сафронову, — буркнул Олег перед тем, как они вошли в комнату. — Еще я на свидания никого не таскал.
«Нужно выяснить, что именно сделала Сафронова», — показал Сережа, когда они оба собрались спать. — «И из этого исходить».
Олег кивнул, но ничего не ответил.
На завтраке Ксюшу они не видели, как и на обеде — но часа в три она сама пришла к ним в комнату, и грустной она больше не выглядела.
«Вы были правы», — показала она. — «Я разобралась сама, и это гораздо круче. Я рада, что она знает теперь, что это я».
— Ты пригласила Сафронову на свидание, а потом кинула? — ляпнул Сережа.
«Придурок. Я перерыла ее вещи и оставила записку, что одна из этих вещей побывала в трусах у бомжихи с герпесом, и Сафронова может попробовать угадать, какая именно».
— Фу, — они с Олегом синхронно скривились. — Ты реально, ну… с бомжихой?
Ксюша хихикнула.
«Конечно, нет. Но она об этом не знает».
— У тебя не будет проблем? — спросил Олег. Лицо Ксюши осталось таким же беззаботным.
«Может быть. Но теперь я больше не чувствую себя беспомощной».
— Если что, ты всегда можешь рассчитывать на нас, — произнес Сережа.
Ее лицо тронула чуть заметная улыбка, а затем она положила ладонь ему на плечо.
«Я знаю. Но вы не будете рядом все время, и это нормально. Я должна научиться справляться сама, и я этого хочу».
***
Последние августовские деньки выдались дождливыми, но на самом исходе лета дождь наконец прекратился. Ближе к вечеру даже выглянуло солнце — опалило городские крыши рыжим огнем, полюбовалось своим отражением в окнах, на какие-то полчаса превратило дождевые капли на траве в бриллианты, а потом закатилось. Сквер быстро окутывали сумерки. На улице зажегся фонарь, но он был слишком далеко и светил тускло, едва золотя листья только ближайших к дороге деревьев. В сквере фонари тоже были, однако большая часть не работала уже давно. Почему-то Сереже казалось, что так даже лучше, особенно сегодня.
Они сидели на скамейке в том самом сквере, где в июле искали спрятанный Ксюшей тюльпан. Гипсового Ленина, под которым она его тогда закопала, можно было разглядеть сквозь листву впереди, но только если знать, что он там стоит, потому что деревья росли довольно плотно. Сама скамейка находилась в стороне от дорожек, в закутке, и тоже была скрыта от чужих глаз высокими кустами, поэтому считалась самой козырной и обычно была занята, но этим вечером им повезло — то ли из-за того, что в последний день лета у всех нашлись другие дела, то ли просто из-за дождя.
Из-за того же дождя скамейка была мокрой, и Олег расстелил на ней свою куртку. Сережа куртку не взял и собрался было сбегать до приюта, но Олег сказал: да ладно, уместимся. Они не уместились так, чтобы постоянно не касаться друг друга плечами, но предлагать во второй раз Сереже было уже неловко. И вообще, ему было как-то не по себе. Впрочем, наверное, причина заключалась лишь в том, что лето подходило к концу.
— Зато мы его не проебали, — сказал он себе под нос.
— Что? — переспросил Олег.
— Ну, помнишь, как говорили, что нельзя проебать это лето? По-моему, все нормально вышло.
— Мы что, итоги типа подводим?
— Как бы сейчас самое время.
— Ну хорошо, — Олег скрестил руки на груди, толкнув Сережу локтем. — Для начала, эти истории с телевидением.
— Было забавно. Интересно, у нас появились свои фанаты?
— Постоянные зрители местных новостей? Такие вообще существуют?
— Не все так равнодушны к жизни родного города, как ты.
— Это я равнодушен? Между прочим, те деревья на Декабристов так ведь и не вырубили. В этом и наша заслуга есть.
— Конечно, — согласился Сережа. — Мы тогда все очень правильно сказали. А еще наше вмешательство разозлило местных, и они вложили эту злость в борьбу.
— Злость в борьбу оператор вложил, который меня отпиздил.
Сережа хихикнул, вспоминая, как Олег, сидя на его кровати, белыми от холода пальцами прижимал к глазу стакан и как у него самого от сочувствия и бессилия болели колени. Колени свело и сейчас, и он немного размял их руками, говоря при этом:
— Не суди его строго. Он пытался меня спасти.
— Благими намерениями, — проворчал Олег, вдруг начав ерзать и снова его толкая. — Чтоб всякие мудаки еще лезли тебя спасать. Это вообще не их дело.
Сереже в голову ударила кровь, пришлось даже прикрыть глаза, потому что все вокруг поплыло. Ему не понравилось, как это прозвучало, но почему-то хотелось услышать это еще раз. Может быть, немного другими словами. Может быть, совсем другими словами. Может быть, все равно какими словами, но тем же тоном.
— Да ладно, — произнес он, с трудом соображая. — Тебе та история даже на пользу вышла. Все теперь думают, что ты гроза местных гопарей.
— Угу. Хорошо, что Шкля меня на стрелки еще не зовет.
— О, — Сережа развернулся вполоборота к нему. — Куда бы ты скорее пошел, на стрелку со Шклей или на свидание с Сафроновой?
— Бля, да я бы лучше на то кладбище еще раз пошел, где нас сторож чуть не подстрелил.
— Ой, да не ружье это было. Палка просто такая.
— Тебе сейчас это кажется. Я сразу понял, что ружье.
— Да ничего не ружье.
— Ружье.
— Не ружье.
— Ружье.
— Замолчи.
Сережа в раздражении поднял руку и не задумываясь приложил ее к Олеговым губам. Олег посмотрел поверх его пальцев таким диким взглядом, что он тут же убрал ладонь и сказал:
— Извини.
Олег не ответил. Что-то не клеилось, и это происходило уже не впервые. Последние пару недель это случалось постоянно: они разговаривали, шутили и смеялись, спорили и злились, а потом с разбегу натыкались на что-то — неудачную фразу, неловкий жест, странный взгляд — и не знали, что делать дальше. Может быть, так и рушатся дружбы? При этой мысли Сережу затошнило.
Олег откашлялся и сказал:
— Ружье.
— Ну ружье, — сдался Сережа, сгибаясь пополам и обхватывая себя руками.
— Ты чего? — спросил Олег.
— Да ничего. Живот болит.
— Может, к медсестре сходим? Хочешь, я один схожу, попрошу тебе какую-нибудь таблетку?
— Да забей, прошло уже, — Сережа выпрямился и немного отодвинулся от Олега, стараясь сделать это незаметно. — Короче. Это все было весело, но вот язык жестов мы реально выучили не зря. На уроках точно пригодится, да и вообще по жизни когда-нибудь наверняка.
— Да блин, выучили. Я до сих пор половину букв перезабываю каждый день. А слов мы совсем мало знаем.
— Ничего, Ксюха нам покажет еще. Если не будет опять выдвигать какие-нибудь безумные требования про косички и свидания.
— А что? У меня во второй раз косички лучше получатся. Если ты расчешешься сначала.
— Иди нахуй.
— А про свидания она поняла.
Сережа молча сглотнул. Ему хотелось спросить: а если бы это была не Сафронова? Если бы это была Ленка Рыжова с ее сиськами или Вика Голованова, про которую в домике на детской площадке написано, что она даст за чупа-чупс? Пошел ли бы тогда Олег на это свидание и выполнил ли бы потом Ксюшины просьбы наговорить гадостей — или вообще забыл бы и про Ксюшу, и про язык жестов, и про все, что было этим летом?
Хотя что такого было этим летом?
— Я думаю, щас школа начнется, — сказал Олег, так и не дождавшись от него ответа, — и она будет у тебя только домашку по алгебре просить.
— Ну, этого добра у меня навалом. Я и в физике неплох. И в английском. Даже сочинения писать могу. Как я провел лето.
— Мы такие сочинения в последний раз лет пять назад писали.
— А жаль, мне есть, что рассказать.
— Мне тоже.
Это прозвучало угрожающе, словно Сережа летом сотворил какую-то лютую хуйню, и Олег ему пытался на это намекнуть. Вообще, может, он и правда что-то сделал и не заметил, и отсюда все новые странности в их общении? Олег то разговаривал нормально, то как будто сердился, и эти переходы невозможно было отследить. Сережа твердо решил выяснить все сейчас же. Решил — и не смог.
— А больше всего в итоге Козлу есть что рассказать, — произнес он. — Там целый любовный эпос, блядь. Ромео и Джульетта и Джульетта. Только цензура не пропустит.
— Ты ему веришь что ли?
— А зачем ему такое выдумывать? Его бывшая и новая телки обе его кинули и решили друг с другом ебаться — чем тут хвастаться-то?
— Ну, — Олег пожал плечами. — Я просто типа, ну, не знал раньше никаких лесбиянок.
— А ты и этих не знаешь. Нет, ну, может, конечно, у Козла дохуя богатое воображение, и они обе существуют только у него в голове и там трахаются одному ему на радость. Тогда мы на его счет ошибались, не такой уж он и тупой. Еще станет популярным автором эротических романов. А может, они ему напиздели, что трахаются, чисто по приколу, а он поверил, потому что все-таки тупой. А они решили, пусть уж лучше все думают, что они друг с другом трахаются, чем с Козлом.
— Слушай, ты можешь, м… Не говорить так много этого… Давай сменим тему, короче?
Сережа покосился на Олега. Тот смотрел вперед, как будто прищурившись, словно старался разглядеть Ленина за листьями, хотя разглядеть Ленина было уже невозможно, потому что стало совсем темно. Совсем темно, значит, пора возвращаться, скоро отбой, скоро осень, а он так ничего и не выяснил, как самый последний трус. Как Козел какой-нибудь. Сережа набрал воздуха в грудь, нервно вытер ребром ладони нос, решительно повернулся к Олегу, упираясь коленкой ему в бедро, и сказал:
— Давай. Я хотел спросить кое-что.
— А? — отозвался Олег, не глядя на него.
— Ты на меня злишься за что-то? Типа, если я что-то сделал, я извинюсь, я не гордый. Скажи только, за что извиняться.
— Ты это о чем?
— Ты меня спрашиваешь?
— А здесь кто-то еще есть?
— Вот, ты опять это делаешь! — возмутился Сережа. — Это хуйня какая-то.
— Это не хуйня.
— В смысле?
— Это важная вещь.
— Что. Блядь. За вещь, — процедил Сережа, надеясь, что в его голос не просачивается весь тот ужас, который он чувствовал внутри. Наверное, он и вправду натворил нечто кошмарное.
— Ты меня будешь ненавидеть.
— Ты охуел? Ты мой лучший друг как бы.
— В этом и проблема.
— Я щас уйду, — пригрозил Сережа, конечно, не собираясь никуда уходить.
— Ладно. Ты ничего не сделал, и я на тебя не злюсь.
— Ну зашибись.
Сережа отвернулся от него и откинулся назад, даже не обратив внимания на боль от удара о спинку скамейки, настолько силен был его гнев.
— Просто мне становится уже немного все равно, даже если ты будешь меня ненавидеть, — сказал Олег.
— Дебил, за что мне тебя ненавидеть?
— Ага. Сейчас я говорю: вот за что, — и мы…
— И мы?
— И мы…
— Не проебываем это лето?
Пальцы Олега легли на его шею, собрали в горсть ворот его футболки. Сережа закрыл глаза, но потом открыл и нырнул в поцелуй одним махом, как в холодную воду. Никакого медленного сближения, никакого дыхания на губах, никаких мечущихся по пылающему лицу взглядов — Олег не дал ему даже глотка воздуха. Он целовался отчаянно и грубо, как будто и впрямь ожидал, что в следующую секунду Сережа оттолкнет его, а в секунду за этим действительно возненавидит. Сережа обхватил его за шею, вцепился в его волосы, чувствуя, как рука Олега в ответ, словно не зная, за что взяться, то сдергивает резинку с его хвоста, то забирается под футболку, то просто жарко и плотно держит под затылком. Вторая пыталась его обнять, но ей мешала спинка скамейки, от которой Сережа не мог оторваться, потому что Олег же и прижимал его к ней. Как в тот раз, когда они подрались из-за бойцовского клуба… Да нет, не из-за бойцовского клуба — и не подрались. В голове закружились воспоминания обо всех тех моментах, когда они касались друг друга — не касались друг друга — касались и в страхе отступали, и оказалось, что таких моментов было ужасно много, и подумать только: каждый мог бы превратиться вот в это. Но лучше поздно, чем никогда. Олег отстранился, сдавленно охнул и сказал:
— Неудобно на скамейке, как они все это делают?
— Без понятия, — ответил Сережа. Ему тоже хотелось не сидеть боком, а прижаться всем телом, и чтобы не мешали колени. — Наверное, им всем это не надо так, как нам.
— Мы что, особенные какие-то?
Сережа фыркнул, погладил его по щеке и наконец-то посмотрел ему в глаза. Он раньше не обращал внимания, какие у Олега красивые глаза: неожиданно светлые, почти прозрачные, островки спокойствия на лице, которое от избытка чувств складывалось в гримасы.
— Да, — ответил он уже без улыбки. — Конечно, мы особенные.
Олег тоже посерьезнел и ткнулся лбом в его лоб, толкнул носом нос, а потом их губы встретились снова, гораздо медленней и мягче, и новый поцелуй потек, словно густой мед, и Сережа думал: особенные, и каждый миг у нас будет особенным, каждый день будет не таким, как другие, каждое слово в этом сочинении будет важным, а само сочинение будет писаться так долго, как мы того захотим. Закончилось лето, но мы не закончимся никогда.